Одним выстрелом три поколения: внучки, мама и бабушка

Алло? Алло? Алло?

Але?

Алло, Сергей, здравствуйте.

Здравствуйте, Катя.

Спасибо, что согласились со мной поговорить. Я знаю, что это не очень просто. Я бы хотела сразу у вас спросить, есть ли у вас ко мне какие-то вопросы, которые вы хотите уточнить?

Пока вопросов нет. Может, по ходу возникнут, я буду задавать, хорошо?

Хорошо, да, конечно.

Ну какие вопросы у меня могут быть? Вы освещаете это дело. Я думаю, что людям, может быть, надо будет знать такое.

Это очень нужно знать.

Может, кто-то сделает вывод. Понимаете. Много вопросов тут и нет. Поэтому, как мы будем вести наш диалог?

Я буду задавать вопросы, вы будете рассказывать свою историю. То есть, я буду вас вести, вы не переживайте.

Я понял. Хорошо.

Давайте начнем с самого начала. Как все начиналось в Мариуполе, когда вы там были? Что происходило?

Вы сами не из Мариуполя?

Нет, я не из Мариуполя.

Ну, вы в курсе, что Мариуполь – город не сильно маленький, где-то под 500 000 [населения]. Как все начиналось? Февраль месяц, где-то 20-го числа я приехал в Мариуполь, был на курорте в Болгарии. На лыжном курорте, я люблю лыжи. Обычно я езжу с дочерями, но сейчас поехал сам, они были заняты работой. Плюс ко всему с одной из дочерей … Я перед Новым годом с ней ездил в Буковель (примечание: Буковель — крупнейший горнолыжный курорт Украины). Мы с одной из дочерей ездили, отдыхали тоже на лыжах. Приехал, болгары [ говорили], что будет война, будет война. Ну, мы ж все как бы… Будет не будет — это дело такое. Никогда не хочется верить в плохое. Приехал в Мариуполь 20 или 21 [февраля], точно не могу вспомнить. По пути из Болгарии я заехал… В Черкасской области моя жена. Ну, возле Черкасска [живет]. Я заехал на несколько дней туда. Жена там последнее время живет. Это у меня вторая супруга, 12 лет мы с ней живем. Переехали в 2015 году, когда был обстрел Мариуполя со стороны ДНР. Мы решили в центральную Украину [переехать], и купили там домик. Ну, небольшой дом, кое-что перестроили. Ей там понравилось, ну и мне тоже. Поэтому я жил часть времени в Мариуполе, большую часть, меньшую часть там в Черкассах. Заехал туда, вернулся в Мариуполь. Тут смотрю, ажиотаж, все бегают по магазинам, покупают продукты и прочее. Я уже не успел особо что-то там закупить. Ну и думал, что мне… Со мной живет… Жил в это время и все время сын. Сын — инвалид, он не ходячий, на коляске. Долгая история, детская травма, он ходил, но потом все хуже и хуже. В итоге с позвоночником проблемы. Я на двоих что-то купил. Фрукты там, такое. А дочки мои живут, жили вернее… Мы в доме с сыном, а дочки напротив в девятиэтажке с мамой. Ну, с моей бывшей супругой, с которой я прожил 25 лет. Ну, отношения с дочками нормальные и прочее, но с супругой виделись, но редко. Нормальные отношения в принципе, по детям все как бы решали. 24-го началась, как и у всех, война. По началу мы к этому … Уже одну пережили в Мариуполе. Все же думали: «Мариуполь – русскоговорящий город, половина жителей из России». Сам я тоже родился в России. Там не жил, только ездил, там родственников много. В Брянске самом, в Брянской области в основном, и я родился в Брянской области. За сыном в принципе ухаживала и помогала моя мама. Ну бабушка, 84 года. Она маленькая, сухонькая была, Царство небесное. То есть, еще хорошо бегала, ухаживала за животными, кормила котов и собак, ухаживала за сыном. Сына зовут [нрзб]. То есть, убирала у него, что-то готовила. Он сам не готовил. Тихая размеренная жизнь. Я работал, бизнес. Началась война. Супруга, Лиля, с которой я сейчас здесь в Польше, которая была в Черкассах. Мы на день по 20 раз и так созванивались, а она сразу: «Что будем делать?». Лилин сын, ну ее сын от ее первого брака, он живет в Польше. Я дочек в свое время отправлял в Польшу тоже. Они выучились в Польше. То есть, я полностью это дело оплачивал, они четыре года отучились в Польше, но не захотели оставаться, как я не настаивал. Они не захотели, приехали в Мариуполь. Собственно, они приехали в начале 2021 года или в конце 2020 года. То есть, год-полтора максимум. Собственно, устроились на работу и одна, и вторая. Лиля звонит из Черкасс — «Что будем делать?». Я говорю: «Ну, пока не знаю». Начало уже греметь, начались обстрелы где-то далеко по началу. Связь еще была. Через два-три дня все ближе и ближе, начались уже взрывы уже возле города. Мы жили в центре города. Там старый город, новый город, все вместе. Мы жили рядом возле центра. Старый купеческий город. У меня дом XIX века постройки. И новые здесь микрорайоны, девятиэтажки через дорогу. [ Гремело все] ближе, ближе. Начались потом взрывы на окраинах. Я помогал перевозить… Работник, который у меня работал со мной, я его с окраин в центр перевозил к своей родне. Уже будем говорить, по городу я ездил на машине, уже были разбитые машины кое-где, уже были повреждения. То есть залетало уже. Потом, это где-то в конце февраля, через несколько дней приходят дочки. Я почему-то думал, что они с мамой куда-то уедут, эвакуируются, может быть. Приходят, говорят: «Мы никуда пока не уехали. Что будем делать?». Сначала дочки пришли. Я говорю: «Ну не уехали. Мы вроде пока здесь. Ну, давайте. Присоединяйтесь. Дом безопаснее, чем квартира».

Да. Это точно.

С этим же расчетом и я также. Тем более, в доме у меня подвал. Не в самом доме, а в гараже, который я строил. Там двухэтажный гараж и под ним большой подвал. Подвал для инструментов и для этого [всего остального]. Там еще в 2014-2015 году мы оборудовали … Тогда же тоже обстрелы были дээнэровские. Там какие-то лежанки, стулья. С тех пор есть запас воды. Перед этой войной я воду поменял, печенье повыбрасывал, которое там семь или восемь лет там лежало. Свечки туда поставил. Ну как бы немножко подготовился. Думал, что, если придется. Но все равно, в голову это не влазило, что придется здесь сидеть, потому что …

То есть, вы готовились к войне, потому что обстрелы Мариуполя были в 2014-2015 году, но до конца не верили, что начнется такая полномасштабная война?

Конечно. В это никто не верил. Абсолютно никто никто не верил. Абсолютно. с кем я разговаривал, Все, говорили: «Ну постреляют там на окраинах. То или то решится, правители договорятся». В Мариуполе, конечно, многие были за Россию, но опять-таки, за какую Россию. Смотря какая Россия, правильно? Все-таки, много русских. Я, допустим, хоть я и по паспорту украинец, но родился в России, я не был за Россию изначально, за ДНР я не был. И я купил домик в Черкассах, в Украине, а многие же еще тогда поуезжали в Россию. У многих осталось, которые старого поколения, моего поколения, которые Советский Союз застали, они верили, что Россия – это хорошо. У каждого свое мнение. Вопросы эти языковые особенно, которые раздувались, все каламутилось (каламутиться — аналог русского «баламутиться»). Здесь же практически все русскоговорящие. Украиноговорящие были только в селах, и то, я в детстве, помню, бегал по селу, там и то больше на суржике разговаривают. Поэтому процентов 30, я так думаю, были за Россию. Ну, смотря за какую Россию. Люди себе просто не представляли, что это такое, и с чем его едят. Потом начали отключать. Я уже не помню, что и в какой последовательности. То ли электрику первой отключили, то ли воду. Нет, электричество, наверное, первым отключили — остались без электричества. Сначала пригороды поотключали, в центре еще было электричество. Потом и в центре отключили электричество. Потом отключили воду. Ну, хорошо, мы уже электричество… когда отключили, — отключали сначала временами. Отключат, включат. Это уже бомбежки шли на окраинах уже конкретно. Я с собаками каждый вечер гулял, и было очень слышно. То есть, окраины уже бомбили конкретно. Я переселял людей в центр. Вещи перевозил на машине, потому что уже было … Ну, там уже было в принципе невозможно жить, потому что туда снаряды уже залетали. Это поселки, которые вокруг города.

А бензин был? Вы говорите, что людей перевозили.

Дело в том, что у меня две машины. Ну, одну сыну взял. Это электромашины. Электрические. Как бы последние годы я никуда не езжу, только на дачу 40 километров. Электромашина позволяла. Там запас хода 100-130 километров. Без проблем, в розетку воткнул, зарядил. Плюс у меня две были заряженные машины: одна во дворе стояла, одна в гараже. А тогда, когда обстреливали пригороды еще, электричество было, я заряжал. Ну, и бензин тогда еще был. Я же с людьми общался, друзья, знакомые. Потом, когда пришли дочки, приехали еще знакомые с микрорайона с окраины города, который со стороны Новоазовска — с той стороны, ближе к ДНР. Там уже невозможно, уже стреляли. Это тот микрорайон, который обстреливали в 2015 году, когда там много девятиэтажек побили. Людей тоже тогда полегло прилично. Мирных жителей. Я говорю: «Ну вот, второй этаж гаража». Он у меня был, как двухкомнатная квартира. Я говорю: « Но остался один газ». А он приехал — человек шесть или семь их там: он, его семья, сестра, подруга, две собачки, два кота. Пожалуйста, занимайте. То есть, освободил им. Но дело в том, что газ был, но газа уже остаток. Отопление уже не тянуло, слабое давление. Видно, уже повредили где-то что-то. То есть печка горела слабым пламенем. Соответственно, холодно. Морозы тогда были на удивление, 10-15 градусов мороза. В Мариуполе вообще такие морозы редко. Собственно говоря, полторы или двое суток они пожили, и он нашел где-то в Мариуполе недалеко в частном секторе домик с печным отоплением, и им там было мало места. То есть, семь человек, а там всего лишь две кровати — диван и кровать. И потом он говорит: «Мы нашли». Ну дай бог, нашли и слава богу. Они переехали туда, в частный сектор. Потом дети говорят: «Мама в квартире сама — ну, моя бывшая супруга — можно и она сюда?». Я говорю: «Ну, конечно. Куда без мамы». Мама, кошку забрали. Сначала не забрали, оставили в квартире, потому что кошки больше привыкают к месту, чем к людям. Ну мы же все надеялись, что вот-вот закончится. Потом отключили газ. Морозы большие. Морозы большие…

Я правильно понимаю, что к вам в дом переехала ваша бывшая жена, две дочери, вы с сыном-инвалидом и еще ваша мама?

Еще моя мама, которая… у нее однокомнатная квартира, где-то километра полтора, если пешком идти. Это в микрорайоне однокомнатная квартира как раз напротив завода «Азовсталь» известного.

О боже.

Завод «Азовсталь» в принципе в центре города, потому что он строился на окраине, а потом за ним еще целый район города очень большой, как отдельный город еще — за ним. Завод «Азовсталь» в устье реки. Тут море и устье реки. И порт свой у них для маломерных судов, там рыбаки и прочее. И мы от Азовстали недалеко, потому что все это строилось, центр города все же строилось на возвышенности, а под низом «Азовсталь». От меня по прямой километра три — «Азовсталь». Собственно, через мостик реку переехать от моего дома. Ну весь центр так расположен.

Получается, что ваша супруга осталась в том городе, где вы купили дом?

Мы же изначально все жили в Мариуполе. Когда мы разошлись, девочкам было по девять лет. Ну, это жизнь абсолютно. Сын остался со мной. Делили имущество и делили прочее. Хотя в принципе, что там делить. Она говорит: «Я остаюсь с девочками, ты остаешься с Артуром, с сыном». — Да? — Да. Хорошо. Мне достается дом, допустим этот, который я построил, тебе достается квартира, гараж, но так как мне ухаживать за инвалидом, плюс частный дом это не для женщины, там нужны руки. Она особо и не рвалась в этот частный дом. Там постоянно надо что-то делать. Все сделано, но все равно — частный дом это частный дом. И, собственно, частный дом этот я покупал, когда мы жили еще все вместе в этой девятиэтажке, у нас трехкомнатная квартира. А напротив частный сектор, купеческие дома 19-того века. Купеческий дом большой разделен был на четыре квартиры. Одна из квартир продавалась. Собственно, я купил ее, место под гараж. А потом подумал, построил, перестроил эту часть дома, надстроил еще этаж, мансарду. У меня получился трехэтажный дом. Сначала там что-то построил. Сауну построил с летней кухней. Потом часть дома перестроил. Потом, когда мы развелись, это 2009 год, она уехала в другой город с девочками. Девочки-двойняшки. Они разные, но родились в одно время. Вынашивала одновременно. Родились в один момент. Хотя они разные абсолютно: одна худенькая, другая толстенькая. Супруга уехала в другой город, вышла замуж в Донецкой области, [ село] Покровское. Сейчас Покровское, раньше как-то по-другому называлось.

Я как раз спрашивала про супругу, с которой вы сейчас состоите в браке. Она же в другом городе была.

Ну, я дойду до этого. Я думал, вы про бывшую супругу спрашивали.

Нет. Вы же, как говорили, на момент начала войны с ней разлучились.

Ну, да. Я заехал в Черкассы, и приехал сюда. Она должна была приехать в Мариуполь в начале марта. То есть, 8 марта – женский праздник и прочее. Недели на две может. Ну, там бы решили. Собственно говоря, мы и билеты взяли ей на поезд. Там прямой поезд Киев-Мариуполь как раз через Смелу эту идет (примечание: Смела — город в Черкасской области) . На машине я не ездил, Мы так и ездили. потому что на поезде удобнее, лег, отоспался, ночь переспал и там.

Приехать она не смогла?

Ну конечно. Началась война. Мы с ней созваниваемся каждый день — что делать, что делать? Я спрашивал у своего сына: « Будем уезжать? Нас Лиля ждет в Черкасах». Он: «Нет, я никуда не поеду». Ну, понятно, он на коляске, ему тяжело. Это проблематично — по поездам. Ну, все же надеялись, что все быстро закончится. Потом у мамы нашей: «Будем уезжать?». Она говорит: «Нет-нет, я никуда не поеду. Куда?! Мне столько лет. Не хочу короче». Я перезваниваю, говорю: «Артур никуда не хочет, бабушка тоже». Я говорю: «Я, наверное, тоже». Ну, не «наверное, тоже», [а] «я остаюсь здесь. Переждем каким-то образом». Она мне: «Мой сын — ну, Артем, который здесь [живет] в Польше – прямо требует, чтобы я выезжала к нему в Польшу». Он в Люблине, где они учились, там он и работает. Работает на французской фирме какой-то. Ну, неплохо. Она говорит: «Тогда я буду выезжать туда, двигаться». Ну все, мы с ней порешали. « Двигайся туда. Если что, ключи оставь у соседей». Собственно говоря, мы с ней поговорили 2 или 3 марта. Это был уже конец связи. И то разговаривали уже на Vodafon. У нее Киевстар, а у меня две карты. Разговаривали на Vodafon, потому что Киевстар уже не брал у нас в Мариуполе. Вышки уже побили, связь отключилась. Когда она мне сказала, что уезжает, связь прервалась. Я так и не знал, доехала она, не доехала. Она взяла с собой еще знакомую с двумя детьми в Польшу сюда. Сегодня эта знакомая опять уже в Украине, вчера выехала, назад вернулась. Сегодня писала, что до Львова доехала, все нормально. Пока была вода… Воды мы с одной из дочек, с Олей, понабирали много. Частный дом, бутыля, у меня там фонтан возле дома. Ну, такой — мини, но там фигура, вода постоянно. Там литров 500, наверное. Баки, бутыля, с дочкой послаживали — [мы же не знали,] будет, не будет вода дальше. Пусть будет. Запас набрали. Наверное, тонну, полторы тонны… Полторы нет, но тонну набрали. Перед этим я еще купил питьевой воды в бутылках, но она ушла быстро. Потом из-под крана… потом мы и этой радовались, что она есть хотя бы. Потому уже из-под крана не было. Потом считалось это уже ой-ой-ой [какая роскошь, если есть вода из-под крана]. Потом начались обстрелы конкретно уже по Мариуполю. Уже конкретно. Уже не было ни связи, ничего абсолютно. Связи не было, газа не было, ничего не было. Еда еще была, что-то готовили. У меня был газовый баллон, что-то приспособили, какая-то печечка, горелочка, на ней готовили кушать пока.

Но еду готовили из запасов?

Да, ну конечно. Из запасов то, что было, но запасов было мало. Будем говорить, частный дом … Я там жил сам с сыном. Какие запасы? Лиля с Черкассов передает закатку и прочее, что она купорит. Я ее всю отдавал дочкам. Никаких запасов не было. Если бы заранее …. Допустим, в 2014 году, когда начиналось, были запасы большие: консервы, прочее. В этот раз я был в отъезде, был на курорте, не успел. Ну и все опять-таки надеялись, что это пройдет быстро, скоротечно, каким-то образом порешается, что договорятся на чем-то, вмешается Евросоюз, Америка с Россией сядут за стол переговоров и как-то это порешается. Все на это надеялись абсолютно, и кто за русских, и кто не за русских. Поэтому, почему из Мариуполя уехало мало людей? Когда уже был с дочками, с кошкой, переселились в дом … По началу дом не сильно был холодный, они спали у себя. Я третий этаж надстраивал специально для них. Две комнаты, душ, туалет, кладовки, прочее, прочее. Это где-то в 2012 или 2013 году я строил. Спали они там. Потом, когда стало холодно, перебрались на низ. Мы спали все в гостиной, в одной комнате — кто на полу, кто на диванах. Там стелили одеяла, сверху накрывались одеялами, куртками. И плюс отапливали с газового баллона. Немножко отапливались с вечера, но потолки высокие, это же старые дома, четыре метра потолки, там особо оно [не прогревалось]. Ну, в любом случае как-то пережидались. Потом, когда начались бомбежки конкретно уже по городу, начали бегать в подвал под гараж. Тут опять: в доме холодно, а в подвале вообще было очень холодно, потому что температура была минус 10 – минус 15. Ну посидим мы там час, пока отбомбят, замерзнем. Соседка там тоже с дома соседнего с нами пряталась. Потом к соседке приехали дети, племянник, племянница с детенком. Они тоже. Потом еще кто-то к ней приехал. Ну, тоже из родственников. Короче, нас набивалось там человек по 12.

Ого.

Ну как бы, стульчики поставили там эти. В принципе, помещались. Дело не в этом, дело в том, что подвал был не приспособлен для этого. Спуск в него… Это же не тот подвал, который раньше рыли со ступеньками. Там инструмент хранился, полки стояли. Над ним машина, над входом. Спускаться неудобно, подниматься тоже. Люди многие… Соседка, допустим, тоже уже в возрасте, ей 70 [лет]. Ей, чтобы спуститься и подняться – это проблематично. Света нет, мы по ночам бегали. Начинается с семи вечера, с семи вечера до восьми обстрел. Вот мы сидим потом еще минут 20. Пошли домой, потому что там холодно. В 11 опять начинается, опять мы туда. И так за ночь... Четыре-пять утра мы опять туда. Собственно говоря, с начала марта где-то и до середины марта мы замотались бегать. Плюс сын-инвалид. У него инвалидная коляска. Инвалидная коляска стоит под домом, чтобы быстро его перевезти, я тащу до инвалидной коляски, там на коленях он до выхода. Туда бегом до подвала бегом метров 40, до гаража, не меньше, потому что между домом и подвалом еще два здания. Ну все это — время. Пока там коляску вниз не затащишь. Там слазить на коленях по железной лестнице по уголку. Он посдирал все колени, они и так больные.

Боже. Для него это было очень мучительно. Ну пока были свечки, палили свечки. Фонарики были какие-то в доме. Фонарики надо заряжать. Лампы, допустим, несколько штук у меня были с тех времен [с 2014 года]. Ну опять-таки, керосин, который я купил, старый керосин горит, новый керосин не горит. Оно пыхает. Старого керосина у меня было полбутылки. В доме керосиновая лампа, в подвале керосиновая лампа. Ну плюс, моя мама, бабушка, 84 года. Да, она бегает, она бы еще жила. Еще бы десяток лет прожила. Маленькая, сухонькая. У нее сердце здоровое. Да, суставы болят, то-се. Она еще бы прожила. А так — привыкли к этому темпу. За ночь два-три раза в подвал. Бомбили и центр города конкретно, и у нас. Уже начали появляться первые трупы на улицах, которые не прибранные. Люди уже по магазинам … Ну, надо что-то кушать. Магазины какие? Где-то попало, где-то первая девятиэтажка — мы увидели возле нас, что в нее снаряд попал. Это было дико. Потом выехал на машине, увидел трамвайные путя перекорёженные. Мины падают. С бабушкой мы ездили к ней на квартиру, она с соседкой прощалась. Соседка такого же возраста. Сама осталась, но потом ее дети забрали — я к ней ходил уже сам. Горело там что-то, перебили газопровод, горит посреди улицы. Ну, газ горит. Так было до середины марта. Потом сын сказал, что он не будет никуда бегать, у него уже все колени и локти содраны. Он говорит: «Я буду в доме. Тут стены толстые. Попадут-не попадут в дом неизвестно». День или два был в доме, пока не начались авианалеты. Разбомбили школу рядом, метров 300 от нас, новая школа. В нее конкретно попала бомба. Обстрелы начались такие, что дом ходил ходуном, хотя там метровые стены. Начали вылетать окна от взрывных волн уже, хотя они и заклеены все. Я все окна заклеивал. Но взрывная волна – это такая вещь, что ничего не спасает. Конкретно, когда погибли дети, это было 18-тое число. Ночь мы просидели в подвале. Позамерзали. Позамерзали… Ночь просидели, где-то с четырех до шести. Перебрались в дом, там под одеяло легли, но уже никто не раздевался — уже какое раздевание. Уже все в куртках под одеяла легли. Где-то в половину восьмого – без двадцати восемь опять начался обстрел. Опять начался обстрел. Обстрел начался опять очень сильный, потому что дом ходил ходуном, потолок начал сыпаться. Бабушка все переживала, что в гостиной огромная люстра висит у меня. Я говорю: «Там крюк хороший, потому что я сам смотрел, потому что люстра тяжелая». Я контролировал как монтировали этот крюк. Она все переживала, что люстра упадет и кого-нибудь прибьет. Начался обстрел, мы давай бегом собираться, чтобы бежать в подвал. Тут бабушка, дети, супруга, Аля, ну бывшая супруга Алевтина. Я кричу на всех: «Бегом, бегом», но я смотрю за Артуром. Если бы я, может, не кричал: «Быстрее, быстрее»… Не знаю. Они выскочили первые, а я тянул Артура ко входу. Ну и тут очень сильный взрыв, такой, что двери, которые открывались наружу, их практически вогнуло вовнутрь. Потом они распахнулись, заплетающимися какими-то шагами заходит… как-то увидел боковым зрением, я как-то на Артура смотрел, его подгонял, подходит, падает во внутрь бабушка, она дымится вся, волосы дымятся, одежда дымится. И она тут падает на входе. Я бегом ее дотащил, от входа оттащил из коридора. И бегом на улицу. Когда я выскочил на улицу, возле порога лежала одна из моих дочек, Аня, все было в крови. Она лежала, она уже… она ничего абсолютно. Плюс ко всему она… Я не знаю, надо это или не надо. Была оторвана нога. Уже в крови весь дом, это же прямо возле дома. Там стояла машина моего сына, я ее перегнал во двор. Бабушку может не убило из-за того, что она за машиной немножко стояла, ее прикрыло машиной. Я выскочил, а моя вторая дочка и бывшая супруга, Аля, лежали возле сауны. Там летняя кухня и сауна в одном помещении. Дочка была вторая уже, Оля, она уже была серая. То есть она умерла. Алевтина еще шевелилась. Она открыла глаза, я думал, что она целая. Она открыла глаза, но тут же их закрыла. Обстрел еще продолжался. Тут у соседей что-то там взорвалось, и соседи выскочили. У них во дворе взорвалось. Я начал кричать: «Помогите! Что-то надо делать». Ко мне перескакивает сосед. Я уже Алевтину, которая шевелилась… Мы, когда ее перевернули… Ну, я знал, что она живая. Я прощупал, еще пульс пощупал, она еще живая. Мы ее, когда перевернули, у нее из спины торчали осколки, [ нрзб] кровь. Я этому соседу говорю: «Давай что-нибудь делать». Тут еще один сосед с девятиэтажки, где они жили [дочки со своей мамой] — это напротив, 100 метров будем говорить от двора эта девятиэтажка. Я говорю: «Гриша, что-то надо делать. Что делать?». Он говорит: «Я побегу в райотдел». Там у нас рядом райотдел. Ну, центральный райотдел милиции. Саша (примечание: Саша — это тоже сосед) ему говорит: «Ну что, мы сейчас начнем что-то делать, начнем шевелить, начнем убирать осколки, она сразу кровью истечет. Нет, ее трогать нельзя. Нужны врачи, нужно знать, что делать. Если бы рука или нога, то мы бы перетянули». Я назад с этим Сашей к первой дочке [пошел], которая возле входа. В начале ее… [нрзб] крови. И она, как лежала неприкрытая... Он говорит: «Надо ее прикрыть чем-то». Мы начали ее прикрывать, он говорит: «Что это?». Я увидел, что это нога оторванная. Я прикрыл, какой-то плед нашел, ее прикрыли, чтобы хотя бы это... И положил какие-то эти, чтобы по лужам крови не ступать, это прямо перед входом. Там кровь, не знаю. Там дверь забрызганная. Инвалидная коляска, которая стояла рядом возле входа, погнутая. В нее осколок, видно, ударил. Тоже вся в крови, в этом. Собственно говоря, как бы этот побежал к себе через забор, там забор был разрушен. Я в дом. Начал бабушку смотреть, она меня спрашивает: «Что там?». Я говорю: «Лучше не спрашивай». Бабушку начали смотреть: кусок ноги вырван. То, что обгоревшее это. Ну, контузило ее, естественно. Мы ее перемотали, перетянули. Я был в таком шоке, что я даже не знаю. Я выходил к этой Алевтине, смотрю, она немножко шевелилась, как отползла, но уже в себя она не приходит. К этим дочкам что... Ну обе, обе мертвые. Это был такой шок, что я не могу передать. Тут приходит этот сосед, Саша, который помоложе, с которым мы переворачивали Алевтину. Он помоложе, ему где-то 40 с чем-то лет. А Гриша, который побежал в райотдел, он старше меня, ему где-то 66 лет было. Прибегает Гриша, говорит: «Прибежал в райотдел, там один перепуганный полицейский сидит, говорит: «Я не знаю, что делать, вот трупы.. Здесь складывают люди». Что дальше — как, что? Он не в курсе. Это была еще Украина в центре города. Окраины уже были под россиянами. Тут я мало, что помню особо, потому что был шок такой, что делать, как делать, куда делать. Хорошо прибегает этот Саша, говорит: «В пятиэтажке напротив… — пятиэтажка сталинского образца, еще при Сталине строилась, она там одна — … в подвале есть места». Хотя супруга, Алевтина, перед этим ходила, они сказали: «Места только для своих, все забито». Ну ладно, у нас есть свой подвал. Я говорю: « Что нам там?». Он говорит: «Там тепло». Потому что холод был дикий, все выстудилось. Мы уже кутались во что это. Холод дикий. Уже вообще. Он говорит: «Там хотя бы тепло». Я говорю: «Как я буду? Артур неходячий». Саша Артура знал моего. Они примерно одного возраста. Артуру моему 37, Саше тоже около 40 где-то. Наверное, немножко младше. Да, младше он Артура, потому что Артур знал его хорошо … А нет, все правильно я говорю, около 40 ему, потому что Артур с его младшим братом как бы больше знаком был. Дело не в этом. Саша говорит: «Ну что, давай я буду помогать?». Он взваливает Артура... Я говорю: «Там точно есть места и прочее?». Он говорит: «Мы поместимся. Там очень много людей, но там тепло. Это однозначно. Я сегодня своих переселил туда». Ну своих – это тоже две семьи: трое детей, пятеро взрослых. То есть, мама, две дочки этой мамы, взрослые и трое детей. Он говорит: «Найдем места». Он берет Артура сначала на плечи, и побежал туда. Я его жду, говорю: «Прибежишь, тогда будем с бабушкой что-то [делать]». А там подвал глубокий, 11 ступенек. Такой подвал, раньше строили подвалы, чтобы там были комнаты для кладовки для жильцов. Потом он прибежал, мы забрали бабушку, тоже под руки ее, и побежали туда. Там люди увидели, взяли. В принципе, кого-то я знал, кого-то не знал. Там бабушка была, которой моя мама, помогала ей, в магазин ходила для нее. Говорю я: «Все, баба Шура». Она говорит: «Сережа, ты?». Я говорю — да, это я. Ну воды не было, ничего не было, я уже небритый был такой, да и она уже — возраст уже не это [не позволял легко узнавать людей]. Она спрашивает: «А как девочки?». Я говорю: «Нету девочек и Алевтины нет». Она же знала всех, не один год вместе прожили. Она — «Да не может быть!». « Ну, вот так». Ну занесли бабушку тоже в подвал. В подвале света нет, человек 40 в подвале. Там несколько комнат: одна большая, коридорчик. Бабушку положили на проходе. Положили, ну это мягко так сказано. Ну, на проходе. Там раскладывающийся такой… Ну типа тахты маленькой, что-то такое. Ей надо … Хорошо, нашелся парень, который немножко в медицине соображал. Он сразу ногу просмотрел, говорит: «Да, ничего страшного. Но пол-икры осколком вырвано и кость перебита полностью нижняя, где стопа, вот эта косточка бултыхалась так... Он говорит: «Я не знаю, что делать, тут надо колоть. И то вряд ли это поможет». Ну собственно, тогда еще лекарства были какие-то у Артура. Артур же все время лекарства при себе держал. Тогда еще были какие-то лекарства. Он, собственно, бабушку уколол. Бабушка — да, болит. Ну она и была мужественная такая женщина. Никогда не жаловалась, что что-то болит. Да, болит, ну что — возраст! Ну собственно говоря, переселились мы в этот подвал. Да, там было тепло. Ну, тепло как? Там хотя бы можно было сидеть. Где-то +10-+12, но людей было очень много. Кто лежал, кто сидел на проходах, везде. Где-то через два-три дня возле пятиэтажки уже появились россияне. Готовили на кострах, возле подъезда. Люди готовили, появились россияне. Приехали сразу: «Так, мы освободители. Мы вас пришли освобождать». Кто-то там начал говорить: «Слава богу», кто-то там молчал, кто-то, как я — просто молчали, смотрели. Они возле этого подъезда, мы в первом подъезде в подвале были, возле этого подъезда обосновали типа штаба. Ну как штаб для военных действий, потому что военные действия шли прямо здесь в центре. От этой пятиэтажки напротив мой дом, от пятиэтажки до входа в дом, наверное, метров 60. Потом до [нрзб] метров 40. Там уже двор мой, ворота моего дома. Собственно говоря, жизнь в подвале: грязь, света нет, ничего нет. На мне двое лежачих: бабушка, которая стонет, впадает в бред. Плюс темнота — она давит. Мы зажигали эти лучины, масло, фитилек. Ну, что она дает? Ну, немножко освещает. Там, где-то комнаты, там семьи с детьми. Комнатки такие маленькие, кладовки. Там тоже кто на полу, кто на стульях. Там же сносили со всего… До нас еще снесли. Бабушке вот выделили вот это — типа раскладывающейся… Тахта?

Ну не тахта. Для тахты там места нет. Это как бы стул, но раскладывающийся. И на нем были лежаки. Типа кресло-кровать, но очень-очень маленькое, без подлокотников. И там оно подставляется, такие эти, как на раскладушке. Типа раскладушки… Может, мини какая-то. Ну она [бабушка] маленькая, ей, может быть, хватало, если бы оно не было настолько убитое, она шаталась постоянно. Я подкладывал какие-то подставочки, чтобы не это. Она постоянно падала оттуда.

О, боже мой. Как-то переместить ее в больницу не было возможности?

Какие больницы? Не было ничего, ничего не работало. Все. Больниц не было. Плюс обстрел. Больниц не было. Это потом… … Ну по порядку. Значит, там полиция. Мне их надо каким-то образом похоронить. Я молился, чтобы не потеплело, чтобы это... Я не догадался вовремя. Я не то, что боялся, я ходил, смотрел. Только на третий день мы с соседом прикрывали простынями, на второй-на третий день, прикрыли руки и ноги, потому что лежали кто в какой позе. Супруга бывшая, Алевтина, уже часа через полтора, я, наверное, к ней очередной раз подошел. Это уже пятый или десятый. Она уже тоже посерела. Уже все было понятно, что она умерла, но отползла она метра на два от того места, где она лежала. Я не видел, как она и что она, как она ползла. Ну я же возле бабушки, возле Артура. Артур возле входа тоже был. Я не знаю, как по мне ничего не попало. [ нрзб] в спине, в ягодицах, в ноге мелкие осколки. Откуда они? Потом их выковыривали. Там у него несколько операций на спине было еще давно. Плюс вот это. Оно начало гноиться потом. На второй день, как мы туда переехали, уже россияне туда прибыли. Загородили кирпичами возле угла дома. Выставили часового, типа блокпост сделали. Начали вышибать квартиры сразу, искать снайперов. Все квартиры абсолютно они вышибали, что не поддавалось ударам. Если соседи были, у которых были ключи от соседних квартир, они открывали. Если люди уехали или люди где-то здесь, но не открыли вовремя, они их вышибали или подрывали, если двери были бронированные. Тоже самое со всеми гаражами, которые рядом стояли. То есть, вышибали все, искали снайперов. Тут же у нас несколько раз они смотрели по подвалам и прочее. Плюс вся переговорная группа у них по рациям, их командиры этих групп. Плюс танки возле этого… Они за пятиэтажкой, а наши, ЗСУ, они на соседней улице, за 100 метров. И как бы эта пятиэтажка прикрывала. Они танки эти… БТР-ы приедут, перезаряжаются, пушки свои перезаряжают крупнокалиберные, крупнокалиберные пулеметы, которые на БТР-ах. Перезарядят, поехали. Вот они этот сектор зачищают. Эти, допустим, отдыхают, те поехали. Пехота, снайпера. И возле нас стояла севастопольская морская пехота. Эти хотя бы как-то на армию были похожи. Когда вошли ДНР, это вообще шаромыги. Шаромыги полные бля.

А они как-то с вами контактировали? Они пытались вас обыскивать?

Да. Они проверяли документы. Ну, паспорта это они сразу однозначно, что паспорта должны быть при всех. Если ты здесь не прописан, не в Мариуполе или где-то … Ну, по началу они их забирали. Останавливали на улице. А как. Воды нет, надо за водой идти в колодец. Там разломленный дом был. Это минут 20 под горку идти, а потом баклажки наберешь, и часа полтора в очереди стоишь. Ну это ближайшее по крайней мере. За водой надо было ходить, где-то надо было еду искать в разбомбленных магазинах, базы, туда бегали. Кто-то брал еду, кто-то брал водку и вино. У нас и такие в подвале были, что, будем говорить… Ну эксцессов не было, но спиртного первое время пока хватало. Ну, медсестра у нас потом уколы делала. Она любитель животных. Страшный любитель. Она говорит: «Вот я дура, дура. Кто-то еду берет, а я кошачий корм тащу». Это она напротив бабушки сидела. Оказалось, что я двух кошечек перед этим подобрал к себе во двор. Люди подкармливали. Девочки принесли в дом одну кошку, ну моя дочка, Оля: «Папа, ну возьми. Пусть живет». А у меня старая кошка умерла от старости, осталось два кота. Ну ладно, я люблю животных. Потом говорит: «Там еще сестра ее такая же». Я потом с собаками гулял и сестру ее забрал к себе во двор. Стерилизовал их, побывал у ветеринара, и они все благополучно живут во дворе. Потом эта Наташа, медсестра, когда узнала, что это оказывается у меня ее кошки, говорит: «Ой, а я собиралась прийти, посмотреть, как они живут». Я ей их показывал, когда мы ко мне во двор уже пришли. Ну это любители животных. Она всегда ходила, и у нее в кармане или сумке всегда был корм для животных. Она говорит: «Вот я дура, дура. Кто-то еду берет, а я кошачий корм тащу». У нее дома в квартире 10 или 12 котов и, кстати, я, когда в свой дом ходил, у меня же тоже корма были. Она говорила: «У тебя дома нет кормов?». Я говорил, что посмотрю: «Девочки вроде что-то приносили». Потом нашел, я ей тоже отдавал. И она колола и Артура моего, пока были лекарства, что-то и у нее потом было. И бабушку она колола. На четвертый день военные россияне сказали, что … Ну как бы там невозможно было не разговаривать, потому что они по-русски говорят, мы по-русски говорим. Мы спрашивали: «Когда это все закончится?». Они такие: «Да, день-два». Этот день-два тянулось очень долго. Они говорят: «Да вот мы всех повыбиваем». Я про себя думаю: «Ну да, да, повыбиваете вы всех». Невозможно… Я, будем говорить, просил — там дагестанцы или кто там был — я просил их командира: «Можно моих отвезти на кладбище?». Мне отвечали: « На обочину вытаскивай, потом труповозки будут ездить, всех подбирать». Я говорю: «В братские могилы?». Он говорит: «Ну, я не знаю. Я, может быть, помогу, но сейчас нет, у нас свои задачи». Ну да, они воевали постоянно. Воевали конкретно, потому что наши были на соседней улице. Говорили «день-два», но эти «день-два» было не «день-два». На следующий день мне сказали, что работает больница на окраине города, областная она была, что там принимают военные хирурги. Военных. Раненных.

И вы туда повезли маму?

Нет, я сначала поехал сам, потому что то, что люди говорят… Я уже убедился, что то, что говорят военные, это не всегда есть правда. Одни говорят одно, другие другое. Я сначала выгнали машину и поехал сам. Я через центр хотел проехать, поехал через центр, там все разрушенное. По одной дороге можно ехать, на другой завалы. На трассу выехал, там уже пришлось объездными путями ехать. Я через центр поехал, посмотрел на Драмтеатр, куда бомба попала… Куда, кстати, несколько раз мы ездили с Алевтиной, когда объявляли, что будет эвакуация. Там сотни людей собирались, а потом эвакуацию отменяли. Не знаю, кто в этом виноват. Сейчас мэра города [обвиняют], многие говорят, что он не занимался этим, можно было это порешать. Но эвакуации не было. Я раз ездил, она два раза. Ну, там центр города, Драмтеатр как раз рядом, [ нрзб] Она два раза еще ходила туда, но эвакуации так и не было. Люди собирались, потом бомбежка, люди разбегались. Такой эвакуации, которая на автобусах и прочее — не было. Некоторые пытались уезжать на машинах. У этой медсестры Наташи, о которой я говорил, любительницы животных, она свою дочку под бомбежками кинула в машину к чужим людям. Взяла у них телефон. Это я уже здесь узнал, что ей кто-то сообщил. Связи ж нету, ничего — ни телефона, ни интернета. Кто-то ей сообщил, что ее дочка в Чернобыле. Когда я здесь узнал, оказывается, ей неправильно передали, дочка в Тернополе. Я написал в телеграме: «Если кто-то встретит, скажите, что дочка в Тернополе, ее собираются в Швецию забрать». Не знаю, передали или нет, потому что с Мариуполем я не могу связаться. Ну, может быть, кто-то через это… Я писал, как ее найти, где она живет. Я думаю, что передали. Поехал я в больницу объездными путями, кое-как добрался до больницы. В больнице никого нет. Что мне сказали там? Там санитар какой-то. Я говорю: «Что делать? У меня раненная бабушка». [ Он говорит:] «Привозите. Здесь военные хирурги, они будут решать» - «Хорошо. Что делать с погибшими?» - «Погибшие? А вот они. Морги уже забиты, хоронят перед больницей. Потом уже можно будет … Все равно, похороните вы, не похороните. Никто никаких справок не дает. Разбирайтесь сами». Когда я приехал назад … Ну будем говорить, до больницы я добрался более-менее без происшествий. Когда я ехал назад, в центре начались боевые действия прямо на наших улицах. Я поехал сначала в объезд, хорошо, что меня люди остановили, сказали: «Ты едешь прямо на мины».

О господи!

Да. Я не видел на перекрестке. Ну, штырьки торчат какие-то, мин самих не видно. Хорошо, что мне кричали, это я услышал, потому что ехал медленно, потому что там ездить только медленно и включенными мигалками, с аварийкой, потому что так машины расстреливали на раз-два-три. Если машина едет быстро, без ничего, потому что видел это просто — стреляют сразу. Я объехал, поехал вниз по той улице, по которой заезжал к себе. Там боевые действия. Поехал назад. Вернулся, а у меня другого пути нет, чтобы доехать домой. Через квартал 300 метров, тут дорога вся в обломках, не проедешь, а через низ танки стоят, стреляют БТРы. На моем квартале, там, где я — россияне, а через дорогу тут же — украинцы. И они воюют. Танк назад отъехал, я заехал на эту улицу, как бы промежуточная улица, и ехал мимо этих танков, БТРов. В итоге у меня два осколка в машине, стекло разбито, капот тоже разбит был. Доехал я, по тротуарам среди деревьев ехал. Мне кричали, я уже не знаю, кто там кричал «куда ты едешь?!». В итоге как-то прорвался. Ну, сюда прорвался, назад бабушку везти в больницу я не могу, потому что тут воюют. Другой дороги нет. На следующий день… Бабушке все хуже и хуже. Она бредит постоянно, приходит в себя. Сегодня она плачет за внучками: «Зачем я осталась жить. Внучек нет». То забывает, что их нет, разговаривает. Ночи не спит. Ночью упадет, лазает по этому полу. Там же темнота, ничего не видно. Потом кричит что-то, люди меня будят. Я ее поднимаю, улаживаю, возле нее посижу, снотворное какое-то дам, обезбаливающее дам, медсестру разбужу. Медсестра тоже сидя спит. Ну, или она меня будит — вот, твоя мама [нуждается в помощи]. Там было что-то под туалет в этом подвале [обустроено]. Я так понял, что это когда-то был туалет, потому что там бачок старый висел. Я там сбил двое нар — там были полки для банок или что-то такое — для себя и для сына. Но я понял, что там когда-то был туалет, потому что там бачок от унитаза висел старый. Я там сбил двое нар для себя и для сына. повыкидывали. Там полки были, я их укрепил просто, подпер. Потом они обрушились вместе с этими банками на нас. Потом людей попросили, что-то повыносили, И вот он [сын Артур] на первой, на полу на этом лежал, а я на второй, чтобы бегать туда-сюда. К нему… тащишь на руках, ее все время поднимаю. Минут 20 поспал, [тут] она проснется. Тут Артур, тоже осколки в спине, воспаления, температура. И плюс он инвалид, ему нужны лекарства. В этот день я не смог выехать с бабушкой. На второй день я все ждал, как прекратятся боевые действия, но оно все не прекращается и не прекращается. Плюс тут же рядом эти … Перезаряжаются, тут эти по рации при мне разговор: «Вот мы попали в засаду. Никого не жалеть. Хуярьте всех».

Пиздец… И тут мы смотрим — самолеты, тут же рядом, 300 метров, может, по частным домам. Тут танки начали бить. Танки возле нас стоят. Выстрел танка – это вообще, он оглушает. Самолеты туда начали... Тут в подвале с нами — вот две семьи, [ о которых] я говорил, соседи переселились — его батю убило. Он не захотел в подвал. И как раз его убило в частном доме. Потом его через дней пять-шесть нашли заваленным. Чуть-чуть оно утихло. Чуть-чуть – это значит, что вот тут вот не бомбят, не стреляют конкретно. Так что перебегаю в дом. Я все время к дочкам, к Алевтине ходил, смотрел. Перебегаю в дом, снайперы, не знаю чьи, не буду говорить, но передвигаться было опасно, потому что то в столб пуля, то ветку собьет. Ну, скорее всего, что россияне, потому что они с той стороны стояли наверху как бы, потому что наши ниже уже стояли. На второй день … Ну тут еще как … Ехать по той же дороге я не мог. Там шли боевые действия, там все завалено. Смотрю, переход разрушен полностью. Ну, россияне для своих танков и БТРов между девятиэтажками разгребли, чем они там разгребали не знаю. Ну, танками, наверное, проезжали, утоптали дорогу. Я думаю так — я смогу проехать. Там чуть прекратилось, я за машиной бегом. К дому этому подъезжаю через завалы. Я ребят попросил, они бабушку на одеяле поднимают. А у нее же нога, естественно… Каждое движение для нее — это дикая боль. Пока ее вынесли наверх, пока в машину усадили, она и сознание теряла. Повез, значит, я. В этот раз я ехал немножко другой дорогой через частный сектор — то, что вот расчистили дорогу — потом на этот микрорайон. Там уже тоже то воронки... То туда поехал, там дорога, воронка огромная. Нельзя через кладбище, у нас старое кладбище в центре города. Ну, там уже никого не хоронят, не хоронили. Смотрю, перековырено, тут же минами все… Ну, доехал до больницы. Там уже толпы людей стоят, но там в той стороне города уже не стреляют. Там боевые действия были как раз в центре города, где мы были. Меня спрашивают: «Откуда вы приехали?» - «С центра» - «Что там?». Я говорю: «Ну, вы же слышите, что там». Там километров пять, если по прямой, может чуть больше. Если по прямой, по дорогам. Ну тут же ее на носилки и раненые … Двое штрафников, я так понял ДНРовцев … ДНРовцы, как второй эшелон пришли, шаромыги. Они не воевали, пока мы там были, они не воевали. Воевали россияне, кадыровцы … Нет, кадыровцы вторым эшелоном тоже были. Дагестанцы там какие-то были. Кадыровцы тоже не воевали, они вторым эшелоном пришли. Тоже освободители, говорили: «Мы вас освобождаем». Такое. Гонору много. К хирургам [маму] занесли. Я стою, меня же туда не пустили. Выходит санитар, спрашивает мою фамилию. Говорит: «Бабушке отрезать ногу надо». Я спрашиваю: «С врачом можно поговорить и с бабушкой?» - «Да». Выходит врач: « Пойдем. Ей отрезать ногу». Я говорю: «Вы ей это говорили?». Он говорит: «Да» - «Что она?» - «Она ни в какую» - «Пошли к ней. Можно к ней?» - «Да». Лежит она на носилках этих на полу, тут раненные, они оперируют — военные хирурги. Это военный госпиталь. То есть, это больница, но она не работает. Какие-то лежачие, естественно, были, которые туда попали. Мы подходим к бабушке, я говорю: «Мам» - «Что? Я не дам ногу резать. Мне 84 года будет. Я не знаю, кто за мной будет ухаживать». Ну, оно действительно так. Она видела, как мы ехали. [ Нрзб] хорошо не взрывалось, а проезжаем мимо девятиэтажек, девятиэтажки все [ разрушены]. Я говорю: «Что будем делать?» Я у врача спрашиваю: « Какие прогнозы?» - «Ну три-четыре дня, мол, и она умрет». Это при ней все. Я говорю: «Ма, что будем делать?» - «Я лучше умру». Я говорю: «Ма. Это не выход». Она: «Нет, я сказала и все». Я вижу, что она в здравом уме. Когда [нрзб] ее на свет, она пришла в себя. Там туда-сюда, пока ехали, свежим воздухом с открытыми окнами, пока ехали. Я вижу, что она нормально разговаривает, говорю: «Хорошо». Тут прибежали за моей машиной. Я же поставил ее возле входа. [ Спрашивают:] « Чья машина?» - «Моя. Бабушку привез». Ну короче: « Мы тебя сейчас сюда, мы тебя сейчас туда. Ты что блатной?». Я говорю: «Да я человека привез» - «Сейчас там раздавим. Мы тебя сейчас в Володарку». На это… в изоляционный лагерь. Ну, я машину отогнал, бабушку они вынесли, посадили в машину. Посадил ее в машину, говорю: «Ну давай». Тут солнышко пригрело еще. Это первый раз, наверное. Посадил в машину ее, пригрело солнышко. Она сидит, толпы людей на эвакуацию. Эвакуируют в Володарское. Автобусы ходили, два-три автобуса. Тысячные очередя. Я узнавал, очередя действительно тысячные. Пишутся там тысяча какой-то, а в день вывозят 150 человек. Вывозили тогда в Запорожье. Не отсюда, не с Мариуполя, а с Володарского. 20 километров от Мариуполя. Ну у них все равно, куда мне выезжать? С двумя лежачими. Кто меня возьмет. Как они в автобусах будут? Это нереально. Просто нереально. Простите за вопрос. Я понимаю, что это невыносимо и очень больно. Почему она сказала, что она не хочет больше жить?

Почему она сказала? Потому что внучек убило, Алевтину убило. Она говорит: «А что я старая?». Она не хотела жить. Она все время плакала.

А как вы ей

Она не хотела жить.

сказали, что всех убило?

Так это при ней было.

Вы просто говорили, что не стали ей говорить сначала.

Сначала не стал, потом сказал. А куда? Они на улицах. Мы входим в дом, в котором она это. Потом сказал, естественно. Потом сказал. А что? Куда? Вот же они на улице лежат. Мы же входим в дом… Потом сказал естественно. Потом сказал. А что, мы же ее выносили, Там невозможно было не сказать или скрыть что-то. она видела, что они лежат. Мы ее, когда в подвал перетаскивали, вот она лежит.

Вы вышли из больницы с мамой...

Да. Посидели в машине. Я говорю: «Мам, посиди, хотя бы свет посмотри, потому что сейчас уже, если доедем, если не расстреляют нас, то опять в подвал в темноту. Ты сейчас как?» - «Да я в полном уме» - «Ты правильно решение приняла? Смотри, это твое решение» - «Да. Я не хочу. Если мне осталось три-четыре дня, то я лучше умру. Быстрее с ними встречусь там. А что я? Ну отрежут мне ногу. А дальше что? Где? Как? Кто ухаживать [будет?] На тебе Артур. Ты его куда? Тебе надо его хоть куда-то». Ну поехали мы домой. Поехали немножко другой дорогой, потому что по той дороге, по которой я ехал, я думал, что скаты (примечание: покрышки) попробиваю. Думаю, немножко другой дорогой поеду. Это немножко центральнее дорога. Два или три блокпоста. Обыскивали нас. Я говорю: «Бабушка раненная» - «Да нет. Давай». Ну, это ДНР. Это гниды. Там стоит сопляк какой-то, и начинает. А он с автоматом и прочее. Шаромыги. Ну короче, ладно. Довез я ее до подвала. Опять ребята помогли, опять ее вниз в подвал. Положили мы ее опять на эту же тахту. Было какое-то болеутоляющее то ли у Наташи, то ли … Ну там же все квартиры вскрыты. Все начали ходить по квартирам. Как ходить? В тех, которых мы … Еще мародерства не было. Брали, допустим, лекарства искали, брали воду, может у кого-то есть в квартире, потому что все с этих же домов соседних. Не брали такого, что не это, что не надо, никто не рылся особо по вещам. В квартирах уже выбиты окна, двери эти повыбивали. Они один раз выбивали, потом второй раз пришли: «В вашем доме снайпер». Опять начали там, где не выбиты двери, а закрыты у соседей, начали открывать. Укололи бабушку, она забылась. Так, Катя, мне надо отойти. Сейчас поднимусь. Можно прерваться?

Да, да. Давайте через 5-10 минут, хорошо, конечно.