Я услышала в свой адрес, что мы сами звали Россию, сами виноваты

Спасибо, что все-таки решили с нами поговорить. Когда я увидела ваш комментарий [в чате “ Службы поддержки”] и стала вам писать, я заметила, что мы с вами пытались созвониться еще несколько месяцев назад…

Ну, как бы я с психологами никогда не работала, честно говоря. У меня когда выливается, тогда я уже пишу, а вообще стараюсь это не вспоминать, потому что так как-то стараюсь не углубляться вот в эту тему.

Вы имеете в виду, не вспоминать о войне, о происходящем?

Ну, да, скажем так, о пережитом.

Но тем не менее вы согласились поговорить с нами.

Да.

То есть вы готовы на какое-то время вернуться в это воспоминание сейчас? [...] Если я правильно понимаю, вы знаете о войне не понаслышке еще с 2014 года. То есть для вас война началась не в феврале [20]22-го,

Да.

как для многих украинцев, а еще раньше?

Да, наш город был оккупирован, но его потом Украина освободила, потому мы, скажем так, успели только немножко напугаться.

Скажите, пожалуйста, где вы жили?

Мы с Северодонецка, это Луганская область. Получается, что они зашли в мае [ 20]14-го года, как раз у нас был День города, ну, День города уже был при них. И потом их вывели, по-моему, в августе. И мы приехали, мы выезжали, я выезжала с ребенком Харьков, и мы вернулись под первое сентября домой.

К сожалению, вас очень плохо слышно. Может быть, у вас есть возможность, может быть, громче говорить или ближе к микрофону?

Это, может, в наушниках какое-то…

Да, вероятно, без наушников будет лучше, если есть такая возможность.

Ало? Ало?

Да, вот так прекрасно слышно.

Да, хорошо, хорошо, значит, будем так.

Вы выезжали из своего города в Харьков?

Да, у меня на тот момент был полуторагодовалый ребенок. Я занималась ребенком, у него генетическое заболевание, с животом у нас проблемы. Мы как раз тогда планировали, точнее все врачи говорили, что то к полугоду будет лучше, то к году. После года лучше не стало. Как раз год ему под Новый год был в [20]14-м году, и я как раз планировала поехать в Луганск на обследование – то ли [в] Луганск, то ли [в] Харьков. Ну, вот началась эта вся заваруха, пока собиралась – думала, все проще-проще будет, может быть, как-то рассосется, а оно все хуже и хуже. И я буквально, наверное, в мае выезжала в Луганск, я ездила к врачу каждый месяц за лекарствами, за назначениями. А 15-16 июня мы выехали в Харьков. Я для самоуспокоения [говорила, это было как на обследование, что], но по факту уезжали очень многие, потому что не было ни воды, ни всего остального. Наш город особо тогда не бомбили, только по окраинам прилетало – как говорили “сепаратисты попугали”, – а Лисичанску досталось. Это соседний город. Ну, конечно, не так, как сейчас, это все было лайт-вариант. И мы пересиживали в Харькове, заодно и обследовались по поводу наших проблем.

Сколько вы провели там времени, в Харькове?

Ну, фактически два с половиной месяца лета. Я не помню, какого числа наc освободили, правда. Мы все равно ждали ж диагноз. То ли в середине июля, то ли в середине августа город освободили, постепенно все наладилось, все вернулись, и жизнь наладилась, и мы в принципе жили. Да, мы были прифронтовым городом, но тем не менее была Украина, были законы. Слава богу, как говорится, первый раз нас пронесло.

Как тогда в Харькове относились к вам, как к людям из пострадавшего региона?

Мы были в таком, не очень благополучном старом районе. Он называется Новые дома, но по факту это старый район. Скажем так, не очень относились – ну, кто как. Я лично особо не распространялась [откуда мы], но приезжала немножко мне помогать моя мама, а знаете ж, старикам сильно рот не откроешь ( примечание – вероятно, И были конфликты, героиня оговорилась и сказала “не откроешь” вместо “не закроешь”). на моего ребенка нападали, девочка пыталась его стукнуть постарше, я пыталась защитить. И услышала в свой адрес, что вот звали Россию, сами виноваты, вы сами звали. Естественно, что я ничего не отвечала, потому что их много, я одна. Но по факту в Харькове началось гораздо раньше, чем в Луганске, и простые люди в этом плане ничего не решали. Никто тут у нас не держал под подушкой ни флаги Евросоюза, ни флаги России, никто не ходил и не махал. Это были привозные автобусы с Воронежа, которые приехали к нам в город, покричали, записали видео и уехали, с пропитыми рожами, я извиняюсь – конечно, я не знаю, кто вы там по национальности.

Вы имеете в виду, покричали, что… “

Рос-си-я, Рос-си-я". Помахали, покричали, все знали, где эти автобусы останавливались. Ну, конечно, может быть, кто-то из местных и поддерживал, я имею в виду, в душе. Естественно, что мы жили близко возле России, все считали, что это братская страна, и так далее. Но я никогда не стремилась ни в Россию, ни в Европу. Я себе жила, я себе работала, меня вполне себе все устраивало. Кому надо было, тот бы выезжал, куда хотел.

Правильно ли я понимаю, что вы вернулись, потому что закончилось лечение? Или это было связано с тем, что город освободили?

Ну, да, мы получили диагноз, и заодно в городе все успокоилось. Я, кстати, работала. Я работала с 8 месяцев ребенка. У меня такая работа, что я могу свою нагрузку регулировать. Я старалась не сидеть [дома], потому что очень уж сложно сидеть среди всех этих диагнозов, болячек, всего остального. Муж меня поддержал. И я немножко выходила на работу, поэтому к сентябрю я, конечно, вернулась. Я учитель.

У вас не было тогда мысли уехать? С: Дело в том, что, да, понятно, мы все это понимали, но у нас ребенок поздний, и когда я была беременная, муж получил сложный диагноз. У него онкология, у него удалили половину кишечника, сейчас нам предстоит 1 марта еще одна операция. И здоровья уже не было. Не знаю, чего мы ждали. Многие уезжали, конечно. Уехала моя кума, уехала мужа сестра. Люди уезжали, но тем не менее из Луганска очень много приехало, поэтому город жил-процветал. Мы не видели вот этого, что… Вы имеете в виду, к вам из Луганска приехали в город?

Да-да, наш город принял очень много переселенцев. Наверное, основную массу принял наш город, так, как сейчас принял Днепр. Люди не хотят уезжать далеко, люди думают, что раз-два, и все это наладится, и мы вернемся. И мы были таким перевалочным пунктом, для многих стали вторым домом, для многих луганчан.

В чате [“Службы поддержки”] вы писали о том, что несмотря на то, что ваш отъезд на лечение, я так понимаю, был относительно плановым, вы все равно собирались в панике, в спешке и даже не взяли нужные вещи.

В [20]14-м году?

Если я не ошибаюсь, то да, вы писали, что очки, по-моему, или это уже…

Нет-нет, в [20]14-м было это все гораздо спокойнее, вплоть до того, что мы могли позволить себе заказать такси, и мы на машине отвезли ребенка в Харьков. Ну как спокойно? Естественно, что были проверки, и помню, перед Харьковом очень сильно проверяли. Единственное, что я не выходила из машины. Мужа вывели, проверяли, что-то там прощупывали, пальца смотрели. У нас спрашивали, что в машине. А у нас он [ребенок] был на питании детском, такое специализированное, и, конечно, было интересно, что это за банки мы везем в таком количестве. И назад была интересная история, когда мы уже возвращались. Тоже были блок-посты, и мы подъезжаем к блок-посту, а у меня ребенок: «Какать». Мы тут достаем этот горшок, к нам подходит военный, красивый, помню, высокий такой, строгий, такое лицо серьезное. Смотрит в окно и [говорит]: «Проезжайте». А мы там на горшке – в общем, и смех, и грех.

Пропустил?

Да-да, не проверил – ну, там видно. Поэтому, ну, как бы да, но все равно страшно было. Тогда у меня муж оставался. Я вывезла ребенка, а муж оставался, он еще и работал. То есть в [20]14-м году было как-то более или менее.

Вы сказали, что из Луганска много приехало беженцев, а раз-таки в вашем городе какое было к ним отношение? Вы говорили до этого, как в Харькове к вам относились, а обратная реакция какая-то была?

В нашем городе были, может быть, недовольны кто-то тем, что говорили, “ луганские места поснимали”. Поснимали каких-то наших в начальстве, и кто-то из Луганска стал. Вот это было недовольство. Я знаю, что сразу подскочили цены в городе на жилье, пользуясь случаем, скажем так. Но тем не менее мой брат отдал квартиру, просто отдал. У них дом еще был, и он отдал друзьям, они жили все эти годы просто бесплатно. Наверное, платили за коммуналку, я не знаю. Потом моя тетя тоже по минималке сдавала – то есть, все равно все от людей зависело. Кто-то, конечно, пользовался случаем и поднимал цены, и обогащался, скажем так.

Но вот этого отношения, типа сами виноваты, такого не было?

А, ну, нет, конечно, потому что мы такие же. Мы такие же “сами виноватые”, мы такая же область, мы рядом два города. Потом я считаю, что это было очень на пользу Северодонецку, потому что заехали свежие люди со свежими взглядами. Мы, кстати, с психологом занимались, я очень благодарна, из Луганска. С ребенком и со взрослыми она занималась под эгидой [благотворительного фонда] «Восток-СОС», если вы знаете такое.

Да-да-да.

Просто это нам и отдушина была, и помощь, и поддержка, и дружба. Она подарила нам собачку маленькую, вот эту собачку я взяла с собой, она сейчас с нами скитается.

В смысле щенка, живую?

Не-не-не, игрушку – [я] не объяснила. То есть этот человек стал нам другом. Потом другая луганчанка у нас сделала частную школу, открыла, очень интересную, очень творческую. То есть, ну, я считаю, что люди из Луганска дали большой толчок для развития нашего города. И как от многих я слышала, он стал вторым домом, приютил в тяжелые времена, и они Северодонецку благодарны. Ну, теперь опять уже этого дома нет, теперь они опять скитаются.

Второй раз вам пришлось уехать уже в [20]22-м году?

Да. Второй да, был в спешке, и я, честно говоря, не могу понять, чем я думала, что я думала. Муж говорил: “Пару дней – и все наладится”. Что наладится, мы не задумывались, потому что под этим всем, честно, не сильно думается. Сейчас анализирую, думаю: “Боже мой, чем?” У меня стояла собранная сумка, тревожная, там вещи нужные, необходимые. Я перебирала перед отъездом, все повыкладывала, чтобы оно не потерялось – не знаю, вообще необъяснимо. И зная опыт луганчан, которые выехали на неделю и не вернулись, 8 лет не возвращались, я все равно вот так вот тупо сделала. Ни ребенку одежды не взяла, ничего. Я выехала, просто нагрузила лекарств, какие видела, какие там нужны были, и выехали в зимнем, в чем были. Лишь бы… Ну, у меня было ощущение просто, чтобы это закончилось. Вообще, ты как бы находишься в совсем другой реальности. Когда они где-то обычно к шести затихали, тихо было, и вот в голове думаешь: “ Ну, это просто какие-то там вот – ну, отключили газ, то газа не было, то света, то воды. Ну, это просто перетерпеть, и все”. Когда начнутся обстрелы, тогда уже ты уже понимаешь, что ты в этом. А вот как уже тихо становится, уже тебе в голове кажется, что будто бы ничего нет – это тебе или приснилось, или что.

Вы сказали про опыт луганчан. Что вам рассказывали люди, которые, которые уезжали на неделю, а задержались на восемь лет?

Ну, никто так об этом особо не говорит. Просто где-то вот тоже по комментариям [можно судить], в тех же соцсетях. [ Пишут,] что вот прошел год, как я уехала на две недели – вот такое. Все равно они немножко не в той ситуации. Там можно было вернуться, проехать – да, со сложностями. Знакомые выезжали, но можно было вернуться за коляской, забрать какие-то вещи. Их квартиры не трогали, по-моему, даже особо и сейчас не трогают. Это не так, как у нас сейчас – все вынесли, что могли. Ну, то есть ситуация совсем другая.

Когда вы поняли, что, может быть, вам придется уехать, и собрали сумку?

Ну, по факту оно как-то стояло все. Вы знаете, вот когда оно идет без прекращения, когда день-ночь, день-ночь, постоянно шторы закрыты, ребенок не выходит, к окну не подходишь, ты, ну, как бы не в реальности. Первый раз, когда началось, многие знакомые засели в подвалы. Одна моя знакомая потом говорила, что спасибо девочкам, которые выходили на белый свет, кормили нас с детьми, и так далее. Мы так не сидели с мужем. Ну, может быть, муж меня успокаивал. Коллега моя тоже, она с двумя детьми одна, она не выходила вообще из дома. Вот типа меня убьют, а дети останутся сами в закрытом доме. Мы выходили, потому что, кроме ребенка, у нас еще мама моя с деменцией, с диабетом, которой надо каждый день колоть инсулин. У нас отец был у мужа лежачий, Паркинсон у него. Нам по-любому надо было выходить, и мы первым делом побежали снимать деньги, закупаться продуктами. То есть если люди уже на момент, мы выезжали через три недели, люди уже голодали, у нас было полно всего, потому что мы рассчитывали и на родителей, и на себя, и на ребенка, и соседям носили. У нас такой район – одни старики, которые не могли себя обеспечить особо. У нас была более-менее благополучная семья – у нас не было машины, не было квартиры, но только потому, что вот такая ситуация. Ну как, квартира своя была, но маленькая. Маленькая двушка, и я все говорила мужу, что надо расширяться, а муж все говорил, что мы живем на пороховой бочке. Он это все прекрасно понимал. И мы первые дни, когда еще можно было выйти, мы бегали все скупали: все, что могли, все, что было, Получается, все, что можно было достать. 24-25 [февраля] по школам отдавали трудовые, всем отдали на руки трудовые. Наша директор не отдала, молчала, пока что не знала, что делать.

Вам, имеется в виду, не отдала, учителям вашей школы?

Да, наша директор нам не отдала. Мы сидели, я не знала, что [делать]. Все надеялись, что это пару дней, и как-то договорятся, что-то как-то рассосется, и будет все хорошо. Потом до субботы отпустили детей – это был четверг-пятница. В субботу мне надо было идти на работу, естественно, что никто не пошел. В первый день [полномасштабной войны] у нас разбомбили аэродром возле города, это 24-го [февраля]. И так мы просто слушали, слышали, что они пошли на Счастье, – перед Луганском маленький городок Счастье, – и они три дня его долбили. А когда прошли Счастье, тогда уже принялись за нас. И вот в воскресенье, по-моему – это какое число было? По числам я не помню.

29-е (примечание – воскресенье пришлось на 27 февраля 2022 года)

Наверное, да. Я по числам не буду говорить, потому что разные варианты. Сейчас люди правда были в таком шоке, что особо не запоминается. Подруга говорит: «Ты запиши», — я молчу. Она потом в следующий раз говорит: «Ну, ты хотя бы наговори на диктофон», — говорю: «Наташа, ты понимаешь, я не хочу это запоминать, я хочу это просто забыть», — это все как вот, просто не то что другая жизнь, это просто что-то нереальное. И первый раз прилетело то ли в субботу, то ли в воскресенье. У нас посреди города стоит танк времен Великой Отечественной войны на постаменте. И прилетело в этот как раз район. Разбили наше любимое кафе, “Львiвьские круассаны”. Мы там с ребенком всегда, я его водила на школу IT, и как раз получалось, что он обед пропускал, и мы заходили после занятия, там кушали. У нас же проблема с питанием, и там можно выбрать именно то, что тебе можно, а с этим круассаном со свежим очень нам нравилось. И убило женщину первую. Это было, конечно, таким шоком.

Вот там вот в кафе ее убило?

Нет-нет.

А, вообще в городе?

В этот район прилетело, да, и разрушены были здания, и это первая такая, именно шок. Потому что в [20]14-м году было по окраинам, по окраинам города, там где-то окна повылетали, но вот такого, вот именно таких разрушений, чтобы прямо по городу – такого не было. Ну, и нас же не было в городе, это все равно так не воспринималось.

То есть это был первый обстрел, который вы вообще видели, свидетелем которого вы были?

Ну, в [20]14-м еще были там пострелушки то там, то сям, но такого именно шока не было. И потом все хуже и хуже. Первого числа прилетело к нам в дом, Грады прилетели. Мы особо не спускались в подвал, потому что подвал неважный. Там вечно то бомжи, то бомжи умирали, то еще что-то. Конечно, люди там оборудовали, люди там жили. Мы не спускались, потому что муж у меня с особенностями, ему нужен туалет под боком постоянно. Я там дышать тоже не могла, потому что вот эта вся пыль и так далее – оно еще хуже. Люди, дети болели. Мы пересиживали в ванной. Ну, когда совсем уже было [страшно], тогда спускались несколько раз. Ребенку, кстати, там нравилось. Там были девочки, он видели живых людей, и он меня все время звал: «Пошли в подвал».

Он, получается, на тот момент был первоклассник?

На тот момент нет. Он пошел в 5 [лет] в школу – [на тот момент] второй, наверное, класс был. Или даже… Так, ему было 8 лет – нет, это мы четвертый [класс] уже были. Ну, он у меня очень странный товарищ, он в два года уже читал. Поэтому мы так сильно поспешили его сдать в школу. В 5,8 [лет] он пошел. Ну, да, получается, это четвертый класс, наверное, или третий.

Обалдеть!

Ну, зато сейчас не заставишь. Я думала, у меня гений, а сейчас подросток уже, уже не такой гений, сравнялся. И прилетело в наш дом, в крышу, и к соседям прилетело. И муж еще к тому же говорил, что у нас дом старый, если завалит тебя в подвале, то еще хуже будет. Я очень боялась сама ходить в туалет и мыться, потому что вдруг чего – я одна останусь, их убьет, а я одна чистая, как дурочка.

Смех сквозь слезы прям.

Не, ну, правда, это реально. Я не хочу сама это все переживать – это еще хуже, чем тебя убьет. И я все время мужа спрашивала, что мы будем делать, если вдруг разобьют [дом]. Он говорил, что пойдем тогда или к маме, или к отцу. Они живут недалеко от нас, 10 минут ходьбы. Слава богу, потому что если бы они были в новых районах, откуда они [российские войска] заходили, с Луганской стороны, там просто все горело, все страшное. У меня [ оттуда] выбирался кум – по-моему, тысяча гривен тогда была по городу, и ты не найдешь, кто тебя привезет. В мирные времена было 20 гривен такси. В те времена это была тысяча и полторы, и так далее, и люди не могли эвакуироваться оттуда – ну, просто это большое счастье, что ты оттуда выбрался. Поэтому нам повезло, [ что родители жили в другом районе]. У меня мама на инсулине. То ли я бегала, то ли муж бегал [к ней], медсестра там рядом жила. Было очень страшно, конечно, ее просить, но она прям рядышком, два дома. Но все равно это очень опасно было. Ну, фактически мы три недели на улицу [выходили]. Не три недели – последний раз я 8 марта [была], мы попали в магазин, а потом буквально то ли 9, то ли 10 [марта] там разбомбили. И последний раз я видела свою работу издали. Свою любимую школу.

Ее тоже разбомбили?

Нет, она стоит пока что. Разбомбили вторую. Ну, как, не разбомбили, попали там, разрушения есть. Наша пока стоит. У нас очень красивое здание, очень красивое типовое здание. Все годы говорили о том, чтобы приняли это здание как памятник архитектуры, но так и не сделали они. Я одно время там работала завучем, ходили разговоры, но как бы не это, потом… Я надеюсь, что она выстоит, именно это здание. Хотелось бы, хоть что-то осталось. Получается, все мы ждали – непонятно, чего мы ждали. Украина вывозила. От нас это было пять минут идти. Возле Дворца культуры были автобусы. Я очень благодарна Гайдаю что он это организовывал. ( примечание – Сергей Гайдай на тот момент был руководителем Луганской областной военно-гражданской администрации), Он упрашивал, он просил, молил, чтобы все выезжали. Но правда с новых районов невозможно было выбраться, а нам еще, конечно, эти пять минут нужно было добежать. И в конце концов это все приближалось-приближалось-приближалось к нам, а потом вдруг прилетело туда, в тот район, где наши родители, – то есть через нас. И тогда я уже просто потеряла остатки ума. Я думала, что это постепенно [будет происходить], и ты сможешь регулировать. ты как-то это все контролируешь, А тут я понимаю, что правда жизнь под угрозой, надо что-то делать. И мы созванивались с друзьями, с подругами, и мне подруга сказала два слова: «Приезжай, у нас тихо». А приезжай, получается, – она тоже в Луганской области, север Луганской области, там уже зашла Раша. И мне хватило ума сесть на маршрутку и поехать туда с ребенком. Я не знаю, чем я думала, правда. Ну, там в этой ситуации особо не думаешь, потому что шкалит этот, как этот гормон стресса? Кортизол. У нас очень сильно сохли [рты], мы постоянно пили, я постоянно делала горячую воду, как могла. Было электричество — электричеством, не было — на газу, как-то у нас получалось, что то-то-то есть, мы как-то выкручивались. Муж принес мультиварку вторую, и когда был свет, мы готовили там и для родителей, и для себя мультиварками. И я постоянно грела кипяток, у меня постоянно был кипяток. И мы много пили, чтобы это вымывать, но все равно не особо помогало, честно говоря.

Вы имеете в виду вымывать что?

Кортизол, вот это все, чтобы выходили вот эти нервы. И когда прилетело к родителям, я уже просто потеряла голову и сказала [мужу], что я выезжаю, как хочешь. А как выезжать? Отец лежачий. Мы звонили [в разные службы], на тот момент никто не помогал особо. Я у мамы спросила. Мама сказала: «Ти що, яка війна?». У нее проблески были какие-то, она вообще, честно говоря, не понимала, что происходит. Ну, я схватила сумку, в темноте собралась, потому что мы ж сидели в темноте. И с утра побежали на маршрутку. Бросила все. Честно говоря, если б не муж, я бы просто бросила там маму, и всю жизнь… и сейчас бы вот у меня… Получается, у мамы подруга такого же возраста, за 80 ей, – наверное, уже нет в живых. [...] Да, подруга осталась [в городе], подруга была в уме. И дочка ее не смогла вывезти. Я все эти годы, все это время думаю, как она там. Потому что дома у нее нет, ну, скорее всего, что… У нас еще соседи ушли один за одним, соседка пожилая и муж ее. Сначала муж умер. Я заходила, потому что тоже ни отопления нет, ничего нет, как-то помогали. Правда ходила, не бросила их племянница дедушки этого. И она, когда могла, прибегала кормила, а когда не могла, то кормили мы. И сначала дедушка умер, буквально в первые дни. Мы пытались как-то, чтобы его забрали. Очень сложно было со службами, не приезжали. Нам говорят – ну, типа это, “ Вынесите его на балкон”. А были морозы такие! Одно дело, знаете, для этой женщины [из похоронной службы] какое-то тело “вынесите на балкон”, а другое дело [для нас] – человека, который час назад жил, которого ты знал много лет. Мы прожили там лет 15, наверное, в этом доме, – с 2006 года. “ Вынесете его на балкон, ну, прикопайте его где-нибудь” — где мы прикопаем? Во-первых, мы не выходим, потому что невозможно выйти на улицу, высунуть нос. Ну, в общем, такое. Но в итоге службы приехали забрали его. А потом через несколько дней [умерла] баба Рая наша, которая любила очень моего ребенка, нянчила тоже. Последний раз, когда я заходила, просто мы ее укутали. Я побоялась ей оставить обогреватель, потому что она уже тоже была не в себе. Мы ее укутали, как могли. Она сказала: «Я хочу до Колi, хочу до Колi», — и в итоге ушла и она. Нам не пришлось никого закапывать, слава богу, службы забрали. Как это они там уже решали, я не знаю. Старики очень сильно, проредило их, скажем так. Это жертвы, которые не учитываются в этой войне.

То есть они погибли просто потому, что невозможно было никому о них заботиться, потому что не было электричества?

Потому что не было электричества, потому что не было тепла в морозы, не было отопления, все разрушили. Первым делом они разбили этот самый, очистные наши [ сооружения]. Они били по трансформаторам, по всему, по тому, что дает тепло. Они разбили Ледовый дворец — почему? Потому что там раздавали гуманитарку. Они разбили Дворец культуры, который при Порошенко просто вот сделали… К Порошенко можно относиться как угодно, но его [Дворец культуры] восстановили фактически с нуля. Он был клубом, потом он был там еще чем-то. Он строился в начале города, он строился вместе с городом. Еще моя мама туда бегала на танцы. И из него сделали просто конфетку, это прекрасное было здание, которое функционировало. Там был украинский театр, который из Луганска выехал. Фонтан шикарнейший. У нас город расцвел за последние годы, плюс когда пришел этот наш сегодняшний… Разволновалась, как нашего президента?

Зеленский.

Зеленский, да. Очень много в город вливалось денег, это просто. У нас два бассейна, плюс третий в школе, городских. Бассейн мы ждали полгода, пока сделают генеральную реконструкцию. Мы ходили в бассейн много лет с ребенком. Мы дождались, в январе его открыли. Я месяц оформляла справку, мы три дня, три раза проходили, и началось вот это все, и туда попало, и там теперь дыра, и там купаются теперь воробьи вместо моего ребенка. Этот [ДК] разбомбили, потому что там тоже театр, потому что там тоже выдавали гуманитарку. Они бьют по гуманитарным пунктам. Они разбили школу моего ребенку, я не видела фоток, но я так понимаю, что она просто не подлежит восстановлению, она в том же районе. Для чего это все? Мой ребенок ходил на IT-школу. У нас был бизнесмен в городе, который сделал сквер с помощью горожан. Это мне потом надо вспоминать фамилии тоже, сквер его имени – вспомню, скажу. Он сделал, он специально под вот эту IT-школу построил здание с нуля. Провели сети специальные, сильные, чтобы дети могли развиваться, чтобы дети могли учиться. Поставили новые компьютеры, все с нуля. Мы уже в январе вышли с каникул, начали заниматься, они еще доделывали внутри, какие-то внутренние работы были. То есть нулячие, ради чего? У меня ребенок просто развивался. Мы ходили на все, на все, на что только можно. Ради чего это все? Фонтаны, скверы, сквер открылся, новый сквер, мы даже не успели туда сходить посмотреть. Постоянно что-то обновлялось, что-то улучшалось, работали. У мужа черное стоит, этот Импульс, черное здание, зачем? Где логика этого всего, не могу понять вообще.

Спустя три недели вы решились уехать. Правильно ли я понимаю, что вы смогли вывезти и маму вашу?

Да, муж дернулся с нами, но естественно, что совесть ему не позволила, он остался, я поехала к подруге – получается, что в оккупацию.

То есть вы с сыном и мама?

Нет, мама осталась, муж ходил к маме, муж ходил к отцу. Мы звонили по всем фондам. На тот момент «Красный крест» сказал, что мы лежачими не занимаемся, хотя позже, в апреле или в мае они вывозили все-таки лежачих. На тот момент нам помог «Восток-СОС». Они согласились, они и маму мою смогли вывезти. Она вечером сложилась, а утром разложилась, сказала: «Я нікуди не поїду, ничего мне не надо, и все отстаньте». Но они зашли и под белы рученьки вместе с мужем ее вывели. Отца выгрузили, да. В дороге, получается, первый перевалочный пункт был в Днепре. В Днепре их пересаживали. Они [волонтеры] возвращались туда за другими страждущими, а другие люди везли дальше на западную Украину. Так как я застряла, как оказалось, в оккупации, – оттуда невозможно было выехать, это отдельная история, – мою маму подхватил брат мой, ее сын. А отец [мужа]… Муж сразу не выехал, он хотел к нам, а естественно, что не получилось. Мы, честно говоря, что не соображали, что мы делаем. Естественно, что в оккупацию мужика бы никто не пустил и не выпустил. Ну, честно, просто в тот момент не соображаешь, что ты делаешь. Тебе хочется, чтобы это все закончилось, а как и что будет дальше – ничего ты не планируешь. Ты просто, у тебя мозги отказывают. Я ехала к подруге. Подруга живет под Новопсковом. Новопсков — это поселок. Получается, ты доезжаешь до Старобельска, это город. В Старобельске у нее тетя. Потом ты едешь в Новопсков, в Новопскове у нее сестра родная. Мы прекрасно знакомы, мы дружим и так далее. А потом уже из Новопскова ты едешь в это маленькое село – ну, не маленькое, но деревня. И по плану я должна была приехать в пять, сесть на такси и приехать к ней с ребенком в деревню. Они мне сказали, что нет связи, но мы переписывались по вай-фаю, я даже не поняла, что не будет, раз не будет мобильной связи, то не будет и мобильного интернета. И я не взяла ни адрес этой тети, ни адрес этой сестры, ничего. Вот так вот муж запихнул, получилось запихнуть. Я на него смотрю из окна, и он смотрит, я смотрю – он не знает, как что будет и так далее. Вначале я ребенка посадила, у нас были забронированные места, я посадила с краю, а себя к окну, чтобы если что, он был защищен. Но навалило столько людей, на меня, на него села женщина в 150 килограмм, я в итоге посадила его к окну. В общем, как мы ехали — это одна песня, но в три часа дня отключили интернет, и я понимаю, что я без связи. У меня остается один адрес, связи нет, такси я не вызову. Мы ехали на Сватово сначала, на Сватово нас не пропустили. Водители были молодые, две маршрутки, они всю дорогу хохотали, весело переговаривались, пока не поняли, что ситуация несмешная. Мы начали колесить по каким-то посадкам. Пока мы выехали из Лисичанска, конечно, я уже думала, пока вот эту зону обстрелов мы проедем. Выехали, начали колесить там по всем усюдам, тут уже темнеет, тут скоро комендантский час, а мы вообще непонятно где в поле. Люди начали нервничать. Людей напихано просто штабелями.

Это маленькая маршрутка обычная, да?

Обычная маршрутка, да, места там были. Получается, все по местам [сидели], кто записан, а потом уже напихали всех, кто был. Я благодарна этому перевозчику, что у них все равно соблюдались какие-то правила, потому что в другие маршрутки лезли эти мужчины, отпихивали детей, отпихивали женщин. Просто, мы пока их дождались, смотрели на все это безобразие, это ужасно, конечно.

В смысле прямо выталкивали из машины?

Ну, из машины не знаю, но всех распихивали и лезли вперед. Естественно, что я бы с ребенком не села. А так я сидела. Я плохо переношу жару, хорошо, что я сидела, потому что мне даже сидя было плохо. Ну, в общем, такое. Один раз мы остановились в час дня. И больше мы не останавливались, никому больше не хотелось ни в туалет, ни кушать, нечего, потому что все очень сильно боялись и переживали. И вот когда мы уже в шесть часов… А там более тихо, и комендантский час не так остро соблюдается. Если мы у нас вообще не выходили практически, даже мусор выбросить под окно – это страшно – то там, конечно, это все попроще. Там зашли [российские военные] вообще без всяких боев, просто зашли и все. Не знаю, как – может быть, не было укреплений. Не знаю, с чем это связано: и политика, и военное дело. Поэтому там было не так строго, но все равно мы заехали в Старобельск в шесть часов вечера. Я думаю, если бы я взяла адрес этой тети, я бы спокойно вышла, нашла бы эту тетю, мы бы переночевали и поехали дальше. А так я еду в неизвестность, в этот Новопсков, где меня никто не ждет. Они знают, что я должна приехать туда деревню, а в деревню я не доберусь ночью, потому что такси нет. В Новопскове вышли уже все последние, которые, кто куда и хотел – ой, не в Новопскове, перед этим какой-то пункт был. И в общем, в Новопсков мы ехали я, ребенок и водитель, потому что водитель, слава богу, был из Новопскова. Иначе он бы нас просто не повез.

То есть правильно я понимаю, что вы не знали адреса, куда вы едете, и вы ехали по наитию?

Я распланировала себе одно, как в мирное время должно было быть по факту. А получилось вообще все по-другому, нас не пустили туда, куда они планировали, и мы заблудились. Мы ездили по полям, по лесам, пытались куда-то прорваться. Они к посту подъезжают, а их не пускают дальше. И они ищут другой блок-пост. Другой блок пост – их опять не пускают. Люди, мороз -16 и так далее. И я еду, понимаю, что я без связи. В общем, я прорыдала там с трех часов дня, когда отключили свет. Я просто сидела в этой маршрутке и истерила. Я понимала, что просто мы едем в ночь непонятно куда. И где останавливаться, и где ночевать, и это не город, это не Москва, что ты там приехал в гостиницу, сказал: «Дайте мне место». Где остановиться? Мой ребенок взрослый, восемь лет, сидел и говорил, как взрослый мужчина: «Мама, успокойся, все будет хорошо». Ну, я-то понимаю, что он просто говорит. А я анализирую и думаю [про себя]: “Боже, как можно быть таким дураком”. Муж скажет: « Куда ты повезла», — ну, типа мы замерзнем, муж скажет: «Вот не уберегла». Вот, и едем мы, едем, в общем, я рыдаю. А, последнее сообщение, которое я получила, — это как раз от этой сестры, которая младше нас, но гораздо умнее оказалась. И на всякий случай она написала свой адрес. Ну, я понимаю, что в комендантский час где я буду бегать искать этот адрес? Сейчас меня поймают, расстреляют, и так далее. Ой, ну, в общем, нанервничались. Самая страшная ночь в моей жизни. Когда мы уже оттуда выезжали, и в 12 часов ночи меня из автобуса выкинули не там, где надо, в Варшаве, я вообще уже не боялась после этого всего. И в общем, ехали мы, ехали, ночь-полночь, – там, получается, подъезжаешь к Новопскову, у них очень хороший санаторий, который сейчас уже, наверное, тоже не функционирует. Там были беженцы, когда мы там были. Точнее когда мы ехали, еще ничего не было. И у меня была мысль остановиться возле этого санатория, пойти, – если он функционирует, попроситься у них ночевать за деньги. Хорошо, что я не осталась, потому что санаторий в лесу, и он, конечно, не работал. Он заработал гораздо позже. Так бы мы остались вообще в лесу среди ночи и зимой. В общем, этот парень, водитель, нас не повез на вокзал, а высадил где-то посреди этого Новопскова, сказал: «Идите туда, там ваша улица». Естественно, мы пошли, никаких там этих улиц нет, бродили-бродили, гуляли-гуляли. Это было уже полдевятого вечера – понимаю, что мы сейчас тут просто тупо с этой сумкой замерзнем. Начали стучать во все двери. А это частный сектор. Во-первых, какое время – никто не откроет. Во-вторых, это не дом, а калитка, забор. В общем, мы стучали, звенели – я, конечно, столько пережила, просто это самая страшная ночь в моей жизни. Дай бог, чтобы больше таких не было. В итоге открыл какой-то мужчина. Я была уже просто невменяемая. Он понял ситуацию, говорит: «Сейчас я вас до улицы доведу, а дальше вы сами». Но слава богу, что пока мы разговорились, нашли этих общих знакомых, и он довел нас до дома, потому что я бы не нашла ночью – там улица, то пустырь, то [еще что-то] – в общем, ночью не найдешь. Он нас довел практически до калитки этой сестры. Это было ужасно. А они в это время бегали, несмотря на комендантский час, меня искали по Новопскову. В общем, тоже героическая женщина, эта подруга моей сестры. Я им очень благодарна. Они теперь мои сестры на всю жизнь. И мы у нее уже переночевали. Ребенок сказал утром: «А как это, а где ночь делась? Я закрыл глаза, открыл, и уже утро». И тогда уже поехали спокойно к моей подружке, с которой мы дружили, когда мне было 15, и теперь через 30 лет наша дружба, так сказать… Она меня приютила, и просто я ей так благодарна. Мы переждали какое-то время, когда у мужа получилось вывести родителей. И он сам уже выбрался в Днепр. И тогда я стала пытаться выезжать. А выезжать было очень сложно. Было несколько маршруток. Автобусы не давали пускать, чтобы не нагнетать ни панику, ни люди не разъезжались. И получалось, что записывались только местные, скажем так, по блату.

А можно было оттуда выехать в Украину или в Россию только?

Да, в Украину. Тогда был в Украину [путь] через Харьков, это был тоже очень сложный путь, очень тяжелый, и так далее. Но тем не менее можно было выехать. Там, где два часа, там целый день надо было ехать. Ну, фактически так же, как мы выезжали. Но мы уже были готовы, я понимала, что мне надо выбираться. Она мне дала приют, но уже и потеплело немножко, и мужу было очень тяжело морально. Он в пути потерял отца. То есть отец выехал, [ но] когда его повезли на Западную, он умер.

Это его отец, лежачий который был?

Это его лежачий отец, да. А он [муж] выехал позже. К нам не получилось – он поехал в Днепр.

Как жилось там там, на оккупированной территории, что там происходило?

Ну, было очень страшно. Рассказывали всякие ужасы, что и телефоны прячьте, и с телефонами не выходите. Не было связи. Мы везде бегали искали эту связь, какую можно было. Потому что они обрубили сразу все вот эти вот точки, кроме, не смогли отключить Укртелеком. И там, где были точки Укртелекомовские, там можно было подсоединиться. Один парень еще был в этом селе, я ему тоже очень благодарна – правда, я его ни разу не видела. Он открыл доступ [к wi-fi], написал «Доступ всем». И мы ходили на другой край, подключались, и я могла как бы получить какие-то…

К вай-фаю?

Да, к вай-фаю, и я могла получить какие-то новости, что-то узнать и так далее. Но я даже успела поучаствовать в опросе. Как-то из села я выходила в Новопсков за продуктами. И девочка какая-то, я так поняла, что студентка из Луганска, проводила опрос: как вам нравится это все и в таком духе. Ну, мне потом подруга сказала, что в такие времена лучше в эти опросы не влезать, но я такой человек, что… “ Мудрая женщина, всегда знает, когда нужно промолчать, но не может” – вот это про меня.

Что вы сказали?

Сказала по факту, что и есть: «Кому это нравится? Вы лишили нас нормальной жизни». Мы жили, дети развивались, старики доживали. Чем моя мама виновата, что она родилась в войну и умирает в войну? Почему она должна сейчас на краю света сидеть, и ей не объяснишь, почему ты не дома. « А чего мы не дома, а чего мы не в Северодонецке?», — « Так все выехали», — « Що, правда все виїхали?». Ей не объяснишь, она не может понять, и такая же бабулечка там, точно такая же, из Бахмута рядом. Точно такая же: «А коли ми поїдемо додому?». А что, как ты расскажешь, как ты ей объяснишь? Ее в войну, она в [19]43-м году родилась, она рассказывала, что тетка брала ее, когда была бомбежка, она прикрывалась детиною, потому что типа дитя типа свята душа, и в нее не прилетит. Это она так родилась, она пережила голод, вот сорок какого там, 47-го года. И теперь она должна умирать – и опять, и опять. Жили в этом Советском Союзе, тянулись на копейки. И даже нормально проводить невозможно человека, больному человеку, много лет страдающему диабетом, невозможно предоставить условия. У подруги, кстати, хотела отметить, что сын диабетик. Ну, первый тип, тяжелая вот эта форма. И первое, что — лекарства. Ну, так же, как у меня – первое, что должно быть в доступе — лекарства. Почему я тогда тянула с собой всю сумку и там скупала. Очень долго работала – ну, какое-то время работала украинская аптека. Можно было расплачиваться по карте.

Вот там, в том месте, куда вы уехали, да, в оккупацию?

Да-да, в Новопскове. Поэтому мы там скупали все, что могли, и вот этой моей подруге каким-то образом украинские волонтеры умудрились передать инсулин. И длинный, и короткий, и вот эти вот шприцы, и так далее. Я помню ее в этот момент, как она получила, – она просто от радости была невменяемая, потому что [ отсутствие инсулина] – это угроза жизни ребенка своего. Я не знаю, как они передали, – это просто какое-то чудо из чудес.

Когда вот эта девушка вам… А, да-да, говорите.

Да она просто записала мои ответы и все.

И никакой не было реакции, да, на ваши слова?

Я поняла, что нет, мне в оккупации нельзя, я молчать не умею и не буду, и не хочу. И естественно, что надо выезжать, выбираться. Какое-то время мы там были. Я еще думала: “Не знаю, если придется остаться, как быть и что быть?” Но тут муж выехал, и, конечно, стала пытаться всеми силами тоже выехать. А, я не договорила про маршрутки. И в конце концов мы записались на 16-е апреля [20]22-го года. Это было очень долго мне ждать, я была так недовольна, что так долго ждать. Но пришлось. И тут, получается, 13 апреля и 15, через день, эти маршрутки, которые шли по одному маршруту, но разных фирм… Ну, фирмы там работали такие, которые стабильно, которые не обманывали, не мошенники, ничего. Их обстреляли под Харьковом в одном месте. И первый раз я не знаю, сколько были раненые, то 15 [апреля] уже было семь трупов и, по-моему, 17 раненых. То есть эти маршрутки просто были зажаты, [ иx] расстреляли. И рассказывали, что даже не дали подойти медикам, чтобы перевязать кого-то, то есть люди тупо истекли кровью. А я так понимаю, если бы мы ехали, опять бы мой ребенок ехал у окна, потому что это опять толпа, и опять чтобы его не задавили в маршрутке, я бы его посадила к окну, и я вообще не знаю, как бы мы доехали, что бы это было. И мне мама моей подруги сказала – я все страдала по этому поводу, что не получается, что делать и как быть. Она мне говорила: « Хай буде, як бог дасть», — то есть проси не то, что ты хочешь, а чтобы бог разрешил, как лучше. Она мне потом сказала: «Ось бачиш, я ж тобі казала». То есть то, что никогда не надо идти наперекор, вот как получается, [ так и делай]… Ну, естественно, что мы никуда не поехали. Эти все выезды отменили, ребята-водители застряли на несколько месяцев, их не пускали домой. Там, по-моему, пара человек, которые были с нашей стороны, их просто сюда не пустили. Они болтались где-то там в Днепре, не знаю, без денег, без ничего. В общем, это все прекратилось. А через некоторое время начали возить в обход, через Европу. И мы тогда уже записались. Очень, очень мне повезло, что у меня были деньги. И мы записались, постепенно выехали, на Москву сначала. В Москве остановились переночевали. Очень тяжелый путь, очень длинный. С ребенком переночевали у родственников, которых тоже мы никогда не видели – ну, вот так вот получилось.

У вас были родственники в Москве, и вы с ними не общались до этого, получается?

Это не мои родственники, это родственники мужа. Да, он дальний какой-то брат через других родственников. Ну, в общем, как-то пришлось искать знакомых, чтобы где-то [остановиться], потому что с ребенком это путь очень тяжелый, очень сложный, если вот с нуля до нуля ехать. Мы сначала остановились в Москве, переночевали, поехали дальше. Остановились в Польше. Другая родственница нам сняла квартиру. Мы переночевали в Польше, в Варшаве. Тоже там была история, как мы среди ночи добирались. Мы должны были заселиться днем, после двух часов дня, а приехали в 12 ночи. Ехали со странными водителями, которые чуть меня не повезли в другую страну, в Румынию, потому что в Польше они на вокзале не останавливаются. Выкинули на какой-то остановке в 12 ночи – так интересно. Выходим, я вообще не боюсь: это был уже май, 25 мая, уже не холодно, и я понимаю, что это Европа, что это не оккупация, никто в тебя тут стрелять не будет, везде свет. И в общем, я выхожу на остановке, идет какая-то девушка, разговаривает по телефону. А я начинаю [ее] спрашивать, потому что адрес у меня есть, как добраться, я не знаю, как такси вызвать, не знаю, и как оказалось, надо было менять не евро, а злотые – у них тут ходят. Злотых у меня тоже не было, ничего. Идет эта девушка, я говорю: “Девушка, помогите, что делать, вот такая ситуация”. Она убирает телефон и говорит, точнее в телефон говорит: «Подожди, тут наші». И начинает со мной выяснять это все.

А она говорила по телефону на польском, а вы обратились на украинском?

Да. Я честно говоря, даже не думала по поводу вот этого, разницы языка. Польский очень близок к украинскому, в любом случае мы бы что-то, ну, что-то, да поняли. Но дело не в этом, у меня не было денег на руках, потому что я думала, Европа — это евро. А там ходят злотые. Я среди ночи с ребенком, с этими сумками, на какой-то остановке. Они должны были возле вокзала притормозить, они, естественно, его пропустили. Там водители такие своеобразные. В общем, я могла уехать вообще в другую страну. И она начинает разбираться с ситуацией: «Деньги есть?», — я говорю: «Ну, вот евро есть», — « Евро не подходит. Я вам вызову такси», — и дала нам еще на дорогу эти деньги, чтобы я расплатилась за такси. Таксисту объяснила, куда везти. А мне нужно было сначала заехать за ключом к женщине, которая убирает, а потом уже ехать на эту квартиру. В общем, поехали в 12 часов, я звоню, эта женщина не берет. А они разрешили поселиться раньше, то есть не в два часа дня, а вот как мы приедем, – тоже люди такие [xорошие], просто… Столько людей я встретила, которые помогают, когда ты в безвыходе, в безвыходной ситуации, что просто, – ну, не знаю, что-то нереальное. Больше я там украинцев ни разу не встретила. Мы ходили гуляли на следующий вечер с ребенком. Нет, украинцев не было. Вот это одна единственная девочка, которая мне попалась среди ночи. И получается, она объяснила этому водителю, а водитель то ли из Казахстана, вот что-то такое, восточное, парень, он примерно говорил по-русски. Я звоню этой женщине, она не берет, думаю: «Боже мой, среди ночи будить человека», — но в итоге она взяла эту трубку, сказала, куда подъехать этому водителю. Водитель забрал, она начала объяснять, как попасть в эту квартиру, потому что забор там, куча замков. Я смотрю, я ничего не понимаю, она видит, что я ничего не понимаю. Начинает объяснять этому водителю. Взяли эту бумажку с этими кодами, привезли. Там забор, а наверху штыри. Ломимся в этот забор, никакие коды не подходят. Вот она уже, квартира, вот красивый дом – мы не можем попасть. Он [водитель] говорит ребенку: « Может, ты перелезешь?». Я честно, я потом с утра как посмотрела на эти штыри, я думаю: это надо было как устать, потому что я вообще не соображала. Он мог напороться животом на вот это все – ну, просто ума не было ни у этого водителя, ни у меня. Он [сын] начал перелазить – не открывается. [ Водитель] говорит: «Побежи, там какую-то кнопку нажми, оно откроется». Кнопку нашли, не открывается. Он [водитель] стоит, я так понимаю, что у него же заказы, – нет, он стоял, просто пока мы не решили проблему. Потом ребенок бегал-бегал, говорит: «А вот калитка, мы ее проехали», — она была открыта. Зашли мы в эту калитку. Он нам открыл, пока он не убедился, что мы зашли в подъезд, он не уехал. Я тоже ему настолько благодарна, потому что я понимаю, что человек на работе. Вот как нас выкинули в Новопскове, парень сказал, что: «Мне через два часа вставать». Вот два часа он спит дома и опять в рейс. И какой рейс – под обстрелами. Я тоже его понимаю. Но так тоже бросить женщину с ребенком… В общем, ладно. Ну, в общем, в Польше было нестрашно. В Польше я первый раз одела ночнушку, потому что я все это время не могла ни к зеркалу подойти посмотреть на себя, ни раздеться толком. Вот как-то морально ты не можешь расслабиться. Вот четко я помню, что мы заходим в эту красивую квартирку чистую, умытую, веселую, радостную. И я расслабилась, я поняла, что все, я в безопасности. А потом уже из Польши на Киев на следующий день. Мы, конечно, покушали дома, но пока мы ехали, пока с этим такси тоже разбирались, пока приехали, молодой растущий организм проголодался. В Польше можно было на вокзале взять покушать, и даже с собой давали бутерброды и водичку. Нам это настолько пригодилось, пока мы ехали, Сейчас, по-моему, такого нет. потому что мальчик у меня кушает хорошо, сколько ни возьмешь. Тоже настолько благодарна людям за помощь.

Это когда вы уже в Киев ехали?

Это да, это уже из Польши когда в Киев [ехали], на вокзале, и все уже было хорошо. Мы просто плакали, когда увидели флаг, что мы уже на нашей таможне.

Вы сказали, что вы в Москве останавливались у родственников мужа. Как это было? Если я правильно поняла, они вас поддержали. Были ли у вас какие-то разговоры о том, что происходит, как вообще это все было?

Дело в том, что пока ты сам на этой шкуре не поймешь, если не будешь анализировать, [ то ты не поймешь происходящее]. Как мы не понимали луганчан, почему они бегут, – ну, остались бы, все равно там твой дом. Все равно пока ты это не пройдешь, ты этого не переживешь. Вот та же моя подруга, которая жила в новых районах, бывшая подруга, она сказала, что это захостники (примечание – укр. “ защитники”) все разрушили. Ты понимаешь, откуда стреляют? Ты понимаешь, что такое Грады у нас? Наш город четыре месяца держался.

Подруга жила тоже в Северодонецке и так сказала?

Да-да, подруга жила [в Северодонецке]. Кроме того, она жила в новых районах, которые обстреливали с Луганска. Все спаленное, все черное стоит. И причем очень интересно, что она поехала спасаться в Европу, хотя у нее в [20]14-м году уехала ее сестра в Россию с семьей, и она вполне себе могла выехать в Россию. Но она уехала в Европу и при этом сказала, что разбили город украинцы. Ну, потому что, не знаю, это какое-то свойство психики. Тебе нравится вот такая версия, и ты находишь все подтверждения этой версии, которые не претят твоей картине мира. Потому что очень много людей не хотят разрушать, не хотят анализировать, не хотят разрушать то, что они выстроили годами. И это для них сейчас очень сложно, переосмыслить это все. Я не знаю, как это объяснить. Ты же знаешь, откуда, ты же знаешь, что у нас на вооружении Градов не было в тот момент, у нас не было вообще вооружения. У нас пукала одна эта пушка недалеко, и все, и все. Мы держали просто, всю навалу эту, как это по-русски, своими просто домами. он уже знал – Ты знаешь, откуда стреляли, просто тут каждый… Мой кум, прилетели Грады, а он говорит: «Я стоял на балконе и видел, что раз — пуляют». А потом через несколько минут, когда люди поднимаются там, те, кто выжил, они еще раз пуляют. И он тогда по городу ходил еще, я ему говорила: «Не броди». Раз — прилетело, он упал за мусорный бак, и говорит: «Затихло, а я не поднимаюсь». И прилетело второй раз – если бы поднялся, его точно бы убило. И она это все знает, она это все пережила и тем не менее так вот позволяет себе говорить. Ну, и не она одна, наверное. И для меня это непонятно.

Ваши родственники в Москве, все-таки они придерживались какой позиции?

Родственники дончане, точнее брат дончанин, а жена, наверное, москвичка, – я, честно говоря, не знаю. Мы особо с ними не говорили, потому что я была очень уставшая. Просто переспали, поехали дальше. Ну, он сказала, что да, вот люди жили-жили, а теперь вынуждены бежать. Потом когда мы уже в более поздних разговорах общались, он сказал такую фразу, что « не все так однозначно». [...]

А вы вот выезжали через Россию просто сами по себе, без помощи волонтеров?

Да-да-да.

Поняла вас. Мы остановились на том, что вы оказались в Киеве. Что было дальше?

Я состою в группе мам детей-инвалидов, там девочки выезжали раньше, и кто мог выбраться раньше, они писали, чтобы сделали документы обязательно. И мы стали делать загранпаспорта. Дождались папу, папа сделал немножко раньше, у нас не было вообще ни у кого. Мы сделали загранпаспорта, попытались как-то устроиться в Киеве. У мужа выехала его фирма, но его не позвали. Она выехала не в полном составе, его начальник не выехал. У меня была надежда, что его позовут на работу, потому что я на свою зарплату учителя, даже на ставку, всех не смогу прокормить, живя на съемном жилье. Помимо того, что жилье оплачивать, что-то есть надо. И мы покрутились, повертелись, здоровья особого нет, и, когда получили паспорта, 10 августа [20]22 года, мы выехали в Германию.

Как вашему мужу удалось выехать? Как сопровождающему для сына?

Ну, там не обязательно сопровождающий. C ребенком-инвалидом оба родителя могут выехать. По крайней мере на тот момент так было, сейчас они уже что-то переделывают, не знаю.

А без загранпаспорта вы не могли выехать, или для того, чтобы дальше передвигаться, он нужен был?

Мы могли выехать, но теперь была бы проблема – сейчас люди пытаются сделать эти загранпаспорта здесь, и это надо выезжать куда-то. [ Например, в] Кельн. Короче, с ним гораздо проще, с загранпаспортом. А, нет, нас бы уже не пустили, потому мы с ребенком уже ехали через Европу. Первый раз мы ехали из Москвы без заграна, и потом бы нас уже не пустили, поэтому нам однозначно надо было забрать папу и сделать себе документы.

А маму вы тоже смогли забрать?

Нет, мама осталась сначала в Днепре с братом, а сейчас они перебрались на западную Украину.

Почему вы все-таки решили уехать из Киева, дальше поехать?

Я же сказала, что сейчас нет возможности себя прокормить, не имея работы и не имея своего угла. Когда есть квартира, ты еще как-то можешь перебиться на на черновой работе. Но когда нет ни квартиры, ни работы, и тебе искать только какую-то малооплачиваемую, ну, сложно выжить. Плюс мы думали, на зиму уедем, а там посмотрим. Ну, пока что зависли здесь, ничего не прекращается. Пока что мы в Германии.

То есть вы поехали в Германию, потому что Германия предоставляла в том числе и жилье, и какие-то возможности?

Я вообще хотела в Польшу, но Польша очень близко от России. Я не хотела никакую страну, которая близко к России. Мы не поехали сильно далеко, потому что сложно мужу в дороге без условий. Мы поехали, следующая за Польшей — это была Германия, чтобы не так далеко от Украины.

Как там все сложилось?

Не знаю… Живем, живем. Вначале было очень сложно. Сейчас в принципе хорошие люди помогают. Ну, одно дело, когда ты планируешь и едешь от бедности или от нищеты, или когда тебя выдергивают. Я никогда не хотела ни в Европу, ни в Россию, никуда. Я хотела, чтобы меня оставили в покое, я жила бы у себя дома и работала бы на своей работе. Поэтому, ну, пока так.

Вам предоставили какое-то жилье в Германии, верно я поняла?

На данный момент да. Это считается отдельная квартира. До этого мы поехали сначала в один лагерь, там не приняли, потом в другой лагерь, там приняли на одну ночь. В общем, много было перипетий. Потом в следующий лагерь, ребенок в итоге подцепил корону, мы еще полежали на изоляции. Потом в итоге в третьем лагере нас распределили в более мелкий населенный пункт в общежитие. В общежитии мы пожили четыре месяца, и через четыре месяца нам дали отдельное жилье. Сейчас мы с мужем ходим на курсе, ребенок ходит в школу.

На курсы языка?

Языка, да.

Вы писали о том, что вам очень не нравился язык, насколько я помню, вам тяжело было его учить, но вы все-таки справились.

Ну, знаете, я еще такой ребенок советского поколения. Нам очень сильно внушали, что немцы враги и все фашисты, и так далее. Я думаю, это где-то на подсознании еще есть. Потому что я уже здесь перечитывала рассказ, если вы знаете такой, « Гуттаперчевый мальчик», не помню даже, чей он. Ну, я его в школе когда-то читала.

Нет, честно говоря, не знаю.

Ну, сам факт, что я прочитала этот рассказ и посмотрела фильм советский. Там про мальчика, который остался сиротой, его отдали в учение циркачам, и там плохой хозяин плохо с ним обращался, в итоге этот мальчик разбился. Ну, вот в рассказе этот плохой хозяин — просто плохой хозяин, а в советском фильме этот хозяин имеет немецкий акцент и, ну, в общем, такой типа немец. И я тогда проанализировав, думаю, это нам насаждалось вот буквально на всяких мелочах постоянно, что немцы плохие, от них ничего хорошего ждать нельзя. И я в школе учила немецкий, я его терпеть не могла. Ну, а сейчас приходится. И конечно, он звучит, не так, как я себе его представляла по советским фильмам, этому гавкающему…

То есть можно сказать, что у вас изменились представления и отношение к немцам?

Да, конечно. Ну, я говорю, это все неосознанно, это все на подсознании укладывается. Потому уже начинаешь анализировать. Когда во втором лагере ребенок подхватил коронавирус, пока мы доехали до третьего, у него, выяснилось, корона. Нас отправили на изоляцию. Это такой как бы вагончик, просто место отделенное, и можно выйти на улицу, там буквально метр или два, такое огороженное пространство. И я вот после этих всех поездок, после этого всего, меня просто перемкнуло, перещелкнуло, я смотрю эти надписи на немецком, вот эти вот значки “Halt” – типа остановиться, не трогать, закрытая зона. Сверху светят эти фонари, как в концлагере. Меня просто… У меня такое ощущение, что я в фильме в каком-то из своего детства. В общем, начало было непростым. Хотя это у нас. Другие люди просто спокойно в Берлин приезжают в лагерь, их потом автобусом отвозят, а мы тут по этим электричкам. В общем, как сказала моя подруга: “Вы не ищите легких путей”. Немножко так пришлось.

Где вы сейчас живете и как сейчас строится ваша жизнь? Чем вы занимаетесь?

Я думаю, что мы в зависшем состоянии, мы ждем. Я все время в новостях. Я вместе со всеми – когда обстрелы, я спать не могу, пока это все не закончится. То есть не знаю, я одной половиной мозга выехала, а другой я все равно осталась. Не знаю, ничего не планируется, время остановилось, не могу сказать. Я попыталась поработать. Здесь нельзя работать неофициально, поэтому я, конечно, сразу оповестила, подписала документы, а потом, через два месяца, мне так и не заплатили. С января работала, в марте начала спрашивать, где же зарплата. Оказалось, что ничего не оформили, хотя директор эта моя знала, что я официально подала это заявление, уже всем сказала и так далее. Ну, все очень странно. Я всю жизнь работала на государство – ты пришел, написал заявление, и все, ты работаешь, получаешь стабильно аванс-зарплата. Здесь, конечно, все не так. В итоге с помощью немцев какие-то деньги мы выбили от нее, задним числом. Она [моя директор] не немка, она русская немка. Многие люди, скажем так, понимают, что мы в бедственном положении, что мы не будем жаловаться, потому что у нас нет знаний достаточных, и этим пользуются. Потому что точно такую же историю рассказал мне мой коллега из общежития. Он работал на стройке, и точно та же история, по шагам. Тянется время, рассказывается, что какие-то проблемы, а потом в итоге ты выгоняешься на улицу. Поэтому чтобы здесь работать, надо, конечно, знать язык как минимум.

То есть правильно я понимаю, что вы устроились на работу к каким-то эмигрантам из России или из СНГ, и…

Да-да-да. Мы все это оформили, мы подписали договор, а потом оказалось, что этот договор лежит у нее просто на полочке, и все, никуда она его дальше не отправила, ничего не оформляла. Мне это все очень странно.

А что это была за работа?

Это работа с детьми, кружки, русскоязычные дети.

Чем все закончилось?

Мне помогли немцы местные – ну, она, мне кажется, просто не очень адекватная, так кто ее знает. И частные люди ей писали, и здесь у нас есть помощь, переводчик, который при Ратхаусе (примечание – Ратxаус – городской административный орган в Германии) работает, официальный. Он ей звонил. Ну, в общем, она поняла, что просто так не отделаться. Ну, в общем, она оформила документы, те, которых хотя бы нужны были для официальных инстанций, и так это все и затихло. В общем, я сделала выводы, что нужно знать язык и проверять. Ну я не знаю, как это проверять, потому что по факту я думала, что все оформлено. А то, что она не дала этим документам ход дальше, я не знаю, как это проверить, – никак не проверишь. Ну, это, это уже такие мелочи.

А ваш муж, как-то у него получается работать?

Пока что нет. Дело в том, что вот с чем мы столкнулись. Гораздо проще людям, у которых рабочая специальность. Там не нужен высокий уровень знания языка, и, ну, проще. И работу проще найти, и тебя возьмут с удовольствием. А у нас у обоих высшее образование, он инженер, поэтому для того, чтобы работать, надо знать язык. А чтобы знать язык, надо его выучить, и нужно время. Я не знаю, что будет дальше. Людям молодым и людям активным, наверное, до 30 [лет] в принципе это прямо шанс. Для нас это… Мы просто ждем. Я не знаю, чего мы ждем. Делаем, что от нас требуют, и все. По факту жизнь разрушена.

Ваш сын, как его жизнь сейчас устроена?

То же самое. У ребенка был режим, было все. Но слава богу, со здоровьем у нас здесь полегче, потому что с врачами здесь проблемно. Тьфу-тьфу-тьфу, надеюсь, что так будет и дальше. Мы справляемся своими силами. Он ходит в школу, он ходит по максимуму, куда мы можем [отправить], на кружки. Развитие здесь так себе, мягко сказано, уровень такой. У нас на порядок сильнее это все развито. Конечно, его выдернули из реальной жизни. Очень сложно вернуться в то, что выдернуто. Пока не знаю, никаких планов, ничего. Крыша над головой есть, слава богу. Деньги есть, спасибо немцам. Ничего не планируем, я не знаю. Тут есть какие-то занятия с психологами. Я попыталась сходить, говорю, что я не могу без своей земли, мне очень тяжело без моего песка. Как кто-то написал стихотворение про Северодонецк: « За каждую песчинку в босоножках люблю тебя, мой Северодонецк». Мне тяжело без того, в чем я прожила столько лет. Она [псиxолог] говорит: «Ну, вы же понимаете, что вы можете всегда вернуться». Я на нее смотрю – [она] человек из Украины, из Чернигова, – и понимаю, что она меня совсем не понимает. Вот она тоже пережила обстрелы и они тоже же в Чернигов заходили, какая-то оккупация была. Но она меня совсем не понимает. Куда я могу вернуться, в разрушенный город? Без отопления? Куда, к рашистам? Как я могу туда вернуться? И даже если зайдет Украина, там все заминировано, – раз. Все коммуникации разбиты — это два. Смысл это все отстраивать, как это все отстроится? Это уже просто мертвая зона. И это не только мой город, а окрестные города: Бахмут, Рубежное спаленное, просто напрочь спаленное. То есть этот регион — просто мертвая зона, хуже Чернобыля. Потому что Чернобыль хотя бы не заминирован.

В прошлом году, говоря о муже, вы писали в чат, что вытащили его и, как вы выразились, не дали ему самоубиться. У него была какая-то депрессия, вы ему помогли?

Он когда выехал в Днепр, да, у него была, наверное, депрессия. Я не знаю [точно], что это было, потому что очень тяжело. Женщинам тяжело, женщинам с детьми очень тяжело, но тяжелее всего одиноким мужчинам. Это я увидела по другому даже мужчине, не по своему. Я иногда выводила Назара, ну, ребенка своего, вывозила в Новопсков, там очень интересный парк такой – как это называется, боже. Это вроде бывшее село, и село, и поселок, но все такое организованное, там куча площадок. Русским этого не понять, наверное. Они заезжали и говорили, почему это вытащили из сельской школы. А школа очень большая, мы там рядом жили, большая, окна пластиковые, очень красивая, красивый ремонт, куча цветов вокруг.

То есть там музей какой-то, как заповедник, что-то такое?

Нет, просто ухоженное большое здание, сельская школа.

Да, вы про парк просто говорили, я просто думала, что парк — это…

Мы заехали в мае, там куча тюльпанов, на каждом углу цветы, на каждом углу. У нас просто в городе цветы — это должна быть клумба. Тоже есть цветы, все сажают. А там просто любой клочок земли, и растет цветок. И они заехали, вывезли все сразу. Мы когда заезжали, там еще украинский флаг висел где-то с неделю, на этой школе. Потом они этот флаг убрали и сказали: «Что это такое, в селе мультимедийные доски, как это может быть так? У нас в городе такого нет, а у вас тут в каком-то селе мультимедийные доски, и у каждого учителя компьютер на руках, что это такое? Это безобразие какое-то».

Это вы прямо слышали, такое говорили, серьезно, да?

Ну, это учителя говорили из этой школы. И когда я вывозила ребенка в этот парк, периодически немножко отвлечься, ко мне мужчина подошел и сказал, что вот “ищу жилье, не знаете [где снять?]”. Что-то у него там с телефоном, я не помню, – то ли потерял, то ли не было телефона, – и он без жилья, никто не селит. Я говорю: “Пойдите в этот санаторий”, – про который я вам рассказывала, – “ там селят беженцев”. Он сказал: «Нет, меня не принимают». Принимают только женщин с детьми. И вот точно так же муж, когда приехал в Днепр, его никто не хотел селить на квартиру, потому что помогают женщинам с детьми. У меня коллега выезжала, она спокойно в Днепре на несколько дней остановилась прежде, чем ехать дальше, на западную Украину. Мужчин не селят. И он еле-еле нашел одну какую-то жуткую развалюху за бешеные деньги, потом другую, и тут отец его умер перед этим. И он был, конечно, в очень тяжелом состоянии. Я просила близких, знакомых, кто был, кто мог, потому что у меня даже и связи толком с ним не было. Чтобы с ним поговорить, мне надо было искать этот интернет. [ Просила], чтобы с ним поговорили хотя бы по телефону, его поддержали. Подруг просила – в общем, кого не попадя. Тяжело, да, это все тяжело.

Правильно я понимаю, что когда он выехал, он также не смог остаться на той работе, на которой он был, то есть он не мог удаленно работать?

Получается, что его какие-то мощностя, ну, какие-то, скажем так, части чего-то там смогли вывезти с его работы, но позвали ограниченное количество людей, его не позвали. Если бы его начальник выехал, то, может быть, было бы все по-другому. Но его начальник выбрал свой дом, он остался на оккупированной территории, там под городом.

То есть он не мог оставаться работать в той же фирме, где он работал?

Нет, это частная фирма, ему просто отдали документы, и все.

И вы также преподавать онлайн не смогли в школе?

У нас школа сейчас на простое. Я знаю, что другие школы сейчас работают, но наша школа на простое. Наша не работает.

Вы писали о том, что пытаетесь продвигать украинскую культур, живя в Германии. Как вам это удается?

Продвигать? Наверное, это громко сказано. Ну, просто нас зовут, нас поддерживают. У нас здесь есть, как бы назвать, куратором, бабушка-немка, которая задалась целью показать разницу между беженцами-украинцами и беженцами других национальностей. И вот они поддерживают моего ребенка. Мы только когда заехали, когда мы с ними познакомились, она узнала, что мы музыканты. И она нашла для моего ребенка в соседнем селе ансамбль. И она очень долго уговаривала, наверное, месяц или два. Я понимала, что возить инструмент с собой – это сложно, каждую неделю добираться туда на автобусе – это сложно. И в итоге уже больше года они возят его каждую неделю, каждый понедельник, привозят и забирают. Он буквально сегодня поехал с этим оркестром на выходные куда-то там, ну, типа на дачу тренироваться, и репетировать, и отдыхать. [...]

Вы сказали, вы музыканты, вы тоже играете?

Да, я тоже, я музыкант. В том году они нас просили… Она где-то в начале декабря, наверное, пригласила нас. Здесь такой интересный очень обычай, не в Германии, а именно в этом населенном пункте, что у них в декабре каждый день в каком-то месте собираются люди и поют рождественские песни, открывается украшенное окно – это называется “рождественское окно”. Я думала, что это везде такое, но по факту оказалось, что вот именно здесь. Этому населенному пункту две тысячи лет, вот летом они праздновали.

Обалдеть, а где это, какой это регион?

Это юг, это Баден-Вюртемберг. И она нас позвала, нам нашли инструмент [...]. Насколько немцы это все ценят — бесплатно просто предоставили, дали возможность заниматься. Это не только нам, я вижу по общению они делают все, чтобы ребенок занимался. Единственное, они не умеют, конечно… Как это сказать? Хочешь — делай, не хочешь — тебя никто заставлять не будет, а в любом случае музыка — это труд. Без труда ничего не будет. И вот они возят уже еженедельно, отрывают от себя время, деньги на проезд и так далее, возят моего ребенка на занятия.

Вот эта вот женщина возит его на машине, или как это?

Муж ее. И она в декабре-месяце предложила нам попеть и поиграть рождественские песни наши. И мы вышли. У нас вообще эта система, у нас всегда рождество, очень бережно моя семья относилась к этому празднику. Всегда мы собирались у мамы, всегда пели колядки, щедрiвки, и сейчас мы это все продолжаем. Даже когда-то попали с ребенком в новости всеукраинские, канал Espreso. Он [сын] тогда еще маленький был, ему пять лет было, и мы с колядкой засветились на всю Украину. И мы там выступили. И в этом году нас тоже приглашали [жители города], мы тоже выступали, готовились, пели, играли. А летом, когда они праздновали 2000 лет своему населенному пункту, то позвали вообще моего ребенка, но я подключила местных детей. Тоже девочка тут есть поющая, которая занимается, из Бердянска. Она пела, мой ребенок пел, играл [...], был концерт, еще детки пели. Правда вот когда Тараса Петриненко про Украину песню мы пели… Первую песню я написала про то, что мы пережили в оккупации. Ребенок не смог спеть, расплакался. И вторую песню так же, закончили, второй ребенок уже расплакался. Чуть-чуть блин комом, ну, прям прописали про нас в местной газете. Это было так аутентично. У девочки очень красивый костюм был вышитый. Мы тоже тут – нам передали вышиванку. Поэтому, ну, когда зовут, то, конечно, идем и делаем. Как мы еще можем, во-первых, себя как бы идентифицировать, во-вторых, отблагодарить. Музыканты могут только музыкой.

Вы в начале сказали о том, что эта женщина хотела показать, что украинские беженцы отличаются от других. Что вы имеете в виду?

Она сказала по крайней мере летом такую фразу, что хотела показать разницу, что Украина — развитая страна, что дети талантливые, что [мы] можем привнести что-то свое в культуру Германии.

В смысле в отличие от беженцев из других стран?

Да.

А эта женщина немка сама?

Да-да.

В этом населенном пункте есть беженцы не только из Украины?

Да, много.

И отношение к ним не такое, как к украинским беженцам?

Я не знаю, они ко всем лояльно относятся. Ну, просто-напросто сказала такую фразу, что показать различия… Ой, не могу, у нас квартира-подвал (примечание – героиня закашлялась). Ой, ало?

Да-да, я вас слышу. [

В квартире] сырость – то ли много плесени, то ли надышалась, не знаю. Сейчас, извините. Очень лояльное отношение, они [немцы] очень корректные. А по отношению… Допустим, у нас на курсах мальчик был, которого учитель учила держать ручку, то есть приезжают абсолютно безграмотные ребята. По-моему, он был из Афганистана. Другой парень из Афганистана рассказывал, что у его трех сестер нет имен. Поэтому реально разница, я думаю, немцам видна. По крайней мере, я надеюсь, что будет видна.

Ну, их тоже можно пожалеть, конечно, из таких условий.

Да, у каждого своя история, и мир что-то никак не успокаивается, не хочет быть миром.

Правильно ли я понимаю, что вы не планируете возвращаться, пока не закончится война?

Я не знаю, мы ничего не планируем. Вообще-то я вот хотела закончить базовый курс немецкого и хотя бы что-то притихло, и поехать все-таки к маме, потому что у меня обязательства не только перед ребенком, но и перед мамой. Но теперь получается, что у мужа предстоит операция, такая очень опять тяжелая, поэтому не знаю.

Как вы общаетесь с мамой – по телефону, или как вам удается общаться?

Когда брат ее посещает, он меня набирает, и мы общаемся по субботам раз в неделю.

В самом начале нашего разговора, когда вы говорили о том, что было очень сложно уехать в Украину, я не уточнила, почему вы все-таки сразу не уехали на [свободную] территорию, в более безопасные места в Украине?

Потому что до маршруток, которые везли в оккупацию, было две минуты идти, а до маршруток, которые везли в Украину, было пять минут идти. И на тот момент это была очень большая разница. Дойти до первых было гораздо легче.

Вы сталкивались с каким-то осуждением из-за того, что вы уехали в оккупацию?

Ну, только на работе меня ограничили в правах и не выплатили вот эти простои.

Из-за того, что вы уехали в оккупацию?

Честно говоря, мне говорят, чтобы я не сильно распространялась – да, из-за того, что я была в оккупации эти два месяца. Ну, не знаю, я живу как живу. Нет, в лицо никто не говорил. Я же не поехала насаждать российские нарративы. Я просто поехала к подруге, чтобы зимой не оказаться непонятно где, в неизвестности. Тем более, одно дело, когда ты едешь на машине, – тоже [есть] риски быть расстрелянным и так далее. Но ты можешь что-то планировать. Ты загрузил вещи, ты сел, посадил ребенка и поехал. А когда ты выезжаешь в другой город [без машины] – у нас нет ЖД, железная дорога только в Лисичанске. И первое время да, можно было из Лисичанска выехать, но это были толпы такие. Если вы видели фотографии Харькова или Львова, это совсем не смешно. Там по разговорам и ребенка задавили маленького, и детей теряли, и я боялась просто в этой толпе, что мы с ним потеряемся, с ребенком, во-первых. А во-вторых, куда я выеду? Зима, выехал – а дальше что, а где жить? А тут подруга сказала, что приезжай ко мне, я прекрасно знала ее семью, я знала, что у меня будет крыша над головой, меня не выкинут, у моего ребенка будет тарелка супа и так далее. И можно было что-то спланировать. Разбомбят это поезд посреди поля, как они это делали, и что? И мороз -16 на улице. Ну, честно говоря, я тогда не сильно анализировала. Она она мне позвонила, я была в невменяемом состоянии. Вот она сказала: «Приезжай ко мне», — и все. И я поехала к ней. Я не ехала в оккупацию, я вообще не знала, что это такое. Я ехала к подруге, которую я знаю много лет и которая, я знала, что она меня не бросит.

Она до сих пор там, или ей удалось уехать?

Нет, она выехала, вывезла всех своих детей. Она молодец.

Находясь в Германии, где, в общем-то, довольно много россиян, сталкивались ли вы с ними, и что это были за взаимодействия?

Нет, ничего такого не что вот эта моя работодательница, скажу. Единственное, которая не заплатила, пару раз сказала по поводу Донбасса: “Где вы были, когда домбили… тьфу ты, бомбили Донбасс”. Ну, я не стала развивать тему, потому что, ну, серьезно, это…

То есть она вас,

Смысл какой?

с одной стороны, взяла на работу, а с другой стороны это все предъявила?

Ну, что-то она пыталась там, разговаривать. Ей не объяснишь, во-первых. Во-вторых, я сказала, что Донбасс — это я. Если б было все там прекрасно-замечательно, я б не сидела в Германии. Никому нам не сдались все эти другие страны со всем, что они нам дают. Мы им благодарны, но мы себе жили, ничего не хотели. Нас все устраивало.

Вы допускаете, что вам придется остаться в Германии на долгое время?

Я думаю, что нам не придется оставаться, потому что тяжелую работу мы не потянем физически, а без работу кому мы тут нужны. А работу, которую мы бы хотели, в нашем возрасте сложно получить. Нужно много учиться, нужно время, которого у нас нет.

То есть все равно ваше будущее вы связываете с Украиной и планируете вернуться?

Я надеюсь, что да.

Если вы вернетесь, когда вы вернетесь, это будет Северодонецк, или это будет какое-то другое место? С: Мы как ВПО (примечание – ВПО – внутрішньо переміщена особа, внутренне перемещенный гражданин) регистрировались в Киеве, и я думаю, что или это Киев, или это Харьков, потому что я в Харькове прожила восемь лет, училась там и работала после этого. Это близкий мне город. Я не знаю, что будет в Северодонецке. Даже если все наладится, не думаю, что там для меня будет работа. Мой город, мой дом разрушен пока что. Посмотрим, не знаю. Не полностью, но… Но по крайней мере он не целый. По чему вы больше всего скучаете?

По чем скучаю? По работе, по палисаднику нашему. Мой ребенок мечтал посадить дерево. Нам подарили дерево, мы его посадили, потом к этому дереву присоединились цветы. А у нас очень сложная земля, там песок, очень сложно поливать. Дерево — это ива, которая очень любит воду, мы первую зиму переживали, чтобы она не замерзла. Летом, слава богу, она ожила, подмерзла, но она была живая. Таскали воду. А во вторую зиму уехали. Она долго было накрытое. Я просила людей, чтобы они его… Ну, как – замотанное от мороза. Не знаю... По всему [скучаю].

Вы посадили дерево накануне войны?

Получается, за полтора года. По жаре [скучаю], по климату, хотя он не такой уж и простой, по воздуху… Но больше всего по работе. [...]

Я очень надеюсь, что получится как можно скорее вернуться, и всем нам желаю окончания войны скорейшего. Я надеюсь, что наш чат [“Службы поддержки”], если вы там продолжаете писать, как-то тоже вас поддерживает.

Да, очень сильно. В чате — это единственное место, где можно выговориться.

Серьезно? А как же окружающие люди?

Не знаю, вообще среди людей мы этим не делимся. Вот просто когда уже найдет, тогда уже вываливаешь гору, потом жалеешь. Ну, вообще я так понимаю, что люди предпочитают это все не вспоминать. Ну, и в принципе, основная масса выезжала более благополучная. Наш регион, конечно, самый такой, травмированный.

Оказавшись в другой стране среди украинцев из более благополучных регионов вы сталкиваетесь с каким-то непониманием с их стороны?

Нет. Мы особо ни с кем и не общаемся близко, потому что люди все очень разные. Я уже думала, что если бы не эта ситуация, мы бы со многими никогда никак вообще не пересеклись бы в этой жизни. Потому что окружение складывается с нуля, с рождения, потом с обучения и так далее. Поэтому сказать, чтобы мы сильно близко где-то с кем-то [общались, нельзя]. Вот у нас есть из Бердянска, из Мариуполя, из Харькова люди. Каждый переживает это все, мне кажется, единолично. Никто не собирается. Может, мужчины там за рюмкой коньяка это все как-то [обсуждают], я не знаю. Мы люди такие, более закрытые, мы это все не обсуждаем, не вспоминаем.

Вы просто сказали, что в основном выезжают из более благополучных регионов, скажем так, из…

Ну, тот же Харьков, да – было проще выехать, и у кого были мозги, спокойно сели и выехали еще до обстрелов, и не сидели три недели, не ждали. Нас обстреляли 1 марта, а выехала я только 14 [марта]. Ну, точнее не обстреляли, а в дом попало. Вот чего было еще две недели сидеть ждать? Непонятно.

Поняла вас. Я надеюсь, что операция вашего мужа пройдет хорошо и успешно.

Да, спасибо большое.

Спасибо, что нашли силы поделиться. Если мы решим публиковать материал, я вернусь к вам. Наверняка возникнут какие-то дополнительные вопросы. В любом случае я напишу вам на следующей неделе.

Хорошо, спасибо вам, что вы есть.

Спасибо.

Вам всего хорошего, лично вам.

Спасибо огромно, спасибо, всегда готовы вас поддержать, пишите в чате [“ Службы поддержки”].

Спасибо, до свидания. До свидания.