Мне нужно в морг. Там мой муж

Вы сейчас территориально где?

В Германии.

А сколько вам лет?

32.

У вас двое детишек?

Трое детей.

Я почему-то подумала, что двое.

У меня две маленькие дочки и сын.

И все с вами?

Да, все со мной.

Сейчас вы, наверное, с тремя детьми не работаете?

Я очень жду того момента, когда я смогу вернуться к себе в Украину и там уже продолжить свою деятельностью, как рабочую, так и жить с детьми.

А кем вы работали?

Я работала в Мариупольском городском совете, в Департаменте административных услуг.

Получается, вы обслуживали город?

Да. Может, вы знаете Центр предоставления административных услуг (ЦНАП). Вот я работала в одном из ЦНАПов в городе Мариуполь.

Тут все понятно, спасибо, что уточнили информацию. Давайте начнем с самого начала. Я хочу сразу вас попросить: если вам что-то будет неприятно, некомфортно, если вы на что-то не захотите отвечать, это абсолютно нормально. Просто говорите мне: Катя, я не хочу об этом говорить. Я не хочу, чтобы вам было как-то некомфортно. Я бы хотела зайти издалека, я понимаю, что это может быть очень сложно, но я бы хотела немножко попросить рассказать историю про вашу семью до полномасштабного вторжения. Про то, как вы познакомились с мужем, какой вы были парой, как вы жили. Попытаться немножко узнать про вас пятерых больше.

Мы были идеальной парой, потому что как-то у нас все так случилось, что все было очень взаимно и очень идеально. Все было так, как должно быть, как в идеальной картинке мира. Познакомились мы в Харькове. Я окончила университет в Харькове и пришла на работу в Департамент по туризму. Мой муж приехал к нам город с выставкой. Была выставка одного художника, и он был администратором этой выставки. Мы познакомились там, и потом я переехала в Мариуполь.

Вместе с ним?

Да, да. Он сам с Мариуполя. Он родился в Мариуполе, родители его тоже родились в Мариуполе. Он коренной мариупольчанин.

А вы из Харькова?

Я из Харькова, да. Я вышла замуж и мы приняли решение, что мы будем жить в Мариуполе.

А вы в каком году познакомились?

Мы познакомились в 2014 году и, как раз я переехала в тот момент, когда… У нас была свадьба, и буквально через полгода начались эти действия на Донбассе. В Мариуполе тоже у нас была ситуация, когда танки ехали, когда тоже был масштабный конфликт, но тогда это как-то остановили. Но тогда мы остались, потому что все закончилось очень быстро, мы остались и строили свою семью. У нас были планы остаться в городе. Потом я родила старшую дочь в 2015 году. В 2016 году родилась Лиза, вторая дочка. Мы видели, что город развивается. Мне стало там очень нравиться, потому что из такого серого, неприглядного города Мариуполь стал цветущим, красивым, с огромными красивыми парками, со скверами. Очень-очень было красиво, море в городе. У мужа бизнес был. Мы жили, наслаждались жизнью, строили планы, думали о том, что мы будем жить долго и счастливо, пока не наступило 24 февраля. Хотя вы знаете, даже 24 февраля я не была уверена в том, что будет что-то такое страшное, что происходит по сегодняшний день.

Наверное, это потому что в 2014 году какие-то вещи рядом с Мариуполем уже происходили?

Ну да. В 2014 году я работала в английской школе, она в центре находилась. Как раз, это была суббота, моя смена. В городе уже тогда говорили, что что-то будет, не нужно выходить на работу, но так как, знаете, ты всегда веришь в лучшее, тебе кажется, что в наше время такого быть не может. Я оказалась в самом эпицентре тогда, стреляли, автоматы, автоматные очереди. Потом, когда мы оказались закрытыми в помещении в центре города, мы стояли возле окна, шли танки, колонны танков, мы слышали выстрелы. Тогда мне чудом удалось оттуда выехать, и наш район, там, где мы жили, там ничего не происходило, как-то все прошло немножко мимо. Да, я очень тогда испугалась. Был момент, что я будучи беременной, когда этот конфликт был в 2014-2015 годах, меня муж отправлял в Харьков к родителям, потому что никто не знал, что будет. Он таким образом хотел обезопасить меня. Какие-то разговоры мы тогда начали вести о том, что возможно нам нужно переехать в Харьков, потому что такая ситуация. Но потом это так быстро закончилось, новая власть была в городе уже и все хорошо. Мы жили, был хороший украинский город, развитый и не было никаких предпосылок для того, чтобы подумать о том, что нужно куда-то нам ехать.

Вы говорите про идеальную пару, про то, что так все совпало. А можете чуть-чуть об этом рассказать, может, какие-то детали? Как все между вами было?

Я человек достаточно скрытный, а мой муж очень общительный. Когда мы познакомились, он меня прежде всего покорил тем, что он улыбался всегда, он очень улыбчивый был. Тогда я еще начала называть его, когда подружкам рассказывала, говорила: «Там вот Женя есть» – «Какой Женя?». Я начала его называть «смайлик». И сегодня у меня есть сын, который очень похож на него, и он тоже все время ходит, улыбается. Он просыпается уже с улыбкой на лице, как и Женя. Он меня покорил тем, что он сильный, он мужественный. Он не боялся брать ответственность на себя, хотя он тогда был еще совсем, младше меня на год, совсем молодой. Он не побоялся и завоевывал мое сердце, я, на самом деле, по началу была такая непреклонная, мне казалось, что мы не можем быть вместе, потому что разные города – я с Харькова, в Мариуполь точно не смогу поехать, потому что где Харьков и где Мариуполь. Но потом я просто поняла, что это тот человек, который должен быть рядом со мной, и у меня не оставалось уже сомнений.

Вы познакомились и относительно быстро начали?

Мы познакомились в апреле, в марте, в конце марта, а в октябре я уже вышла замуж. Поэтому да, достаточно быстро. У нас не было долгих встречаний. Мы, возможно, в каком-то бытовом плане друг друга совсем не знали, но мы очень любили друг друга. Поэтому все, был логический такой конец. Мы поженились, потом у нас родилась старшая дочь. И как-то так мы жили хорошо, были счастливы и я не могла подумать о таких страшных вещах, которые с нами произошли. Я до сих пор, когда просматриваю ленту или новости, и попадаются мне интервью девушек, женщин, которые в этой войне потеряли своих любимых, я начинаю им сопереживать, начинают течь слезы. Я думаю: «Как это больно терять любимых». Потом я сижу и понимаю: «Подожди, Оля. Ты же тоже потеряла любимого». Я все еще до сих пор не верю, что такой сильный, мой Женя, который всегда рядом, что его забрала война, и что он не придет. В моей голове это еще пока что не укладывается и я не знаю, наступит ли такой момент, когда я это пойму и приму.

Может, и не нужно пока, чтобы он наступал.

Возможно, времени прошло мало. Хотя время не лечит абсолютно.

К сожалению, от такой раны невозможно представить, что может вылечить. Простите, я очень сильно вам сочувствую. Я не могу даже на секунду представить, насколько вам больно и тяжело. Вы очень сильная, потому что, чтобы дарить такую любовь своим детям, нужно иметь очень большую силу внутри. Давайте перейдем к войне полномасштабной. В Мариуполе, как и во всей Украине, началась полномасштабная война. Что происходило? Что вы решили делать?

24 февраля мне в 4 или в 5 утра начали звонить мои братья из Харькова. Они на тот момент находились в Харькове. Я так скажу, чтобы было более понятно: за 2-3 дня, даже за неделю до 24 февраля, у нас были слышны взрывы. Говорили, что это учения. Меня ночью подкидывало, я просыпалась, будила всех, будила Женю, будила бабушку. С нами жила женина бабушка. Я говорила, что стреляют, на что бабушка мне говорила: «Да успокойся ты. Ну, стреляют, иди спать. Ты колотишь всех и сама колотишься». Я вообще такой человек, я очень нервничаю, когда что-то идет не по плану. Здесь меня начало трусить. Я вроде себя успокаивала, говорила: «Ну что ты, успокойся. Все нормально. Учения». Я успокаивала себя, но мое тело меня не слушалось, у меня была трясучка. Непосредственно 24 февраля я проснулась от звонков братьев. Когда я подняла трубку, они мне сказали: «Оль, у нас тут капец. У нас тут просто началась война». Я проснулась и разбудила Женю, говорю: «Жень, началась война». Он такой был сонный, он не понял, говорит: «Оль, какая война? Стреляют? Ты же знаешь, что учения». Мы как-то даже не придали этому какого-то значения. Женя проснулся, поехал на работу. На следующий день, когда уже у нас было тоже очень неспокойно… Женя такой человек, он себя никогда не жалел. Для кого-то, для нас, для детей, для меня, он всегда такой сильный. Он даже когда болел, он не обращался к врачам. Он говорил: «Ничего, поболит и перестанет». И вот он поехал на работу, я была уже такой неспокойной. Я начала ему звонить, писать, говорить: «Едь, пожалуйста, домой». Где-то в 12 часов он приехал домой, говорит: «Да, по городу ездят машины полицейские. Слышно, что стреляют везде». Мы в принципе были дома, он говорит: «Ну, хорошо, будут у меня выходные вынужденные». У него СТО было свое, станция, там было очень много клиентов, которые оставили свои машины. Он сидел и говорил: «Ну что это? Надо ехать, потому что машины, там люди ждут». Когда он понял, насколько уже стреляли у нас… У нас отдаленный район, но очень сильно было громко. Вот так мы оказались дома, сидели дома, смотрели новости какие-то. Конечно, в тот мы момент еще не понимали, что действительно началась война. Понимали, что происходит что-то страшное, но мы думали, что это день-два, три максимум. Нам звонили родственники, которые находились в Москве. Тогда был такой неприятный конфликт, они позвонили и сказали: «Не бойтесь, все хорошо. Сейчас они зайдут в город, вас спасут. Два-три дня и все будет хорошо. Не переживайте». Мы понимали, что это плохо, что происходят выстрелы, что бомбят. Этот разговор такой был, переломный. Мы тогда еще с Женей поговорили о том, что: «В смысле два-три дня? Вообще почему такое происходит?». Не было еще тогда такого страха. Отключили у нас связь 2 марта, не было ни газа, ни электричества, не было связи и воды, ничего не было. Вот тогда уже было страшно. Когда мы выходили на улицу, и над нами летали снаряды. Это уже было очень страшно и я уже тогда сильно плакала. Я молилась каждый день, просила, чтобы бог сохранил, чтобы бог прекратил это все. У нас, конечно же, встал вопрос, что нам делать: оставаться дома или ехать в более безопасное место. Так как не было связи, то мы, конечно, не понимали, где безопасное место, что происходит. Мы не знали, что город со всех сторон уже закрыт, что мы в котле. Мы третьего числа был очень сильный прилет, Женя курил на улице, над ним пролетел снаряд. У нас там роддом и где-то там… У нас дрожали стены, как в кино показывают. Это невозможно передать. Женя забежал в дом и сказал: «У вас 20 минут. Собирайтесь. Мы будем ехать на 17-тый». 17-тый – это центр город. Там еще был газ, по нашим сведениям, еще можно было как-то обогреть детей. У нас уже было настолько холодно, что мы спали одетые. Мой младший сын, ему на тот момент было 9 месяцев, он в шапке спал, ручки я ему укутывала, потому что было очень холодно. Такой момент, что ты не знаешь как тебе поступать, что делать, остаться дома? Ты боишься за детей, потому что уже дрожат стены, и ты думаешь, что может быть действительно нужно ехать. Мы собрались за 10 минут. Я, наши дети и мама женина, моя свекровь. Мы сели в машину, взяли минимум вещей, потому что все равно думали, что вот сейчас, может быть, неделя и мы будем дома, все будет хорошо. Мы начали ехать. Уже, когда мы ехали по нашему району, валялись провода, все было разбито. У нас есть трамвайные пути, и там прилетел снаряд. Мы, когда ехали, это уже был апокалипсис, уже было настолько страшно, мы ехали, и я молилась, чтобы только в нашу машину не попали, потому что мы ехали под эти звуки бесконечные. Муж так решил, что мы поедем к нашим кумовьям. Мы приехали туда, там действительно был газ еще, у них было тепло. Мы решили оставаться там. Через два дня там тоже уже отключили все полностью, газ. Как раз на улице был мороз, снег пошел, где-то 7 градусов было в доме. Было холодно, не было света, не было воды, заканчивались свечи. Женя сам делал из пчелиного воска. Там пчел держал когда-то мужчина, он умер. Мы взяли этот воск и Женя делал свечи, чтобы вечером включать, потому что дети, без света вообще очень тяжело бы было. Потом начался ад. Начали летать самолеты над домом. Эти звуки никогда невозможно ни с чем перепутать и никогда невозможно забыть. Мы пытались днем выходить еще в поисках еды. Мы ходили, искали памперсы, потому что закончились памперсы, но было сложно, потому что на тот момент уже весь район… Взламывали магазины, люди выносили все, что видели – то, что им нужно и то, что им не нужно. Это было уже похоже на какой-то страшный фильм про 90-тые, когда вокруг люди ходят, открывают, выбивают магазины, стекла, достают, все тащат. Каждый куда-то шел под звуки выстрелов. Пригибаешься, когда летит что-то, это какой-то ад был уже. Вот так мы в этом ужасе сидели, пережидали. Мы думали, что вот-вот будет какая-то эвакуация, мы думали, что будут какие-то коридоры. Мы думали, что будут ходить хотя бы громкоговорители, оповещать людей, что есть такая возможность, но ничего такого не было. Единственная информация, которая до нас доходила – это вечером как-то мы включали телефон и радио ДНР. Эти линии ловили. Там всегда говорили, что все плохо, что переговоры не состоялись, потому что кто-то не приехал и каждый раз ты ждал, что сегодня скажут, что все хорошо, что все закончилось, что можно не бояться. По крайней мере, можно быть в безопасности, и дети не будут ждать прилетов. Вот так мы сидели.

Это март?

Да, это март месяц. 8 марта было очень странно, как-то тихо было. Мы решили, что нам нужно возвращаться, потому что бабушка осталась дома. Женя сказал: «Давайте будем пробовать ехать». Мы написали на стеклах машины «Дети» большими буквами. Нам было очень страшно ехать, но страшнее было оставаться, потому что самолеты летали всю ночь. Это просто была игра на выживание. По сути, выбора не было, так как была бабушка и мы понимали, что, возможно, мы сделали ошибку, что уехали из дома, наш район крайний и его уже, может быть, не бомбят, а самая жесть происходит в центре. Эпицентр там, где мы.

Вы знали, бомбят ли ваш район?

Мы не знали, потому что не было информации, не было связи. Мы не могли ни с кем связаться. Ничего не было. Мы только в очереди за водой могли… Я помню, мы зашли в магазин, еще какие-то последние магазины, которые держались, и их не разбирали, они еще как-то работали. Стоял мужчина, он говорит: «Я с другого района». Я спросила: «Откуда вы?». Он говорит: «Я с Ильича». Это как раз район, где мы живем. И я спросила: «Что там? Как там?». Он говорит: «Да там типа вроде как зашли ДНР. Там не бомбят, там уже вроде как спокойнее». 8-го мы решили ехать. Мы на машине, и наши кумовья решили тоже ехать туда. Мы проехали весь город. Я даже не знаю, какое слово сказать, это был не город, это были какие-то руины. Это было страшно, валялись какие-то люди на дорогах, линии электропередач были все повалены. Как-то мы доехали практически до нашего района. Там промеж домов надо было ехать, потому что по главной нам сказали, что лучше не надо ехать, там стоял танк по-моему. Мы начали ехать, проезжаем, там люди стояли, набирали воду. Мы видим эту толпу, и по нашей машине начинают стрелять. Мы понимаем, что стреляют по нам. Минуты полторы, пока мы пытались оттуда уехать, по нам стреляли.

Это были снайперы?

Да, это были как автоматы. Там был мост сверху, но я до сих пор не знаю, откуда стреляли. Муж вырулил, там такая есть, как вниз. Он выбежал с машины и говорит нашему куму, который был на другой машине: «Нет, надо валить отсюда, потому что это страшно». Мы выезжаем и прям на наших глазах в девятиэтажку прилетает ракета. В этом доме почта у нас, в нашем районе, очень много наших друзей в этой девятиэтажке жили. Это все знакомые места. Очень страшно, когда на твоих глазах прям ракета попадает или, я не знаю, я не очень разбираюсь в военной технике. Но это было очень страшно. Это было на глазах наших детей. И Лиза, средняя дочка, начала кричать: «Мамочка, бабушка, бабушка!». Мы же ехали к бабушке, забирать бабушку. Она начала плакать с такой силой, что у меня звон был в ушах. Мы ехали, нас всех трусило. Я посмотрела, что все были целы, и мы уехали. Мы вернулись обратно. Женя сказал, что больше мы не будем попыток делать выезжать, потому что это невозможно. Будем ждать здесь.

Когда по вам начали стрелять, как дети на это реагировали?

Это знаете. Это были такие секунды, когда ты не мог… Дети были напуганы очень сильно. Маленький Ваня, он начал плакать, потому что весь этот ажиотаж, этот шум. Никто не мог понять, что происходит. Когда нам удалось заехать в овраг, Женя сказал, что по нам стреляли, поэтому нам нельзя ехать, хотя до дома оставалось буквально километра полтора, даже меньше.

То есть, вы даже не поняли сначала, что по вам стреляли?

Я слышала эти звуки, слышала как стук об машину. Когда мы приехали, Женя говорит: «Я сам не понял ничего». Это как-то знаете, как секунды, когда что-то происходит, ты не успеваешь понять и только потом ты понимаешь, что произошло. В общем, в тот день нам не удалось вернуться домой. Мы вернулись обратно к кумовьям, где мы были. 8-го было затишье такое, я даже подумала, что возможно какие-то переговоры произошли, почему мы решили поехать домой. А вот 9-ое и всю ночь был ад, летали самолеты, и звук такой, знаете, когда летит самолет низко? Мы спали у окна, потому что не было места. Там были мы, семья наших друзей и мама. Мы спали возле окна, но у нас всегда наготове были матрасы рядом. Мы, если что, падали все вместе и сидели на полу. Когда мы лежали, эти звуки пошли. Я в окно все видела, как это все низко происходит, самолеты. Я не знаю даже, у меня нет слов для того, чтобы все это сказать, потому что это ощущение, это память твоя, которая на веки увековечена. Даже если я захочу забыть, я это не забуду. 9-го числа тоже было громко. Утром, когда закончился комендантский час, с 8 можно было выйти за водой, приготовить что-то на костре. Женя сказал, что у нас нет памперсов, очень холодно и нужно что-то делать, потому что Ваня, если заболеет, не имея ничего, ни медицины, мы можем просто потерять ребенка, очень холодно было, мы не могли даже согреться. Женя принял решение идти искать еду, памперсы. Тогда я его ждала, переживала. Я уже видела эти дома разрушенные девятиэтажки, в которые попадали снаряды. Я уже понимала, что это страшно, что можно не вернуться с такой прогулки, скажем так. Он тогда пришел. На Строителей – это у нас такой район, 1000 мелочей, там оставался последний супермаркет “Зеркальный”, в который была огромная очередь. Люди стояли, чтобы что-то получить, чтобы что-то купить, взять. Жене удалось отстоять эту очередь. Он пришел с двумя пачками памперсов, принес детям пюрешки, может, знаете…

Фрутоняня?

Боб знаете? Без сахара, улитка Боб. Он принес муку кокосовую, потому что другой не было. И он еще принес… Я открыла пакет и увидела свою любимую шоколадку, Milka с кокосом. Он всегда мне ее привозил после работы. Бывало такое, что ее нигде не было, и он искал ее. А тут такое время, он принес шоколадку. Я ее положила и подумала, что потом съем ее. 9-ое число было очень страшное. Были самолеты, грады постоянно летели. Мы все время прислушивались, откуда-куда. Мы видели, что горит в районе Азовстали, в районе завода Ильича дым черный. Мы это все видели, но я ни на минуту не могла подумать, что все оборвется. Я как-то верила, что Женя, что мы вместе, значит, все будет хорошо. Мы начали уже разговаривать о том, что… У Жени станция его, СТО, была недалеко от того места, где мы находимся. Он говорил: «Ты знаешь, наверное, надо искать топливо для того, чтобы в случае чего мы выезжали. Я пойду на станцию к себе. Там у меня в машинах есть бензин. Нужно его взять, чтобы мы смогли выехать». Он начал думать как куда выехать вдруг, если дадут эти коридоры, что, как. Конечно, эти разговоры, какая-то надежда появилась, хотя никаких коридоров не было. Мы только слышали о том, что вроде бы дали какой-то коридор, а потом расстреляли колонну. Это тоже было: кто-то сказал, сосед пришел передал, собирательная информация, недостоверная информация. Единственное что мы понимали, что это кошмар, что это то, от чего всегда все боятся – что это война. 9-ое число, всю ночь меня трясло очень сильно. Сейчас я могу это принять как тот факт, что я это чувствовала, что, наверное, это как 7-ое или 8-ое чувство, не знаю. В тот момент меня Женя успокаивал и говорил: «Прекрати. Все будет хорошо». У меня знаете, когда озноб у человека с температурой, меня телепало так, что Женя всю ночь держал мои колени, потому что меня так трясло, что все вокруг ходило ходом. Он мне даже сказал: «Может, тебе нужно что-то выпить?». Успокоительное мне нельзя, я кормила ребенка. Он говорит: «Выпей, может, хотя бы какого-то коньяка, потому что тебя трусит, что-то с тобой происходит». Я сказала, что мне страшно. Он спросил меня тогда: «Чего ты боишься? Ты боишься, что война, ты боишься, что стреляют?». Я сказала: «Я боюсь, что дети погибнут или ты погибнешь, а я останусь». Он мне тогда сказал: «Не бойся. С детьми нашими все будет хорошо, а со мной тем более». 10-го утром мы встали, было очень тихо. Я тогда думаю еще – так тихо. Тоже эта надежда, что вот победа, все закончилось. Сейчас к нам придут какие-то люди, что можно ехать домой, скажут, все закончилось. Было абсолютно тихо. Мы сварили кашу овсяную, я прям помню, что это была каша овсяная. Мы покушали. И Женя так сел и говорит: «Ты знаешь, я пойду. В машине еще осталось немножко бензина для того, чтобы зарядить девочкам планшеты». Мне тоже многие начали писать: «Это все фейк, вы придумываете. Какие планшеты, когда идет бомбежка? Это все неправда». Да, у нас дети не знали вообще, что им делать. Чтобы им как-то немножко разрядить этот кошмар, Женя заряжал им планшеты, чтобы они могли играть. У них там такая игра «Головоломки», где нужно слова строить. Мы, бывало, вечерами играли все вместе. Он говорит: «Я пойду заряжу, потому что сейчас неизвестно, если начнется опять, будем сидеть без света и свечки уже закончились. Еще и малые будут сидеть без планшетов, так хоть немножко они отвлекаются». Я еще ему говорю: «Жень, может, не будешь идти? Давай потом пойдешь?». Типа только утро, потом вместе выйдем, поставишь на зарядку. Он сказал мне: «Нет. Я пойду сейчас». И буквально секунда какая-то. Мой младший сын был на руках у свекрови, мы его кормили с ложки, пытались накормить чем-то, чтобы он поел. Женя говорит, что я пойду поставлю, и буквально какая-то секунда и все, дымовая завеса, все рушится, вылетают окна. Я подбегаю, вижу, что мои девочки целы, у них все нормально. Они подбежали ко мне сразу, они были со мной в комнате в проеме дверном. Я вижу, что все хорошо. Я иду к сыну и к своей свекрови, я вижу, что сын лежит на полу. Выбило раму взрывной волной, окно и пол стены, придавило свекровь. Свекровь, у нее пробита была голова, она упала, и Ваня тоже упал. Когда я подбежала, это какие-то доли секунды, я увидела, что он лежит и на его голове, где носик, у него рана. Стеклами засыпано все, белой побелкой засыпано личико и он не шевелится. В тот момент я подумала, что все. Я сорвала резко, я даже не подумала, что, может быть, нельзя так срывать эту раму. Я сорвала с него эту раму. Тут подбежала свекровь, я сорвала раму и кричу: «Сынок, сынок». Начала его сильно дергать, прям трясти его, я видела, что у него шевелятся реснички, и он пытается открыть глазки. Я подняла его на руки, я не видела, перебито ли у него что-то. Я схватила его на руки и я начала кричать: «Женя». Я сразу поняла, что, если он не прибежал… Просто Женя у меня такой человек, что он всегда там, где мне нужна… Чтобы не происходило, он всегда со мной. Когда я рожала детей, он всегда был со мной. Когда были какие-то сложности в жизни, он всегда рядом был со мной. Я поняла в тот момент, что если он не прибежал, если его нет, значит, что-то случилось. Мама начала сразу кричать: «Женя, Женя, сынок». Пока мы вышли, там же завалило все, выход, пока мы выбрались оттуда… Получается, я замотала Ваню каким-то одеялом, я была босиком, там металл, куски забора, какие-то кирпичи. И я шла к машине, я знала, что он пошел туда. Я увидела, что он под машиной и что наши кумовья что-то бегают, как когда шок. Я спросила: «У него целая голова? Женя! Женя! Все нормально? Голова целая?». Мне сказали да, успокойся, голова целая. Я почему-то тогда подумала, что если с головой все хорошо, значит, мы все преодолеем. Я была с детьми, а над нами продолжали самолеты летать и взрывы, где-то что-то падало рядом. Улицы не было, на которой мы были, все было завалено, все дома были руинами. И Женя сказал мне тогда: «Уйди с детьми».

Он был в себе?

Да, он был в себе. Он настолько сильный, просто он очень сильный. Вероятно, он не хотел, чтобы мы видели его таким, потому что он для нас всегда наш спаситель, наш супергерой. Тут стояли девочки, которые не понимали, что с папой, почему папа не мог шевелиться. Он сказал: «Уйди с детьми». Все было засыпано, но мы нашли способ спуститься в такой, как подвал, где консервации хранят, но крышку выбило, поэтому мы сидели, мы спустились туда и видели, что продолжают летать самолеты, рядом где-то сильный хлопок и взрывы. Мы спустились туда. Я не видела, что с моим сыном, я просто его несла туда. Лиза, дочка, она начала плакать, говорила: «Ваня, Ванечка! Мама, Ваня умер, Ваня умер». У нее как истерика началась, какая-то агония: «Мама, Ваня умер, у него закрыты глаза». Я нашла какую-то тряпку и начала слюнями своими его глаза очистить от стекол мелких. Он открыл глаза, я положила его на мешки, там какие-то были мешки, и пыталась проверить, ничего ли не перебито – ноги, руки, шевелит ли. А он просто как… Он не шевелился, он просто хлипал глазами и ничем не шевелил. Я подумала, что может быть он ударился спиной. Я в этот момент все прокручивала, что возможно будет нужна какая-то операция, возможно надо будет… Я это все крутила в голове. Потом мы сидели, я не выдержала уже, потому что я не знала, что с Женей, я не знала что происходит. Я вылезла с детьми оттуда и увидела, что Женю несут на одеяле. Он лежал на животе и под ним была рука, то есть, он не выпрямлял ее. Увидела, что ВСУ, кума, Катя, видимо побежала на проспект и нашла машину ВСУ. Они помогали погрузить Женю, нести. Я ему сказала: «Женя, я тебя очень сильно люблю. Пожалуйста, все будет хорошо». Получается, мы вышли на улицу там, где стояла машина. И я шла за ними, они несли его. Его положили в машину. Я села с Ваней, со своим сыном, на переднее сидение и мы поехали. Пообещали эти военные, что девочек с мамой сейчас привезут на следующей машине. Мы ехали …

А это какая-то большая машина?

Это как раньше «Бобики», только новая, более современная. Его назад положили, и мы сели на сидение. По рации этот военный начал спрашивать: «Фамилия, имя, отчество, год рождения». Я еще тогда сделала ошибку и перепутала. Я сказала, что у Жени день рождения 30.11, а не 30.10. И Женя услышал это и он кричит, ну не, кричит, а у него такой голос, видно, что ему было тяжело говорить, но он такой: «Эй, зай. Не 11, а 10. Ты чего?». Я была напугана, но для меня это была какая-то надежда, что, значит, он разговаривает. Возможно какие-то повреждения, но сейчас все будет хорошо. Мама перед тем, как его несли, заклеила ему пластырем, у него была рваная рана на лопатке. Мы потом разговаривали, мама говорит, что даже не сочилась кровь, там была просто как сукровица. Видимо, эти осколки, они внутренние органы... Нам написали, потом сказали в больнице, что у него было более 50 осколочных ранений внутренних органов. Мы доехали до больницы, тоже стреляли очень сильно. На тот момент я хотела только одного – побыстрее увидеть врачей, чтобы все это для нас закончилось хорошо. Хорошо в плане того, что… Я поняла, что тогда говорила пусть без ног, пусть будет не ходить, но чтобы он, дай бог ему жизнь, потому что он нужен нам всем. И вот эти мысли как-то знаете… То ты думаешь, что сейчас все будет хорошо, то ты думаешь, что ребенок, ты не знаешь, что с ним. Уже самый ад, когда мы заехали в эту больницу и мы, когда… Я туда зашла, я впереди вышла. Мне сказали: «Идите в приемную, а сейчас его переложат на каталку и ждите там». Я забежала с детьми, с Ваней, в эту больницу. Я увидела, что там… Тогда я окончательно поняла, что это война. Я же не видела до этого людей, которые с оторванными руками, без глаз, старые бабульки, у которых брюшная полость разворочена. Они лежали на полу, потому что было столько людей, их не было кому обслуживать и не было куда ложить. Этот весь коридор был в крови, на полу лежали люди, кто-то плакал, возле какой-то женщины стоял парень, говорил: «Ты же должна жить. Ты нам нужна. Ты будешь жить. Держись». Я увидела, что у этой женщины нет половины лица. Это настолько было вот… Да, я видела этот ужас, но я тогда думала только о том, чтобы понимать, что сын, что он будет жить и чтобы Женя, чтобы понять, что его заберут врачи. Когда мы туда пришли, я поняла, что врачей столько нет. Я побежала искать, я побежала по каким-то кабинетам, заходила и просила посмотреть моего сына, я не знаю что с ним. Один из врачей или я не знаю кто сказал: «Хорошо, давайте посмотрю. Только быстро, тут раненые. Я не могу терять время». Я раздела Ваню. Он прощупал его руки и ноги и сказал, все нормально с костями, первый взгляд все целые. У него были раны, ему посекло лобик, на подбородке и возле ушка. У него до сих пор шрамы остались, были такие раны посеченные. Я успокоилась, что с ним все нормально. Взяла его на руки и побежала в коридор искать, где Женя. Я выбежала из этого коридора и увидела каталку с Женей. Я подбежала к нему и как раз забегают девочки мои с мамой с коридора, с улицы. Мы, получается, к нему подбегаем все вместе, и я говорю ему: «Женя, все будет хорошо». Подошел врач как раз и врач его спрашивает: «Ноги?». Он говорит: «Все нормально. Я шевелю ногами. Будет все нормально». А потом говорит: «Не могу вытащить руку. Не могу перевернуться. Не чувствую ничего». Я тогда подумала, боже, все будет хорошо. Я тогда даже не подумала, что вижу его в последний раз, что больше я никогда его не смогу… Не смогу ничего сказать, не смогу услышать его. Я как-то успокоилась, мне сказали: «Мы едем в операционную». Я, конечно, да, едьте, и все. Потом стало плохо моей свекрови, у нее потеря крови была, у нее разбита была голова и рука. Я пошла искать каких-то врачей, чтобы ее зашивали. Это было сложно, потому что все были заняты. Она потеряла сознание, я начала кричать. Тогда вышла какая-то девушка, сказала: «Сейчас-сейчас-сейчас мы будем шить». В общем, ее забрали шить голову, я видела, что ей начали зашивать голову. Я села на полу в коридоре с детьми, потому что негде было сесть. Какое-то время мы там сидели, я не знаю, сколько это было минут, потому что на тот момент времени у меня не существовало. Потом подошел мужчина в форме. Я увидела, что это форма похожа на МЧС или что-то такое. Он сказал: «Девушка, у вас такие маленькие дети. Давайте я проведу вас на второй этаж, чтобы они не видели этого всего. Там вы сможете подождать». Я подумала, что мы сейчас подождем. Мы поднялись на второй этаж. Когда мы туда зашли, там люди просто жили в коридоре. Лежали раненые, какие-то просто люди, которые как-то попали в эту больницу. Мы там сели и остались на 11 дней. Вечером я пошла узнать… Больницу бомбили очень сильно эти 3 дня, когда мы туда попали. С самолетов, повылетали стены, повылетали окна, там, где мы сидели, арматура такая торчала, пруты со стены. Было очень холодно, потому что пол, ни окон, ни дверей, ни стен, ничего. Мы возле какой-то стеночки. Нам дали матрас люди, с которыми мы уже были рядом. Вечером 10-го числа я пошла узнать, как Женя. Меня не пустили туда, потому что там шли обстрелы, бомбежка. Я начала просить женщину: «Пустите, там мой муж». Но она сказала: «Девушка, как вам не стыдно. Тут раненые люди». Она закрыла дверь и сказала, что нет. Потом пошла моя свекровь через время, но 10-го числа, ей сказали: «Ваш сын в ПИТе, палата интенсивной терапии. Все хорошо. Приходите завтра».

Вы все это время на втором этаже были, а где было это место, куда вы ходили?

Это оперблок.

Это другой корпус?

Нет, это тот же корпус, но нужно было идти через такой пролет, как переход. Там не было стекол уже. Когда мы туда шли, нас предупреждали медсестры, что пригинайтесь и быстро пробегайте, потому что идут обстрелы.

А свекровь быстро зашили, и она к вам присоединилась?

Ее зашили, нее вся рука была в швах и голову ей побрили, чтобы зашить. Она пришла туда, там, получается, семиэтажное здание. Там с первого по седьмой этаж находились люди, которые прятались. Я тогда еще не понимала, потому что я тогда вообще ничего не понимала, что происходит. Когда мы узнали, что Женя в ПИТе мы подумали, значит, все хорошо, операция прошла и будем ждать. Мы ждали утра. Эта ночь была такая длинная, будто бы вся жизнь. Утром нечего было кушать, не было воды для детей. Какие-то женщины принесли нам в судочке котлеты, я не знаю, где они их взяли. Они нам дали эти котлеты и сказали: «Покормите детей». Утром я сказала, что я не пойду, я боюсь идти туда. Пошла свекровь, ее не было очень долго. Потом я сидела на полу в коридоре с Ваней, с девочками. Я увидела, что открылась дверь и идет моя свекровь. Я тогда уже сразу по ее походке я поняла, что Женя либо не в сознании, что что-то плохо. Она подошла ко мне и сказала: «Оля, отдай Ваню, – там была девушка, с которой мы познакомились, Наташа, – отдай Ваню Наташе и пойдем со мной в коридор». В тот момент у меня пролетели мысли, что, возможно, Женя не будет ходить или ему ампутировали ногу. Знаете, как ты какие-то себе картины… Мы вышли, и мама мне сказала: «Олечка, нашего Жени больше нет». Вот эти слова я услышала и потом я не помню ничего. У меня как двое суток. Я помню только, что бомбили и я помню, что все люди плакали, молились. Я даже не помню, как я кормила Ваню. Я не помню этого ничего. Когда прошло два или три дня, в больницу зашли солдаты русские. Они зашли с автоматами, было темно, они светили фонариками. Они сказали: «Всем на выход». Они нас отправили вниз в подвал. Там было темно и было очень-очень холодно. Мы там просидели два часа или больше. Они искали наших солдат по больнице. Они сказали: «Сидите здесь тихо, и все будет хорошо». Я тогда подумала, что они нас туда повели для того, чтобы нас там взорвать. Зачем мы нужны им? Мы мешали им. Они говорили: «Мы пришли сюда воевать, а не нянчить вас». Нам сказали, что мы можем идти к себе на этаж, на свой холл, не бойтесь типа. Мы шли по коридору, и солдаты русские начали предлагать нам печение какое-то. Я шла плакала, у меня истерика была. Девочки мои держали меня за кофту. Они шли, тоже боялись, потому что на нас направляли автоматы и говорили, что все будет хорошо. Тогда я уже немножко начала помнить, что происходило со мной. Я помню, что я хотела пойти увидеть Женю, я хотела увидеть его. Я пошла вниз, там внизу уже все было завалено, разбомбили полностью приемное отделение. Ничего не было уже там, просто плиты какие-то. Я нашла какую-то женщину, она как медсестра, я спросила ее: «Мне нужно пойти в морг. Там мой муж». Она сказала: «Ну идите. Там через улицу нужно идти, там бомбят. Я не пойду с вами». Я потом побежала, нашла какого-то мужчину врача, он тоже сказал: «Я не могу с вами идти. Я хочу вернуться к своей семье. И вам не советую». Я сказала, что пойду туда. Нужно было идти через улицу в другое отделение. Я вышла, спустилась по ступенькам. И начали снаряды падать прямо передо мной. Как в каких-то фильмах, когда бежит главный герой, а впереди него падают эти. Я тогда испугалась. Я вернулась, потому что я знала, что у меня сын, которому нечего кушать, не было ни еды, ни воды, он висел просто на груди у меня. Я вернулась. Потом у меня были попытки пойти туда, но мне сказали, что там нет ни света, нет ничего. Трупы людей там поскладывали друг на друга и, если вы хотите, идите и ищите сами. То есть, ходить нужно было среди людей, которые погибли и искать свое родное лицо. Тогда я для себя поняла, что я просто не смогу этого сделать. А сейчас я, наверное, жалею, потому что я не видела, я не видела его мертвым. Я не могла даже с ним проститься. В общем, мы сидели в этой больнице. Зашли солдаты уже ДНР, был у них главный, я не знаю кто он там, он кавказец был. Он тоже там ходил, какие-то разговоры я помню. Людей начали уже вывозить, кто-то говорил: «Кто хочет выезжать, выходите на улицу и стоите в очереди». Пока там люди стояли в очереди, в эту очередь прилетало и кто-то погибал. Чтобы пойти взять какой-то еды, типа похлебки, тоже нужно было спускаться вниз под снарядами, бомбежками, для того, чтобы что-то детям… Они ели этот суп из какой-то тухлой рыбы, но они его ели, потому что он был горячий, это хоть как-то спасало нас тогда. Потом люди начали сами ходить. Там были какие-то склады брать, приносить кучу мороженого, сливок, молока, печенья. Еда уже была, но было очень страшно. Я в один момент поняла, что нас никто не спасет. Единственный, кто пошел бы ради нас сюда, это Женя. За каждым начали приезжать родственники со стороны Володарска. Каждый раз, когда открывалась дверь, все равно была надежда, что Женя придет, что это все неправда, и вывезет нас отсюда. Потом у меня уже не было ни на чем разогреть, ни воды, ледяная вода. Я просила у солдат сухой спирт, чтобы хоть как-то подогреть воду для малыша. И я подошла к этому главарю, Леша его звали, я его спросила: «Вы сможете вывезти мою семью? Я, трое детей и моя мама». Я не знала куда, я просто хотела туда, где не бомбят, потому что это было невыносимо. Мы каждый раз умирали. У меня Лиза спрашивала: «Мама, мы умрем сейчас или завтра?». И я подошла к нему и сказала: «Вы сможете вывезти мою семью?». Он сказал мне: «Куда ты хочешь, чтобы я тебя вывез? В поле? Что ты там будешь делать со своими детьми? Кто тебя там покормит? Сиди здесь, я тебе хоть дам еды здесь». Я поняла, что этот вариант тоже не наш, потому что никто нас никуда не будет вывозить. Вот так мы там сидели и мы понимали, мы же бежали тогда в больницу, мы не брали ни документы свои, никаких вещей, ничего вообще абсолютно. Тогда моя свекровь сказала, что наверное мне нужно пойти туда, где мы были, в этот дом, и узнать, что может что-то удалось сохранить. Кумовья тоже нас не искали, мы ждали их. Даже когда зашла армия русская, нам пришли и сказали, что теперь вы можете выходить, по этому району ходить, потому что здесь уже… Они же захватили уже эту территорию. Мама сказала, что нужно идти искать документы. Я ее не пускала долго, потому что снайпера, постоянно кто-то умирал, кто-то ходил к себе домой и не возвращался, эти истории постоянно были. Но 21 марта у моей свекрови день рождения, она проснулась и говорит: «Я, наверное, пойду сегодня, потому что у нас даже нет документов. Мы даже не сможем сейчас, если вывозят людей, вдруг нас вывезут, но у нас нет документов». Там были мужчины, с которыми мы сидели в больнице, они помогали таскать ведра с водой, выливать ведра. Они согласились провести, потому что мы не знаем этот район, мы не знали куда идти. Моя свекровь пошла, ее не было часа два. Я сидела молилась, чтобы она пришла живая. Очень было страшно, потому что работали снайперы и просто какие-то… С нами был мужчина, у него вся семья погибла, остался он и сын. Он пошел со своим сыном, вез его в коляске, минометный обстрел и сын погиб на месте. Вот такие страшные были истории. В тот момент прибегает свекровь, забегает в больницу, в эту темноту, в этот холод, и кричит: «Оля, Оля, нас вывозят отсюда, собирайся». Я говорю: «Кто нас вывозит?». Она говорит: «Я шла, стояла машина волонтеров, они ищут женщин и детей. Я им сказала, что у меня есть невестка и трое внуков. Они сказали, что да, хорошо. У нас двадцать минут, они стоят, ждут под больницей». Мы буквально просто собрали все, там какие-то вещи нам дали теплые.

Вы все время были в больнице?

Да, мы все время были в больнице. Единственное, я как-то пропустила, что числа 17-го мне удалось попросить у девочки, она с нами была в этой больнице, телефон. Я поднялась на восьмой этаж, где было разрушено все, но там ловила какая-то связь. Все говорили, что можно оттуда позвонить. Я поднялась туда. Единственный номер я знала только Женин номер и номер своей мамы с Харькова. Больше я номеров не знала. Я понимала, что Жене я не могу звонить, потому что… да. Я позвонила маме, но мне сказали, что номер в роуминге. Я поняла, что мои родители выехали в Германию скорее всего, потому что там находился их знакомый. Так как не было связи, я это просто додумала. Я отправила SMS-сообщение: «Мама, мы в больнице. Жени больше нет. Я не знаю, как нам отсюда выбраться». Я молилась только, чтобы мама прочла это сообщение, потому что у меня мама человек того поколения. Она не очень разбирается, какие сообщения, роуминги. Два дня, по-моему, как раз 21-го числа я повторно утром поднимаюсь и вижу, что пришел ответ на номер: « Мы ищем Олю Березку с тремя детьми». Видимо, родственники не знали, что я написала. Потом мы уже поняли, когда я увидела сестру женину, она нас разыскивала, и видео было в сети, фотография, где я сижу с детьми. Зашла пресса, тогда еще, под обстрелами, сделали это видео, и они нас нашли по видео. Они знали уже, что мы в больнице, но в какой не знали, и дальнейшей нашей судьбы они не знали. Это какие-то отрывки были. И 21-го числа мы выехали в Бердянск. Это какое-то было спасение, как будто возвращение из ада. Когда мы ехали, мы бежали из больницы, выбегали, потому что бомбили еще, стреляло и в воздухе эти звуки были. Мы пока бежали до машины, моя Лиза спросила: «Мама, куда мы бежим? А папу надо взять. Мы папу не забрали. Почему мы не забрали папу?». Когда они узнали, что папа умер, они это слышали, но не понимали, почему мы его оставили, где папа. Нас вывезли в Бердянск. Оказалось, эти люди, волонтеры, они верующие. До Бердянска мы добирались тяжело, потому что на каждом блокпосту спрашивали: «Кто вы? Почему вы их вывозите? Сколько денег вы взяли?». Хотя мы им не платили денег, ничего абсолютно. Мы не знали кто эти люди. Просто какое-то чудо произошло. До Бердянска вот так мы доехали. А там уже были все наши родственники, которым удалось убежать с Мариуполя, и там мы уже встретились.

В Бердянске?

Да.

Давайте на Бердянске сейчас остановимся, я к нему вернусь. Я хочу несколько уточняющих вопросов задать. Пока вы были в больнице 11 дней, как вы вообще ели, спали? Откуда это все бралось?

Спали мы, нам дали матрас. Там люди уже лежали на матрасах. Одна пара там была, девушка и парень, Саша и Женя звали парня. Они тоже оказались в этой больнице, и они нам дали свой матрас, потому что дети. Так на матрасе мы жили там, спали. Первые три дня, когда туда попали, еды там не было и воды тоже. Там были наши солдаты, это какое-то подразделение или это ЗСУ, они, когда видели, что рядом с малышом, они давали нам сыр какой-то мне, чтобы я поела, домашний. Еще был мужчина в форме, он говорил: «Это домашний сыр, поешь». И воду в бутылке полуторалитровой, он дал мне воду и сказал: «Это тебе. Никому не давай, потому что воды нет». Какие-то конфеты они давали шоколадные детям. Это такое было, как печенье какое-то. Я не знаю, это была их еда, они просто ей делились или что, потому что на самом деле я очень плохо помню. Я вижу какие-то картинки, у меня всплывают, но я себя не помню. Вот эти три дня, как будто у меня память отшибло. Потом, когда зашла армия русская, вот эти солдаты их, они начали на улице варить какую-то еду. Мы могли с ведрами приходить и брать ее. Опять-таки, это было все под обстрелами, под бомбежками. Там была женщина, она сестра-хозяйка в этой больнице была. Она тоже осталась в больнице, потому что ей некуда было идти, и она не могла идти под бомбежками. Она нам дала какие-то ведра, одеяла для детей, чтобы их укрывать. Мама, когда уходила, когда ей сказали, что Жени больше нет, она увидела, что лежат одеяла в крови какие-то , видимо от людей, которых привозили. Она попросила, сказала: «Можно я возьму? У меня трое маленьких детей. Мне нечем их укрыть». Она взяла эти одеяла, они были в крови, но мы их повернули другой стороной, чтобы хоть как-то согреть детей. Я спала на матрасе с тремя детьми, а мама спала три дня сидя на лавочке, просто сидела. Вот так как-то мы жили. А потом уже начали люди выходить, мужчины по району. Какие-то склады были продуктовые, они их, видимо, открывали и приносили людям, отдавали еду. Приезжали какие-то волонтеры, местные жители, которые начали развозить еду, которую находили. Было даже такое, что было очень холодно, все не знали как согреться и привезли мороженое. Люди сидели, они брали и ели это мороженное, потому что как-то… Они брали по две, по три пачки. Они боялись, что они наедятся, чтобы потом не есть. Это было жутко, потому что была адская холодина, сквозило везде отовсюду, не было ни окон, ничего. Получается, многие начали болеть. Заболел мой сын, у него была температура 40. Вообще ничего не было, чтобы сбить температуру. Мама поднялась на седьмой этаж, там была какая-то детская реанимация или что. Мы просили хоть что-то, но не было ни нурофена, ни парацетамола, ей сделали в шприце анальгин, димедрол и что-то еще. Сказали, что если будет температура выше 40, тогда делайте укол, больше лекарств нет. Мы использовали этот укол, потому что было уже очень плохо, он был очень горячий и он начал уже, как знаете, когда от температуры уже ребенок спит и не просыпается, а сбить нечем. Мы сделали ему этот укол. Потом температура опять повышалась, мы пытались его обтереть водой. Это было страшно, потому что я понимала, что могу сейчас потерять маленького сына, потому что температура – это очень страшно, когда ты не можешь ее сбить. Он весь горел, но этот укол мы на два раза разделили. Потом 21-го мы выехали. По сей день я еще пытаюсь лечить детей, потому что у меня дети подхватили кишечную инфекцию, они подхватили простуду, они все наперебой рвали, диарея, температура. И это все было в дороге. Еще до сих пор я не могу их физическое здоровье привести в норму. Не говорю уже о психике.

Ваша свекровь, мама Жени, в каком состоянии она была в больнице после того, как узнала о смерти сына?

Она такая, как мой Женя. Это самые удивительные люди на планете, потому что они пожертвуют всем ради того, чтобы все возможное сделать для близких. Моя свекровь тоже такой человек, она делала все. Она ходила, просила, она доставала какие-то бинты, чтобы где-то девочкам… У Саши, моей старшей дочки, был палец поранен. Там туалеты были, там не было ни канализации, ничего. Просто люди ходили в этой комнатке куда попало. Там было уже такое, что зашли эти солдаты и сказали: «Или вы будете сами это мыть, или я всех расстреляю. Я не хочу, чтобы дифтерией всех заразили». Мама ходила мыла эти туалеты, выносила весь этот кошмар с ранами на руках для того, чтобы как-то где-то что-то можно было найти. Это тот человек, благодаря которому мы выжили в больнице, а не остались там. Она нас спасла. Мне многие говорят, что я молодец, я вывезла детей. На самом деле, если бы не моя свекровь, то я уверена, что я бы там осталась и непонятно, как бы могло быть.

Вы еще сказали, что сказали детям старшим? Как вы смогли сказать о смерти их папы?

Вы знаете, когда мама мне сказала, я после этого не помню ничего. Потом уже, когда мы приехали в Германию, буквально месяц назад мы разговаривали об этом. Мама говорила, что я была в бреду, я звала Женю и говорила, что сейчас приедет Женя… Он всегда купал детей, только он купал детей. Я говорила, что Женя приедет сейчас, покупает детей, и нам надо ехать, на танцы девочек отвозить. Я говорила какие-то вещи, как будто все хорошо, сейчас Женя приедет с работы, и мы поедем гулять, все будет хорошо. Когда это все было со мной, видимо девочки это поняли сами. Когда я уже помню себя, то я помню, что Лиза плакала. Я спросила: «Доченька, ты плачешь. Ты боишься?». Она сказала: «Нет. Я плачу, потому что папа умер». Я поняла, что уже нет смысла как-то оттягивать момент, что они сами все знают. Как-то это так произошло, без моего участия. Они видели это все, на их глазах это все произошло, они не задавали какие-то такие вопросы.

Вы сказали, что врачи сказали про повреждения внутренних органов. Что вообще вам говорили врачи?

До сих пор это загадка, тайна, которая нас всех просто убивает, потому что в тот момент ничего невозможно было выяснить. В больнице врачи все убежали, оставались какие-то молодые интерны, потому что все врачи выехали, они бросили больницу и уехали. Когда мы пытались увидеть карту, я ходила говорила: «Дайте карту. Я хочу увидеть карту». Нам говорили: «Вы видите, что происходит? Какая карта? Это нереально». Маме сказали, что у него было более 50 проникающих осколочных ранений. Но мы, когда уже были здесь, там остались наши знакомые какие-то. Мама просила, она звонила, чтобы они взяли справку какую-то в этой больнице. Спустя месяц, когда люди туда каждый день ездили, нам удалось взять справку. От руки написанная справка с печатями ДНР, что… Тогда нам сказали, что это были осколочные ранения спины. Потом я в Facebook нашла списки. Врач какой-то, который бежал оттуда, забрал с собой списки, он выложил их в сеть и сказал, что вот списки поступивших с 10 марта в больницу, но там не было даты смерти, напротив Жени не было. Я написала ему: «Добрый день, я хотела бы узнать, как можно получить какую-то справку или какое-то заключение. Мой муж погиб». Он увидел фамилию, видимо, Березка, и сказал: «Да, ваш муж погиб. У него осколочные ранения, – то есть, он подтвердил, – спины». Когда нам передали справку, в справке написано вообще другое, что у него ранение живота и ног, хотя ноги были целые. Написали, что смерть наступила в 12:10. Сейчас с этой справкой мне предстоит путь… Мне нужно подавать в суд для того, чтобы признать эту смерть, получить свидетельство. Хотя я не видела, я не смогла его похоронить. До сих пор это все, как-то знаете, там могилы, мы даже не можем найти списки. Через друзей, которые там остались, они ездили, пытались найти эти списки. Нет списков, никто ничего не знает. С 10-го числа и до середины марта нет вообще никакой информации, куда были захоронены тела с этой больницы. Когда 21-го марта мы выезжали, тела еще… То есть, женино тело было еще там, никто не вывозил никого. Их просто складывали там. Потом все теряется, никакой информации нет. Я не знаю, куда мне дальше обращаться и как мне дальше жить вообще с этим всем. Сказали, что там было две больших братских могилы, там было 7000 человек, что возможно он там. Но это никогда никто не узнает, потому что там сейчас оккупация. Там нет возможности даже поиска.

Это просто какой-то ад на земле. Давайте вернемся к моменту, как вас вывезли. Эти волонтеры, которые вас вывозили, были из России или Украины?

Нет. Они были из Днепропетровска. Мы ехали, и я только успела спросить: «Вы верующие?». Они сказали: «Да, мы верующие. Давайте сейчас помолимся своими словами, чтобы нас пропустили». Нас начали останавливать на блокпостах, нам начали задавать вопросы, как их зовут и кто это. Я просто выпалила, что мы верующие. Я сказала, что это верующие, и они нас вывозят. Они нас спросили: «Вы тоже верующие?», я говорю «Да», – « Вы не платили им деньги?», – « Нет». Они несколько раз так спросили. Но мы правда им ничего не платили. Я видела их первый и последний раз. Единственное что, когда еще был период, что мы были в Польше, когда выезжали, пришло сообщение на Viber, на телефон моей свекрови. Писал один из этих парней, он спросил: « Добрый день. Я бы хотел узнать, у вас все хорошо? Вы смогли добраться, куда хотели?». Мы сначала не поняли кто это, а мама потом говорит, что это был парень, который был за рулем. Мы не знаем кто это, только знаем, что они с Днепропетровска, они так сказали и все.

И они куда вас вывезли из Мариуполя?

Они нас вывезли в Бердянск. Они ехали вообще в Днепропетровск, но так как нам нужно было в Бердянск, там оказались все наши родственники. Это мы узнали в дороге, когда попытались позвонить. Мы сказали: «Вы можете нас до Бердянска довезти?». Они сказали: «Да, конечно. Довезем». После этого я их не видела, только это SMS на Viber пришло маме.

То есть, когда появилась какая-то связь, вы смогли позвонить родственникам?

Да, мы позвонили. Вика, сестра моего мужа, сказала: «Наши все в Бердянске. Все сидят там, все смогли выехать». Я начала перечислять фамилии наших родственников. Она говорит: «Да, да, Оля, все живы, едьте туда». Мы приехали туда, нас встретили наши друзья, пара. Мы побыли два дня в Бердянске. У меня болели очень дети, мы пошли в больницу там еще, не было тоже лекарств в Бердянске. Но у нас была такая ситуация, чтобы ехать дальше, нужна была личная машина, либо автобусом. Были списки какие-то, но там была очередь большая, что даже мы записаться не могли на эвакуацию из Бердянска. Мы сидели и просто надеялись на чудо, потому что нам не на что было надеяться. У нас большая семья, никто нас не возьмет. Вот знаете как “возьму попутчика вывезти”, а у нас трое детей, не каждый захочет такую ответственность брать. Дорога там была очень страшная с подрывами, с блокпостами, но в Бердянске были родственники, и они выезжали. Они нам позвонили вечером и сказали, что: «Мы вас забираем. Едете с нами». Мы не раздумывали, нам говорили, что это страшно, там людей расстреливают, может быть вы переждете в Бердянске. И утром в Бердянске прогремел взрыв, там что-то в порту как раз взорвалось. Я поняла, что нам нельзя ждать, у нас выбора нет, это был шанс продвинуться дальше. У нас была задача доехать до Польши, до сестры мужа. Нам надо было как-то доехать туда. Вот мы, получается, с нашими родственниками ехали этот долгий страшный путь с Бердянска до Запорожья. Очень много блокпостов, очень много русской техники. Солдаты, которые допрашивали постоянно: «Зачем вы едете? Куда вы едете? Передайте своему Вове привет. Такой ужас будет везде. Куда вы убегаете? Если вы хотите убежать от войны, вам нужно ехать в другую сторону. По всей Украине такое будет». Было очень страшно, потому что, когда мы ехали, стояли взорванные машины, их было достаточно много. Когда мы ехали, сзади нас тоже постоянно что-то взрывалось. Это был такой путь на удачу, то есть, или да или нет. Какой-то населенный пункт, была большая остановка. Мы ехали не одни, уже много машин было, Васильевка, по-моему, населенный пункт, где подорвали мост. Уже ехала колонна машин гражданских. Нас остановили в каком-то селе, которое было выжжено, сказали: «Мы ждем сопровождение, полицию. Они вас провезут, потому что там мины». Мы дождались полицию, и нас вывезли в Запорожье, в “Эпицентр”, супермаркет бывший, там нас посадили на автобус. Мы приехали в детский садик, переночевали. И уже поехали дальше в Днепропетровск с родственниками.

То есть, с вами были родственники, ваши дети и ваша свекровь?

Была моя свекровь, мои дети, ее племянница с мужем и еще двое женщин. Они как-то тоже еще в Мариуполе прыгнули в эту машину, там автобус такой. Стреляли на улице, муж племянницы уже не мог выгнать людей. Он пообещал, что уже будете с нами выезжать. Вот так мы ехали. В Днепропетровске нас привезли к знакомым, у которых можно остановиться. Брат мой сводный в Германии, он попросил каких-то друзей, у которых в Днепропетровске дом. Это какие-то истории с десятых рук. Нас тоже очень хорошо встретили, женщина там, мы там смогли немножко побыть, два дня или три. Нам вызвали врача для детей, потому что было воспаление легких у моего сына. Вот так мы выехали на территорию Украины.

Сколько у вас дорога из Мариуполя до неоккупированной Украины заняла примерно?

Бердянск тогда уже был оккупирован, я просто очень плохо понимала тогда. 21-го мы выехали, побыли в Бердянске два дня и поехали в Запорожье.

То есть, за 4 дня?

Где-то так. Я просто уже не помню. Я помню, что в Бердянске мы две ночи переночевали и уехали. И вот оказались вечером в Запорожье. Нас отвезли с детьми в сад, там тоже очень много людей было. Переночевали мы в саду, и поехали уже в Днепропетровск.

Это все еще март?

Да. Потому что мы только 12 апреля мы заехали на территорию Германии. А перед этим мы две недели были в Польше с сестрой мужа.

Как вы из Днепропетровска добирались до Польши?

С Днепропетровска уже моей сестры муж с Харькова, он занимался раньше перевозками машин. Он согласился помочь, потому что он знает нас, знал моего Женю. Он очень любил его, очень уважал. Он сказал: « Я приеду, заберу вас с Днепропетровска и довезу до границы с Польшей». И тоже мы ехали, дети очень плохо себя чувствовали, дорога была тяжела, но вот так, каким-то действительно чудным образом нас вывезли, потому что, когда я рассказываю, некоторые люди сомневаются: « Вы всю эту историю придумали. Это все неправда». Многие из России мне пишут, что как так, вот прям вас вывезли. Вот прям да, как-то так все получилось.

Как вы в таком жутком состоянии приняли решение, что нужно выезжать в Европу? Или вам кто-то помог принять это решение?

Вообще не было такого решения и не было ни малейшего понятия, что происходит с нашей страной. Ни новостей, я ничего не знала. У нас было только одно обстоятельство – была сестра моего мужа в Польше. Она говорила: «Вам нужно доехать до меня. Все будет хорошо. Я вас встречу. Все будет хорошо». Мы как-то поставили эту цель, что нам нужно доехать до Польши. Когда мы доехали до Польши, возвращаться нам было некуда, потому что в Мариуполь… Там ясно, что происходит. На Западную Украину, у меня были какие-то попытки, но я поняла, что у меня не было ни одной гривны денег. Поэтому этот вариант тоже сразу отпал. У меня не было вообще денег, потому что перед войной мы с мужем приняли решение вложить все, он купил в дополнение к СТО еще шиномонтаж. Мы все сбережения, какие у нас были, в районе 5000, он это все вложил, чтобы расширить бизнес, чтобы работать. И денег не было вообще. У меня была карточка, на которую приходили детские пособия, но эта карточка сгорела где-то там под завалами. Соответственно, я была просто без ничего, без одежды и без обуви. Я приехала в Бердянск в носках, босиком. Я говорю вам, чтобы вы понимали, что я это не выдумала, что это правда.

Я ни на секунду не сомневаюсь в ваших словах. Люди, которые это говорят, не знают, что такое война.

Потом уже у нас не было особо выбора, где быть. И сейчас тоже. Я все время говорю, что я хочу вернуться, я хочу туда, где мой дом, я хочу в Украину. Я понимаю, что нет моего города, но я все равно верю, что его освободят. Я, конечно, не хочу туда возвращаться после всего, потому что для меня эта рана, открытая навсегда. Но я все равно хочу в Украину, но я понимаю, что у меня там ничего нет, ни жилья, ничего. Все это пока что остается только в планах, а как оно будет дальше – не знаю. Но я хочу вернуться домой.

Не в Мариуполь, наверное?

Ну в Мариуполь… Я верю в нашу победу, я хочу, чтобы территории все вернули, но у меня ничего не осталось. У меня нет жилья, нет человека, который всегда был рядом, он горы мог свернуть ради меня, ради детей. Ничего нет. Я не знаю. Поэтому мы в Европе, потому что это был единственный выход из ситуации со мной.

Дальше вы две недели пробыли в Польше. А потом?

А потом мы думали, что нам делать. В Польше оставаться – там очень дорогое жилье. Я понимала, что теперь вся ответственность на мне. Я никогда в своей жизни ни о чем не думала, потому что у меня был Женя, он такой всегда: “Я все решу, зачем тебе что-то делать, если у тебя есть я? Я всегда рядом”. И тут я поняла, что я одна осталась, мне надо думать как вообще быть. Я начала узнавать за работу в Польше. Я поняла, что даже если я буду работать с утра до ночи, мне будет очень сложно. Там снять жилье очень дорого. У меня сводный брат в Германии 5 лет уже, он написал мне сообщение: «Если ты хочешь, я могу тебе помочь. Приедешь, и мы найдем тебе семью, в которой вы будете жить первое время. Тебе будут платить какое-то пособие на детей, ты как-то хотя бы сможешь немножко отойти от этого всего, чтобы понять, как жить дальше». Так вот я и поступила, потому что это один вариант из одного варианта.

То есть, это был единственный вариант?

Да, потому что я сама с Харькова, но в Харькове тоже в дом попало. Родители тоже выехали, но они выехали раньше. Они были в Харькове, Харьков был открыт, из Харькова можно было выехать. Им на эвакуационном поезде удалось уехать.

Тоже в Германию?

Да, но они далеко. Они под Берлином, а я недалеко от Мюнхена. Нас приняла семья немцев, очень хорошая семья, к нам отнеслись как к родным людям. За тот период, пока мы у них были, просто отношение такое, очень я удивлена была и по сей день. Я стала задавать себе вопрос: если бы так в нашу страну приехали люди, смогла бы я так принять людей? Я тогда села и задумалась. После этого всего я ответила себе на вопрос, что сейчас да, я бы приняла, но возможно, не зная, не понимая, наверное, я бы была неспособна на такое, как они, потому что это… Я никогда не могла подумать, что такое может быть, что беженцы – это люди, которые действительно бегут от чего-то страшного, а не просто едут в поисках. И сейчас тоже… Многие немцы, европейцы говорят: «Вам нужно зацепиться. Вы же хотите остаться». В школе у старшей дочки учительница говорит: «Вам надо тут остаться». Они удивляются, когда я отвечаю, что нет, мы хотим домой, мы поедем домой, мы обязательно вернемся к себе домой. Я все-таки очень скучаю и очень хочу.

А вообще прошло уже довольно много времени, вы довольно долго в Европе. Как вы вообще все это переживаете?

Очень тяжело, потому что каждый день просыпаясь или не просыпаясь, я не сплю уже 5 месяцев. Ты эти все новости читаешь, что вот здесь ребенок пострадал, вот так, вот так. И вот твоя школа пострадала, в которой ты училась, а там соседка тетя Ира погибла. Я переживаю это тяжело, потому что я по сути ничего и ничем не могу… ничего не сделаю, чтобы как-то поменять. Я чувствую себя человеком, который не может ничем помочь и ничего не может сделать с этим. Поэтому сложно всем, сложно от того, что все так произошло.

Как вы проживаете без своего любимого? Что изменилось?

Я чувствую очень одинокой себя, хотя вокруг меня постоянно люди, братья мои приезжали и семья меня очень поддерживает, но я чувствую себя одинокой, потому что… Не знаю, наверное, каждая женщина, которая любима, которая жила как цветочек, за которым ухаживают, который любят, когда ты любила… Я каждый день, каждый день я ждала Женю. Когда он ехал с работы, он всегда мне звонил и говорил: «Зай, я еду. Тебе что-то купить? Что ты сегодня хочешь?». Ты смотришь на часы, так, 6 часов. И ты ждешь этот звонок, ждешь, что сейчас он придет и скажет: «Тебе что-то приснилось плохое опять?». Но это не происходит. Каждый день ждешь, а вдруг это какая-то ошибка. Хотя мозгами я понимаю, что не может быть никакой ошибки. Я чувствую себя одинокой, я не чувствую, что я живу. Жизнь стала какой-то серой, нет никаких красок. Я очень за ним скучаю. Иногда мне кажется, что очень жаль, что под бомбежками мы не погибли все вместе, потому что это невыносимо. С каждым днем все невыносимее и невыносимее. Был такой момент, что я подумала, что вот бы у нас не все было так хорошо и вот бы у нас что-то плохое было, вот бы я сейчас вдруг узнала что-то плохое, мне бы было, может, легче. У нас с ним была жизнь совместная, мы как пазлы были, как два пазла, которые подошли идеально друг к другу. Это не значит, что мы не спорили. У нас были… Просто это человек, который мне был богом дан. Я верю в то, что все-таки бог сводит людей, что есть пары. Вот Женя – моя пара во всем на 100%.

Я не представляю, как вам.

Последние его слова были за детей. У меня такое бывает, что мне кажется, что моя смерть – это избавление будет, потому что с такой болью жить это как… Это не жизнь, это просто ты существуешь. Вот так день прожил и ладно, еще день прожил и ладно. Вот так уже 5 месяцев. Я иногда так думаю, что, возможно, это было бы лучшим вариантом. Потом я понимаю, что если бы Женя слышал меня, он бы мне сказал: «Так, зай, что ты такое говоришь?». Мы хотели детей. Все наши дети, мы их планировали. Это не просто, знаете, как бывает, что получилось или что-то еще. Они все очень желанные и все запланированные. Ваня прям вымоленный был, потому что были проблемы, под вопросом было его рождение. Я всегда думаю, что я им оставлю, какую жизнь я им оставлю, если вдруг я сдамся. Я эгоистка всегда была, потому что… Я думала, что так всегда будет. Все будет так, как я хочу. Эта история вся мне показала, что счастье оказывается может иметь сроки, иметь временные ограничения.

Вы сказали, что последние слова были про детей.

Я, когда вам рассказывала, что девочки забежали в проход медицинского учреждения, когда их подвезли на второй машине. Я подбежала к Жене, и они подбежали. Он увидел детей и сказал: «Зачем ты с детьми? Убери детей». Это последние слова были. Он мне не сказал, что: « Я тебя люблю» или что-то еще. Он сказал: «Забери детей». Это просто в очередной раз говорит о том, что он всегда думал о ком-то. Я уверена, что ему было очень больно, невыносимо, но он все равно думал о том, что дети не должны видеть весь этот кошмар. Теперь моя задача – это сделать так, чтобы они хотя бы смогли забыть то, что они видели. Эти окровавленные тела, обезглавленные, без рук, без ног, с внутренними органами нараспашку. Я понимаю, что я не могу, что у меня есть еще три человека, которые… Женя мой в них. Я каждый день вижу его черты лица, я вижу его повадки, я вижу его улыбку. Я за ним очень скучаю сильно и очень верю в то, что мы встретимся. Но просто как прожить на этой земле без него, я пока еще не знаю.

А как ваши дети? Они все это видели. Они в той или иной степени понимают, что папы больше нет. Как они переживают?

Старшая дочка очень плакала. Особенно, ночью, мы ложились спать, она плакала. Я понимала, почему она плачет, я к ней подходила, говорила: «Доченька, я знаю, почему ты плачешь. Я знаю, что ты очень скучаешь. Я знаю, что ты очень хочешь, чтобы папа был рядом». Я пытаюсь ей объяснить, что папа рядом, он нас видит. Просто он был очень-очень хорошим человеком, там нужны такие люди, воины, которые будут делать добрые дела и нас хранить. Младшей дочке я рассказывала историю, что папа на небе, он строит там дом для нас, он готовит для нас красивый дом, чтобы, когда мы туда попали, мы жили в доме, как мы жили в нашем доме. Конечно, я натыкаюсь на такие вопросы: «Почему папочка не может нас обнять? Почему наш папочка, почему именно его забрали?». Все это очень больно. Это каждый день, это не так, что сегодня она вспомнила, а завтра или послезавтра она просто ходит, играет, каждый день какие-то отголоски. Они видят фотографии, я распечала много фотографий наших. У нас была традиция перед Новым годом делать семейную фотосессию. И везде фотографии. Они говорят, что вот наш папочка. Иногда Лиза говорит: «Мама, я забываю папу. Я забываю его лицо. Дай мне свой телефон, я посмотрю фотографии». От этих слов мне больно, но я понимаю, что это ребенок и, конечно, я даю ей свой телефон. Она смотрит фотографии, видео с папой и говорит: «Какой у папы голос! Как я его люблю!». Я сама себе задаю вопрос, что, возможно, могло все быть по-другому. Тогда, 8 марта, мы пытались вернуться домой, может, нужно было все-таки дальше ехать? Эти постоянные мысли меня одолевают, я постоянно в поисках ответа. Смогла бы я спасти? Смогла бы я предотвратить? Смогла бы я на секунду задержать его, и он бы выжил? Смогла бы я сказать, что мы никуда не едем из дома? Или смогла бы я 26 февраля переубедить его, выезжать, когда была такая возможность? Эти мысли постоянно будут со мной. Я не знаю до сих пор, где и как похоронен и похоронен ли. Это все ужасно.

Что вам вообще помогает держаться?

Единственное что помогает мне, это когда утром наступает рассвет и я смотрю, как просыпается мой сын. Он просыпается, сразу улыбается и идет меня целовать. Только наши дети и больше ничего. Больше ничего нет в этой жизни, чтобы меня как-то останавливало, давало какие-то силы и желания что-то делать и просто жить. Только мои дети. Я думала о том, что я вижу много девушек, которые лишились своего любимого. Так сложилось, что у них нет детей. Я думаю, что я бы не справилась без них. Я бы не справилась.

Я читала у вас про татуировку. Можете рассказать?

Я сделала две татуировки уже после этого всего: первое это знак бесконечность на запястье с нашими именами – Евгений и Ольга. А вторая – это… Женя, он очень такой был романтик со мной. Каждый день рождения мой или какой-то праздник он писал записки, потому что он уходил рано, чтобы меня не будить, он утром обязательно оставлял записку, подарок и цветы. Одна из записок сохранилась с вещами, которые удалось… Знакомый, он ездил недавно в Мариуполь, ему удалось зайти в наш дом и кипу каких-то документов взять. У нас тоже было попадание в дом, я совершенно была удивлена, когда увидела записку женину. По-моему, лет пять назад на мой день рождения он писал записку: «Любимая, ты очень сладко спала. Я не буду тебя будить, но знай, что я очень сильно тебя люблю. Вот подарок. И, если ты что-то захочешь на вечер, то ты обязательно планируй, мы сделаем это». Ну, там в кино или что-то такое. Я взяла эту записку и пошла к мастеру. Слова: «Я тебя очень сильно люблю» его почерком мне сделали на ключице. Я очень верю в силу слов, особенно в силу слов, которые на теле. Поэтому я так вот захотела, мне так хочется. Для кого-то это непонятно, кто-то думает, что я утонула в своем горе и стала совсем какая-то неадекватная, но я абсолютно понимаю все. Это мое такое видение. Он человек, который достоин был жить на этой земле. Он был очень добрый, мужественный. Он был очень сильный, надежный. Я всегда знала, что я могу быть спокойна, потому что у меня всегда был рядом Женя, что бы не случилось, я знала, что даже если небо упадет на землю, если со мной рядом Женя, то все будет хорошо. Это не просто слова. Мы были в разных ситуациях: и какие-то болезни, и когда я рожала детей, тоже были осложнения. Он всегда был рядом со мной, держал меня за руку. Он всегда мне говорил: «Все будет хорошо. Я рядом. Знай, что я рядом». И Женя достоин был жить очень долго. Он должен был воспитывать детей, потому что я знаю, что он именно тот человек, который мог многое им дать и он им давал, пока все это не произошло. Поэтому я хочу, чтобы дети о нем всегда помнили. Даже Ванечка, он маленький очень, но я ему буду рассказывать. Я уже сейчас, мы всегда смотрим с ним фотографии и он знает, где папа. Он берет мой телефон, на заставке папа со мной, он говорит «Папа» и улыбается. Я хочу, чтобы они знали и никогда не забывали, что их папа самый лучший отец во всей вселенной, потому что это правда. Самый лучший муж, самый лучший человек для меня. Когда я думаю о том, как воспитывать мальчика, мне бы так хотелось, чтобы он был таким же как Женя. Я сказала своей свекрови: «Мама, как вы воспитали такого Женю? Помогите мне теперь воспитать Ваню, чтобы он таким же был». Она сказала, что обязательно воспитаем.

Она с вами?

Да, она со мной. Мне удалось бабушку вывезти потом с Мариуполя. Бабушка женина, мама женина – они со мной.

Мне кажется, что все те, кто вам что-то говорят, просто не переживали горя.

Я всегда так думаю, но я никогда никому не пожелаю пережить это, потому что это самое страшное, что могло случиться в жизни.

Я не очень представляю, как вы держитесь, но большое счастье, что вы такая сильная и что у ваших детей есть такая мама.

Спасибо вам за эти слова. Я на самом деле очень слабая, но я очень сильно люблю своего мужа и знаю, что он меня выбрал, поэтому он в меня верил. Значит, я не могу по-другому.

Я понимаю, что вам очень сложно все это рассказывать, но я вам очень благодарна за это.

Я готовила себя к этому долго. Вам тоже спасибо большое за этот разговор.