Я отключаюсь и темнота. Никаких туннелей, ангелов, разговоров

Я хочу начать издалека, поговорить немножко про вашу карьеру певца и про Италию. Можете немного рассказать как продолжалась ваша карьера? Долго ли она развивалась? Долго ли вы жили в Италии?

Я тоже издалека чуть-чуть начну. Я когда учился в школе, к нам приходили с: « Записывайтесь на скрипку, на баян, на фортепьяно». Я записывался везде. Но мать меня нигде не отдавала, она меня отдала только на бандуру. Мне пришлось сначала закончить музыкальную школу по классу бандуры и гитары, потом закончить музыкальное училище по классу бандуры. Но так сложилось, когда к нам приезжала комиссия с Киева в Полтаву, я сам с Полтавы, послушать вокалистов, то просили петь не вокалистов, а меня, потому что я пел лучше, чем вокалисты. Просто так природой сложилось. После училища я уже ездил в Москву, занимал первые места на конкурсах. Уже после училища решил, все, никакой бандуры, только вокал. Я закончил бакалавра, а в Одессе магистра как оперный певец. Дальше встал вопрос ехать продолжать за границу, а денег не было, государство не хотело поддерживать, спонсоров не было. Я открыл свое маркетинговое агентство и вышел на нормальный доход, европейский плюс-минус, и сам за свои деньги поехал в Италию, поступил в академию музыкальную, которая готовит певцов к контрактам в театре. То есть, она, грубо говоря, зарабатывает на этом. Если она подготовила певца к театру, то она имеет деньги, если она не подготовила, то она не получит денег, кроме тех, что я заплатил. И уже у меня готовились контракты в театры, уже мы начинали петь, уже были какие-то гастроли по Италии, и тут начался этот коронавирус. Я там первый студент в истории, который сам себя обеспечивал: проезд, проживание, учебу. Там же все были дети богатых родителей со всего мира. Они говорили: «У нас такого еще не было. Мы не знаем, что с тобой делать. Ты у нас утром учишься, вечером работаешь». Они хотели мне стипендию выдавать, хотели помогать, а потом коронавирус, и мне пришлось вернуться в Украину. Все же закрыто, все театры закрыты, учеба закрыта. В общем, безумие какое-то. Я давай дальше развивать свое маркетинговое агентство. Мы вышли на очень крупные контракты с X-Factor, с Tefal, с Квартирным вопросом. Я уже думал, может, ну этот вокал, уже тут пошло все, бросать неправильно, у меня люди на зарплатах. Прям биполярка, это реально сложно. И я думаю: «Нет, надо снова в Италию». Я опять возвращаюсь в Италию через полгода где-то.

Это 2020 год или 2021?

Это уже было лето 2021 года. Я уже в Италии, опять начинаются у меня занятия, выступления, концерты, все хорошо. И опять новая вспышка короны. Думаю: «Ладно, так не годиться, надо опять в Украину». Я возвращаюсь в Украину, снова за маркетинговое агентство берусь. К зиме эта вся пандемия более-менее улягается, мне говорят: «Давай, мы тебя ждем, приезжай в Италию, у нас уже будут контракты для тебя». И тут же мне в Украине паралелльно предлагает GSM Group – это очень крупное маркетинговое агентство в Украине. Они говорят: «Давай мы тебе дадим 100 000 долларов, и ты развиваешь агентство, мы твои инвесторы за процент». Я думаю, ты понимаешь, как это работает. У меня разрывается. Я должен поехать в Европу и опять начать карьеру заново, грубо говоря, или вот уже все готово в Украине, работает этот маркетинг, который я не люблю. Не люблю, но очень хорошо идет. И я сижу, думаю, что делать, что делать, что делать и где-то 14 февраля я решил, что надо ехать в Европу, ну его, эти деньги.

Этого года?

Да, да. Я думаю, что нет, надо ехать в Европу. Я даю всем знать, что еду в Европу. Мне говорят: «Давай. Мы тебя ждем, контракты есть, все есть. Мы тебе дадим разрешение, тебя выпустят». Потому что у меня на тот момент шенген был закончен, мне надо было дополнительно что-то. И я говорю: давайте. И у меня все готово, чтобы ехать. И тут начинается война, но у меня на руках есть такое разрешение, которое все равно разрешает выехать с Украины, даже несмотря на военное положение и закрытые границы. То есть, звонок в Министерство культуры Украины и меня выпускают. Моих знакомых, певцов, которые были в Украине, по вот этому разрешению их повыпускали всех, всех, кто за границей учился и так далее. Первые два-три дня было страшно жесть. Я там что-то машину ремонтировал, готовил ее к отъезду, возможно, в Карпаты куда-то. Я просто думал, Россия нас сметет, это будет похоже на то, как трава в поле сухая выгорает, я думал так будет. А потом смотрю, что ЗСУ борются, отпор дают, отпор дают этому всему. И все, я со второго дня пошел коктейли Молотова делать всю ночь, на третий день поехал в Харьков отвозить гуманитарку и людей вывозить.

Вы в Полтаве были?

Да. Я на тот момент в Полтаве был, дело в том, у меня в Карпатах есть дом свой от отца. Мне вообще без проблем было поехать и сидеть в доме у себя в Карпатах.

Но вы решили не ехать, потому что увидели, как ЗСУ борется?

Да. Я смотрю, что у нас есть шансы. Я такой: «Вау, если у нас есть шансы, я сделаю все возможное, чтобы шансов стало еще больше».

А вот эти коктейли Молотова – это что за история?

Я сидел дома, читал новости, страшно было жесть. Я старался не паниковать, не ехал на заправки, не ходил в банкоматы, когда очередь была. Спокойно себе вечером ходил перед комендантским временем это все делать, спокойно ремонтировал машину. И я смотрю, что наши справляются военные. И тут кто-то написал в Stories из моих знакомых: «Нужны люди, кто будет делать коктейли Молотова с такого-то по такое-то время». Я такой: так, ну это буду я. Тогда нужно было чуть ли не в час ночи приехать, а комендантский час тогда был с 9. Я сел, мне дали пропуск, поехал, оделся как я не знаю кто, чтобы не замазаться, смешно это было. Это же зима, дубленку отцовскую старую надел, шапку-ушанку. И я давай коктейли эти делать, и они правильно их делали очень, с пенопластом, с серебрянкой все мешали. Организовано было очень все профессионально. Мы сделали, я не знаю, пару рядов ящиков этих коктейлей.

Это в Полтаве?

Да, да, на складе заброшенном. У меня было чувство, что я где-то в ОУН УПА, где-то в подполье. На следующее утро я просыпаюсь, мне говорят: «Сережа, мы знаем: у тебя есть машина. Не хотел бы ты отвезти продукты, гуманитарную помощь, медикаменты в Харьков?». Я говорю: «Вроде я не против, но туда же ездят и фуры, и автобусы». Они говорят: «Да ездят, но это район, куда не поедут ни с районной администрации, ни с военной администрации. Это очень опасные районы. Если хочешь, ты можешь рискнуть». Так оказалось, что я один единственный взялся туда ехать. В Харьков-то ездила гуманитарная помощь, но они ездили в Песочин или Вокзал, это плюс-минус безопасные районы были. Туда, в Салтовку, которая бомбилась постоянно, туда никто не ездил просто. И я прям туда погнал.

Это был еще февраль?

Да, да. Это еще февраль, это 26-27 февраля.

И вы поехали в Харьков, Харьковскую область?

Да, в Харьковскую область. Салтовка – это район, который сейчас почти стерли с лица земли.

И как прошла ваша первая поездка? Боялись ли вы туда ехать?

Ужас, было так страшно, я думал, я умру от страха. Пока едешь к Харькову вообще очень страшно, потому что по новостям передавали, что там все в огне. Я приехал, смотрю, да не, Харьков живет, все нормально. Но атмосфера ужасная, все серое. Людей нет на улице, но если встречаешь, то это ужас, поникшие люди, страшно. Витрины разбитые, окон нет. Ты смотришь – ничего не взорвано, но окон в нет, потому что ударные волны эти. А потом я начал подъезжать к тому району, где мне надо было. Я еду-еду, я не особо почувствовал разницы, потому что я ехал и ел за рулем. У меня не было момента остановиться, я просто ехал и ел. В какой-то момент мне карта показывает, что я подъехал. Я открываю дверь и как гупнуло недалеко от нас! Потом я выстрел за выстрелом слышу. Я понял, блин, все, я приехал. И это очень страшно. Но что спасает? Поднимается адреналин какой-то, и он чуть-чуть перекрывает страх, и вот это спасает. Какое-то такое ощущение, как будто ты в каком-то боевике. Я начал быстро продукты разносить, заносить. Люди сидели в домах без окон зимой, без отопления, без света, еды нет, денег нет, воды нет. На улице снег топили, чтобы еду себе приготовить на дровах – ну жесть, короче. Я помню, когда приносил кому-то адресно продукты, потом я выхожу и мне навстречу идут люди, и они это все видят и им жалко, что им не приносит. Мне было так обидно, что я не мог всем это принести. Я в тот же день стал просить людей, чтобы собирали деньги на бус, потому что у меня легковая машина была, я с прицепом ездил, мне хотелось больше привозить. Вот так я отвозил еду, в тот же день люди просили, чтобы я их эвакуировал. Ну, я и эвакуировал.

Когда вы проезжали в такие тяжелые районы, которые обстреливались сильно, как вы вообще туда проезжали? Просто или у вас был какой-то пропуск, может быть, какое-то специальное разрешение?

Просто, это начало войны, еще не было организовано волонтерского движения. Я же первый волонтер, который пострадал во время войны, я самый первый, которого постреляли. Только после меня все такие: «Блин, надо что-то с волонтерами делать, давайте им бронежилеты давать». И после меня им начали давать бронежилеты, позывные, добавлять в чаты военных. То есть, едет волонтер, он пишет: я во столько-то столько-то, плюс-минус, буду ехать на такой-то машине туда-то, не расстреляйте меня. Допустим, волонтер может ехать и ночью. Ну что военные, они же не знают, кто это едет, они же могут и расстрелять. А в мое время такого не было, ты просто едешь и все. Максимум, что ты мог – это скотч какой-то подцепить на машину, которы и то, во время того, как ты едешь, он мог отцепиться. Это же зима, слякоть, снег.

У вас, получается, никакой защиты не было – ни каски, ни броника?

Тогда невозможно было, военным не могли достать, такой дефицит был. За волонтеров вообще уже никто не думал.

Многие люди, которые занимаются каким-то творчеством, занимались до полномасштабной войны, они во время войны решили делать концерты за донаты. А вы выбрали ездить в горячие точки, эвакуировать людей, привозить гуманитарку. Почему вы выбрали именно такой путь?

Такое играет – кто как не я. Во-первых, какие концерты устраивать в Украине, когда война? Все закрыто, людей на улицах нет. Я понимал, что денег у людей сейчас не очень будет. Я не понимал даже, как это устроить сейчас можно, онлайн, может быть.

В Европе?

Ну, в Европе, не знаю. во-первых, Мне хотелось именно, само понимание того, что куда я ездил… Вот сказали: «Надо в Харьков ехать, завозить помощь и вывозить людей». Никого не нашлось, кто бы это делал, никого. Вообще очень интересно, каждый волонтер, он незаменим. Есть такая фраза, что нет незаменимых людей, на самом деле, есть волонтеры, которые незаменимы. Все волонтеры, кого знаю, они такую, блин, работу делают. У меня там Андрей есть знакомый, он недавно где-то нашел 20 тонн муки, куда-то ее отвез, из этой муки сделали хлеб, он отвез его то ли в Бахмут, то ли куда-то туда. Ну жесть вообще. И вот выкинь этого Андрюху, этого бы всего не было. Он то воду привезет, то что-то еще. И я знаю еще таких волонтеров, которые ну выкинь их и не будет кому заменить. Тоже самое плюс-минус со мной было, туда, куда я ездил, того, кого я вывозил, еще привозил – никого не было. Я такой: ну все, значит нужен сейчас здесь. Так я еще параллельно, когда ездил, буржуйки делал. Я организовал команду, чтобы мы делали буржуйки на блокпосты для ЗСУ.

Вау! А как это?

Я мог с утра проснуться, забрать металл, бочки, привезти это в гараж и потом ехать в Харьков. Приехать с Харькова и прийти опять снова в гаражах варить эти буржуйки.

Вы прям сами варили?

Да, да. Приехал с Харькова, каску, маску на голову, сварочный аппарат в руки и все – резать, варить.

А как вы к этому пришли? Как вам эта идея в голову пришла? Вы умели это делать до войны?

Всему причина моя машина. Я хорошо зарабатывал, на самом деле, но у меня был жигуль шестерка. Я ее реставрировал, а потом мне захотелось ее возобновить в спорт. Туда невообразимое количество деле вкинуто. Можно было бы уже купить не одну иномарку за эти деньги, но мне интересно, мне хотелось ремонтировать, раскручивать, скручивать. Вообще это нас спасло, потому что машина была заточена под дрифт, под спорт. У нее была подвеска специальная усиленная, тюнингованный двигатель сильно форсированный. Очень много разных моментов и это спасало, потому что я с прицепом ездил в этот Харьков. Я сейчас очень далеко наперед забегу, но когда нас начали расстреливать, первое, что сделали – колеса попробивали. А это зима, я думаю, да все, сейчас нам жопа. А я потом смотрю, а машина, полный прицеп сзади, тонны полторы или две, вся машина полная людей и багажом. И мы с пробитыми колесами все равно едем, машина тащит на второй передаче, это просто нас спасло. Переднеприводная машина встала бы на месте, она бы не смогла. Нефорсированная машина тоже не смогла бы такое протянуть. А мы еще полтора километра ехали к блокпосту нашему с такой машиной. И все нормально вытянуло.

Из-за этого вы знали примерно как варить буржуйку?

Да, потому что я сам всю машину крутил, делал. Я там утром работал с клиентами, допустим, с Квартирным вопросом, а вечером я шел и разбирал жигуль. Мне нравилось, мне хотелось.

Это вам пришла в голову идея варить для блокпостов буржуйки? СИ, Кто-то попросил. А, я же ездил через блокпосты много, и кто-то мне сказал, что холодно. А, я вижу, они стоят в бочки дрова кидают. Я думаю: «Да не, чепуха. Надо делать им буржуйки». И тут кто-то попросил: “Серега, ты не знаешь где достать буржуйки?” Я говорю: «Я не знаю где достать, но я знаю, как их сварить». Он такой: «Давай, нам надо столько-то». И я организовал команду: батю, своих друзей. Мы нашли гараж, мы нашли металл, мы нашли все-все-все, стащили инструменты ну и давай варить. У меня даже есть фото, где мы с этими буржуйками стояли. Они очень красивые получались, я делал, что на них жарить можно было и сковородку ставить. Какой кайф! Про фото и видео мы потом отдельно поговорим. Вы еще сказали, что когда вы въезжали в какую-то горячую точку, где было много обстрелов, был адреналин, который не позволял вашему страху вами овладеть. А после того, как вы въезжали в какой-то более спокойный регион с этими людьми, что с вами происходило? Что вы чувствовали?

Во-первых, всегда, когда мы выезжали с Харькова, вот мы выезжали из Харькова, уже на трассе я выдыхал просто, я такой: фух, все живы, все нормально, все здоровы, едем, все хорошо. Когда приезжал домой, то все уже спокойно, норм. Сложно было следующее: ты приезжаешь домой, а у тебя нет времени отдохнуть. Ты должен за эти буржуйки думать, ты должен ответить всем людям, которые тебе пишут, а твой телефон как сарафан разлетается по всем. Тебе пишут везде просто: заберите, помогите, привезите. И ты должен из этих нескольких сотен людей выбрать где-то 20 адресов, кому ты что-то привезешь и две-три семьи, кого ты эвакуируешь, а ждут тебя сотни. Это очень сложно.

И все это время, пока вы ездили, вы были единственным волонтером, который в Харьковскую область и в Харьков въезжал?

Были еще волонтеры, но они ездили в Харьков по безопасным районам. Никто не заезжал туда, где я ездил. Таксисты в Харькове брали по 4000. То есть, вот у людей была возможность, допустим, он живет в Салтовке, он вызывает такси, его везут или в Песочин или на вокзал и оттуда уже эвакуация автобусами шла в безопасный район. Но таксисты в Харькове брали по 4000 – 5000 гривен, чтобы выехать. А у людей денег нет, банкоматы не работают, ничего нет. У людей какие-то кредитные лимиты были, которые во время войны заблокировали. И что, как людям выбраться? Никак. Только надежда, что кто-то приедет и их заберет. Были люди, которые брали сумки и пешком полдня или день шли к этому вокзалу, но это жесть. Потом уже началась эвакуация. Конечно, когда меня расстреляли, пересрали все. Все ахирели, никто не думал, что такое будет. Во-первых, никто не знал, что есть такие волонтеры как я, конченные, которые поедут туда. Было неотрегулированно движение волонтеров, никто не понимал, как это работает. Сейчас у волонтеров уже есть рации, есть контакты к военным чатам, общение с военными, бронежилеты, защита, каски – все есть.

А тогда ничего не было?

Да ничего вообще не было. Даже хотел достать – бесполезно, не найти было.

А когда вы въезжали в какую-то обстреливаемую или сложную точку, я понимаю, что был адреналин, в то же время было страшно. До момента, когда в вас попали, у вас были сложные ситуации, когда рядом разорвалось или кто-то обстрелял капот?

Было, что рядом взрывалось. Было, проезжаешь и просто возле тебя, за два дома от тебя где-то взрывается. Когда снаряд летит, это буквально два градуса отклонения в настройке и все, оно бы попало в меня. Ты понимаешь: «Блин, я мог бы оказаться в том дворе, и это бы в меня попало». Конечно, ты едешь и постоянно где-то возле тебя стреляют, что-то взрывается. Стреляли в основном вечером, когда мы не заезжали в Харьков, а днем это выстрелы-выстрелы-выстрелы-выстрелы из артиллерии.

И вы никого с собой не брали? Вот вы в одиночку ехали и забирали людей…

Нет. Причина в том, если я беру одного человека с собой, что, что вообще-то было бы правильно, это значит, что минус одно место на эвакуацию. Но это, конечно, очень рискованно – самому ехать.

Были ли у вас какие-то способы, которыми вы бы себя успокаивали или наоборот заряжали адреналином? Вы же один, наедине с собой это же очень страшно.

Очень страшно, но что меня успокаивало: я просто себе говорил, что я за раз спасаю 4-5 людей, а моя жизнь одна. Я себя так успокаивал, что моя жизнь одна, а я спасаю 4-5 людей за раз. Только в машине своей вывожу. Я себе говорил: это того стоит. Я заезжаю в Харьков, я привожу людям продукты и деньги. За эти деньги люди могут организовать себе и вывоз, и топливо, и что-то еще. То есть, это уже спасенные люди, которые могут эвакуироваться. Потом я за раз старался привозить где-то по 300 литров топлива. В руки я давал 15 литров. Это значит, что 15 семей могли заправить 20 литров в свою машину, доехать до Полтавы и спастись. А в Полтаве уже можно было без проблем заправиться, ну, постоять в очереди, но заправиться можно было. В Харькове топлива вообще не было, люди могли стоять несколько дней в очереди за топливом. Если я даю 15 семьям топливо, это значит, что они выезжают, полная машина, пять людей. Это еще плюс 75 спасенных людей. 15 семей – это 75 людей. Это то, что я развез, дал помощь – это человек 20 спасенных, которые сами могут выбраться за деньги, 75 за топливо, и плюс я вывожу 4-5 людей за раз. Бывало 7 человек вывозил, там на руках сидят, на головах. Получалось за раз 80-100 людям ты помогаешь. Я понимал, что моя жизнь – это круто, да, это бесценно, но количество людей, которым я помогаю, намного больше.

Это очень важно осознавать, мы ровесники с вами, мы молоды. Это так страшно, с одной стороны, это важно, что такая большая миссия у вас была.

Да, получается так. Бывало еще такое, что я вывожу людей из Харькова, приезжаю в Полтаву, потом еду забираю помощь на Ахтырку, еду на Ахтырку, вывожу людей с Ахтырки. Это Сумская область, тоже очень сильно бомбили Ахтырку. Приезжаю в Полтаву. Бывало такое, я заберу людей с Ахтырки и на следующий день в их дом попадает снаряд.

У вас было очень много функций, которые вы выполняли, вы вообще отдыхали? Как-то перезагружались? Или у вас вообще не было времени?

Вообще не было времени, это большая проблема волонтеров. Я даже помню, я в какой-то день себе говорю: «Так, я это все не вывожу, мне надо поспать». Я просыпаюсь, я в тот день в Харьков не поехал, кончилось тем, что мы поехали буржуйку делать для монастыря, куда свозилась вся гуманитарная помощь с Полтавской области, большой храм. Мы буржуйку делали, и еще я военным в госпиталь отвозил тоже помощь, и еще рации. Короче, не получилось выходного. На самом деле, это жесть. Ты приезжаешь с Харькова, тебе надо этих людей найти, контакты позаписывать, которым ты будешь помогать, тебе параллельно сотни людей пишут, тебе надо найти пластиковые канистры, тебе надо их заправить бензином. А с бензином было следующее: на заправках давали 20 литров бак. А мне надо было канистры заправить самому 300 литров.

Это в Полтаве?

Да, это была жесть, иногда приходилось на несколько заправок заезжать, чтобы заправить эти 300 литров в канистры. Это тот еще квест был. Это не так, что ты заехал, заправился, взял продукты и погнал. Это целая отдельная работа собраться, чтобы поехать, а потом ты едешь, и эта твоя работа только началась – тебе еще надо это все развести, завезти, доставить, забрать. Это очень жестко. Я почему это все делал? Потому что все, что я могу саккумулировалось в одну точку. Все мои навыки стали нужны в одном моменте и все они пригодились. А вокал? Я такой думаю: есть кому петь, я могу больше, мне надо сейчас делать это.

А как вы эмоционально переносили контакт с людьми? Они же каждый день под атаками, очень многие в супер стрессовом состоянии, мягко говоря. Как вы переносили каждый день взаимодействие от во йны людьми?

Я старался видео с каждым из них снимать, поскольку каждый день разные истории. Вообще это очень жестко, ты приезжаешь, ты видишь дом без окон, уже треснул дом от этого взрыва, тебе надо забрать бабушку, а та бабушка в шубе дома спит, окна повылетали, есть нет, ничего нет. Ты чуть ли не на руках ее в машину доносишь. Я не знаю, я был супер саккумулированный эмоционально. Я очень спокойно на это все реагировал, очень спокойно, я не знаю, может, я так устроен. А! Я просто перед этим пил антидепрессант. У меня был ковид, у меня была послековидная депрессия и я пил антидепрессанты. Возможно, это очень стабилизировало мою нервную систему. Может быть.

А после начала войны вы продолжали пить антидепрессанты?

Да я уже закончил, перед войной у меня уже закончился курс, он был 3 или 4 месяца, или 5 месяц – что-то такое. Возможно, это мне помогло, потому что на начало войны моя нервная система была в порядке, возобновлена, так сказать. И я сам по себе, у меня такой психотип, что я комфортно себя чувствую в сложных ситуациях. Мне некомфортно, когда все хорошо, спокойно, гладко. Мне очень некомфортно, мне надо кипиш, движение, что-то делать. Это связано с тем, что в детстве у меня [были] школа, танцы, плавание, рисование, борьба. Очень стрессовое детство у меня было. Я привык к такому. Теперь для меня сейчас, когда вот такой график, я себя комфортно чувствую, даже когда очень сложно.

Да, очень знакомая мне история. Можем ли мы теперь поговорить про тот самый день, когда случился обстрел? Вот прям с самого начала – как все начиналось? Как все продолжалось? Как весь этот день был устроен? Были ли у вас предчувствия, сны?

Вообще день перед этим, то есть, когда я приехал, я ночью засыпал и думал: «Боже, я такой уставший, у меня вообще нет сил. Надо, наверное, сейчас с этим подзавязать на какое-то время, потому что я закончусь». Я просыпаюсь и мне ужасно плохо, я такой: не надо нигде ехать. Но в этот день приехало… Кстати, ты сейчас будешь первый журналист, который услышит эту информацию, потому что я недавно вообще про ее узнал. Меня ждала гуманитарная помощь с Франции, целый прицеп, я должен был ее везти в Харьков. И, плюс, мне еще надо было 400 литров топлива отвезти волонтерам в Харьков, которые по Харькову развозили. На тот момент появились волонтеры в самом Харькове, которые по Харькову помогали людям, и им очень надо было топливо. Плюс была команда, семья людей, которые просили помочь им, перевезти в медицинскую клинику с Харькова в Полтаву. Я согласился. Я встаю, мама говорит: «Сережа, у меня упали иконы, нигде не едь, пожалуйста. Очень плохой знак». Я такой: «Да, мама, я обещаю, нигде не поеду, ля-ля-ля. Я еду буржуйки делать, не переживай, я в Харьков не поеду». Я подхожу к машине, а машина, блин, не заводится, я такой: епрст. Оказалось, бензин там что-то выбежал, а я аккумулятор посадил, пока на бензине крутил. Я давай аккумулятор заряжать, редуктор газовый обливать кипятком, чтобы машина завелась. Короче, на газу я завел машину. Я звоню парню, который должен был мне привезти гуманитарную помощь с Франции. Он говорит: «У меня машина не заводится». Я такой: «Да епрст». Я еду к нему, на тросу его толкаю, на тросу машина завелась, прогрели. Просто в этот день был сильный мороз, снега было много, мороз. Он едет забирать гуманитарку с прицепом, я еду заправлять топливо, я что-то еще еду-еду, делаю-делаю. Все, на место приезжаю, там, где мы должны были встречаться. Опоздали мы уже на час-полтора. Он привозит мне гуманитарку, я пакую эту гуманитарку, топливо, люди садятся в машину. Мы трогаемся, а машина такая загруженная, что колеса об бампер чешутся. Мы давай как-то менять, все переставлять в машине. Переставили, опять на это где-то полчаса ушло. Машина едет, едем в Харьков, уже на два часа опаздываем. Мы приезжаем в Харьков, я людей оставляю в клинике этих и еду отвозить гуманитарную помощь. Отвожу я ее, по-моему, в 13-тую больницу в Харькове, полностью разгружаю прицеп, все оставляю им и отвожу прицеп в эту медицинскую клинику, чтобы ее загружали, а я чтобы ехал развозить помощь в Харькове и эвакуировать людей. Оставляю прицеп и, как оказалось, я сам этого не знал, меня после расстрела доставили в 4-тую больницу, там, где (нзрб) лечили, это самая близкая больница ко мне была. Так вот оказалось, что эта помощь, которую я доставил в 13-тую больницу, половину этой помощи доставили в 4-тую больницу. Получилось так, что я сам себе привез лекарства. Жесть вообще, я был в шоке от этого! Короче, я оставляю прицеп, начинаю ездить по Харькову, и я уже по графику опаздываю часа на два с половиной, на три, комендантский час там в 6 начинается, я хотел выезжать из Харькова в 4. Только в этот день я настолько устал, что искал себе помощника, я ей скинул адреса, чтобы она мне по Google-карте простроила самый лучший маршрут, чтобы я не ездил вперед-назад по Харькову, чтобы по кругу ехал или по зигзагу. Она ошиблась, и она меня завела в глухой район Харькова, не туда. Я еще на этом полчаса-час потерял. То есть, я уже на три где-то часа опаздывал приблизительно по графику. И тут какие-то парни шли с огромными охапками тюльпанов. Я говорю: «Можно купить тюльпанов?». Они говорят да. Я купил 5 больших тюльпанов, в каждом букете было где-то по 100 тюльпанов, за 50 гривен я у них купил. Они мне говорят: «Оно у нас пропадет. Магазин у нас же не работает, мы просто ходим по дворам, людям раздаем тюльпаны хоть за что-то, за еду». Я говорю: «Держите 50 гривен, пацаны, спасибо». Я везу в машине 500 тюльпанов. Это тоже важный момент. Мы едем-едем, я сам еду, я уже отвожу все, что надо развести, забираем сумки, чемоданы, людей, эвакуируемся, все-все-все. И вот я приезжаю забирать людей с прицепом, они загрузили прицеп медицинским оборудованием. Мы садимся в машину. У меня, получается, 4 человека в машине, 2 кота, полный багажник вещей, полный прицеп вещей, больше чем машина медицинского оборудования. У нас настолько много вещей, что у людей в руках всякие вещи. Мы трогаемся, едем и у меня остается последний адрес бабушке отдать медикаменты. Я останавливаюсь, подхожу к ней, уже 6:20, комендантский час начался. Темно, слышно уже выстрелы, взрывы, уже начинается бомбежка, ночью они активно начинаются. Я сажусь в машину, смотрю на время – 6:20, все, выезжаем. Я говорю: «Ребята, слава богу, все, спокойствие, мы едем в Полтаву. Все хорошо». Я потом по карте проверял, мы трогаемся и через 500 метров с момента, как я тронулся, слышны как хлопки такие. Смешно звучит, но это было реально похоже на хлопки. Взрывы – это же вообще очень громко, выстрелы как-то по-другому звучат, а это как хлопки было. Мы не поняли что это. И тут какое-то чудо, передо мной в 10 метров поворот на трассу. Темно, Харьков, комендантский час, зима, свет нигде не горит, только фары моей машины – все. В заднее стекло ничего не вижу, потому что там прицеп большой, в боковые зеркала я тоже ничего не вижу, потому что темно, комендантский час. И мне Google-карта показывает свернуть налево, а я ничего не вижу, что происходит. Я решаю довериться Google-картам, сворачиваю налево и хлопков начинает становиться еще больше, по нас стреляют больше. Я говорю: «Ребят, это, наверное, какой-то мини-град или что-то еще, по нас, наверное, сверху бомбят. Очень хорошо, что мы сейчас сворачиваем влево, мы уйдем от этих обстрелов сверху». Я сворачиваю, и тут перед нами оказывается гаражный кооператив. Я вообще не мог понять, это был странный день, Google-карты меня весь день очень странным маршрутом водили. Я уже не обратил на это внимание, я думаю, ну сюда, так сюда мы едем, Google-map лучше знает. Мы заезжаем в гаражный кооператив и так получается, что слева и справа от меня гаражи. Мы едем, а эти хлопки не прекращаются, тут их становится больше. И тут пробивает колесо. Я понимаю: «Блин, это за нами гонятся и нас стреляют». Единственная мысль, которая у нас была, это доехать до блокпоста с нашими. И все, больше никто нас не спасет. Я знал, что впереди от нас плюс-минус есть блокпост, и нам надо добраться туда, и мы едем. Короче, то, что в фильмах показывают, что кто-то кричит в машинах – это такой бред. Мы просто застыли все, мы не знали, что говорить, как говорить, куда ехать. У меня было одно: довезти людей до блокпоста. Как оказалось, нас Google-карта в этот момент спасла, потому что, если бы я выехал на трассу, нас бы объехали слева и справа и расстреляли бы сразу. А так они могли ехать только за нами, и нас прикрывал прицеп этот, то есть, это было нашей броней. Вообще чудо, потому что этот кооператив был длиной в километр. Такой один на весь Харьков, один-единственный кооператив на весь Харьков такой, потому что кооперативы – это обычно 4 квартала объединены в одно целое, как маленький-маленький городок. А этот очень длинный-длинный кооператив. И мы едем, по нас стреляют, мы не знаем что делать – одно колесо пробивает, второе, третье. Это ужас. Мы едем-едем-едем, и кооператив заканчивается и, чтобы оказаться на трассе, нам надо сделать небольшой зигзаг. Я поворачиваю налево, в этот момент просто жесть. Моя левая сторона машины открывается и в этот момент 30 пуль в машине оказалось, 5 из них попадает в меня – сразу простреливает обе ноги, отстреливает пальцы на руке. Я прям этот момент видел. Почему-то мы нагинаемся все вниз, как будто бы кто-то нас нагнул, и в этот момент куча пуль влетает на уровне головы, которые нам в головы должны были повлетать, выбивает стекла, в лобовом дырки. Потом я выпрямляюсь, мне влетает в спину, я понимаю, что уже все. У меня одно понимание, что мне надо довезти до блокпоста с нашими. Тут нас спасает то, что у меня старая машина и там есть подсос. Я не знаю, ездила ли ты когда-то на жигуле, но там есть такая штука, подсос. Ты вытягиваешь рычажок на себя, и он работает вместо педали газа. Ты можешь не давить на педаль газа, а ты вытягиваешь ее на себя. Это спасло, потому что у меня ноги контужены, прострелены, я же не могу ими больше нажимать на газ или на тормоз, все, ноги ватные. Рука отстреляна, я этот подсос на себя и тащу машину дальше. У меня уже в глазах начинает темнеть, одно понимание: дотащить к блокпосту. Я говорю: «Мне попало в спину». Я уже не чувствовал, но в этот момент Виктория рукой закрыла мне дырку в спине.

Виктория – это медик?

Это жена, это то, что медицинская клиника была. Она закрыла мне рукой дырку в спине. У нее еще белая шуба была, она была вся в крови потом была, она ее потом выкинула. Если бы она мне не закрыла дырку в спине, я бы умер. 3-5 вдохов-выдохов легкое сжимается и разрывается. И она мне закрывает, это позволило нам доехать до блокпоста, еще было где-то 500 метров, полкилометра. Мы доехали, и уже наши военные нас спасли. Я остановился от того, что в глазах потемнело, я видел одну точку блокпоста, я остановился от того, что машина врезалась в бетонный блок.

А все это время русские военные продолжали гнаться?

Да-да-да. Они, я так понимаю, понимали, что блокпост с нашими и они отстали, уже не было такого обстрела активного. Уже было слышно, что где-то догоняют пули откуда-то, но уже не гонится никто за нами.

Получается, вы получили 5 пулевых ранений? Вам попали в спину, в легкое,в печень, в палец. В таком состоянии вы сколько проехали?

И обе ноги еще. Сколько проехал? Больше, чем полкилометра.

В этот момент вы уже прощались с жизнью?

Да, да. Я уже ехал и думал: «Ого, что-то я так рано умер, можно было бы еще пожить». Я даже думал, записать видео на прощание, но не было сил. Я понимал, что я уже умираю, очень странное чувство смерти, конца какого-то. Было странно умирать молодым. Я думаю: «Боже, может надо было в Италии оставаться». Вот эта тема, что вся жизнь перед глазами проноситься – это есть такое. Но это не как кино, просто ты в голове прокручиваешь всю свою жизнь и все моменты, где ты мог повернуть туда, где надо, не туда, где не надо. Ты думаешь: «Боже, как я здесь оказался?». Ты начинаешь анализировать все поступки в жизни, которые тебя привели в этот момент, вот в эту точку, в эту ситуацию. Да, было очень прикро, очень прикро. Я помню, как я отключаюсь и все потухло, темнота. Все темно, ничего нет – никаких туннелей, ангелов, разговоров. А потом как в фильме – раз, такая вспышка, и кто-то меня по снегу таскает. Я говорю: «Холодно», еле проговорил. И с меня начинают снимать курточку и подкладывать курточку под меня. Я опять выключился. Я еще такой подумал: «Ого, меня что, спасают?». Очень странно. Потом я чувствую, что меня везут в какой-то машине, все гремит. Я попробовал посжимать пальцы на руках и ногах, потому что я понимал, что в спину попало, не перебили ли позвоночник. У меня сжимаются пальцы на руках и ногах. Я такой: «О, прикольно, позвоночник не перебили». Очень странные действия, если честно. Я еду в машине: «Тут кто-то есть?». Никто мне не отвечал. Я ничего не видел, мне казалось, я зрение потерял. Я ничего не видел. Потом, как оказалось, это из-за того, что я очень много крови потерял, это геморрагический шок. Это стадия, когда кровь не поступает в зрение, ты уже ничего не видишь почти. Потом я опять отключаюсь. Потом включаюсь: меня везут на каталке в операционную. Я думаю: «Ого, меня что, реально спасают? Как это возможно вообще?». Я успел проговорить «Первая плюс», что у меня группа крови первая плюс, я это еле выговорил. Опять отключаюсь, потом включаюсь на операционном столе. И все хирурги готовятся меня оперировать. Все, я уже отключаюсь и следующее включение было в больнице, надо мной мама. Мама говорит: «Сережа, привет. Ты будешь жить». Это оказалось после двух дней комы. Я весь привязанный, в носу трубка, во рту две трубки, во рту кляп, куча трубок в теле, дренажей, я не могу двигаться. Это жесть была. Мне дали в правую руку ручку, я еще не мог понять почему не в левую, я же левша. А в левой палец, оказалось, отстрелили. Я начал писать по буквам. Первое, что я написал: «Жертвы?». Мама говорит: «В машине жертв нет, никто не пострадал». Меня это очень отпустило, потому что ты везешь людей спасать. Я бы этого не перенес, что бы еще в машине людей порасстреливали. Чудом никто в машине не пострадал. Двое котов, четыре человека, только одному человеку по ноге пуля прочесала – все. Военные потом, когда нас из машины доставали, они говорят: «Вы живые тут? Мы не верили, что вы живые. Мы думали, что тут всмятку вообще все». Еще потом смеялись, когда они увидели букеты цветов. Говорят: «Это вы что, себе на могилу купили?». Эти 5 букетов тюльпанов, нас пятеро в машине. На утро картина была жесть, знакомые приехали помогать эвакуировать людей снова. Они говорят, снег, машина, куча крови и тюльпаны лежат. Вообще, картина просто, как на могилу себе покупали.

В каком состоянии машина была?

Есть фотографии. Там все в дырках, как показывают в фильмах, что в машине можно скрыться от пуль. Короче, пуля влетает в машину, пробивает человека, вылетает из человека, пробивает машину и летит дальше. Вот так оно в жизни. Это ужас, так страшно. А с левой рукой мне не в один палец попало, мне два отстрелило, один попытались приделать, обломки в третьем. Короче, у меня по факту осталось рабочих два с половиной пальца – большой, указательный и средний наполовину работает.

Ты еще сказал, что ты видел, как тебе отстрелило палец?

Да. Ты видишь, как пуля попадает и пальцы отлетают. Это очень жестко. Ты такой думаешь, господи, как его приделать. Короче, точка невозврата. Момент, когда нас расстреливали, это, во-первых: «Стоп, это со мной происходит? Не, не, не, это не может со мной произойти, да нет, не может». А потом ты понимаешь, блин, это в натуре происходит. Ты потом видишь, как у тебя одна нога, вторая, пальцы отстреливают, ты в дырках весь. Ты понимаешь, что это уже не вернуть назад, что ты не сохранился в этой жизни, ты не можешь перезагрузить. Это ужасное чувство, что все потрачено.

Когда ты начал приходить в себя – когда ты очнулся, увидел маму, спросил про жертв – какие у тебя были эмоции, первые мысли? Ты увидел себя в трубках, ты понял, что ты выжил. О чем ты думал первый день, когда ты пришел в себя?

Я помню, мама стоит надо мной и говорит: «Сережа, ты будешь жить». Это было очень странно, но я лежу, я такой такой: «Понятно, что я буду жить». А я не могу говорить, это я все про себя – понятно, что я буду жить, что за разговор? Потом меня опять усыпили, но я не уснул. Подошла медсестра, она стоит рядом с мамой и говорит: «Ситуация критическая, шансов на жизнь практически нет. Готовьтесь». И я лежу… Блять, это было так странно! Я привязанный, трубки во рту, мне хотелось сказать: «Что ты мелишь? Я буду жить». А я не могу сказать. Это было очень сложное чувство, как будто тебя заткнули, завязали, и ты лежишь и ничего с этим не можешь сделать.

У тебя внутри был протест против того, что ты услышал, потому что ты был уверен, что будешь жить?

Да, я ждал момента, когда мне вытащат это все со рта, и я смогу говорить и шевелить руками.

Что происходило дальше? Насколько я поняла, ты потерял критическую массу крови.

Короче, у человека 4,5 литра крови. Мне влили 7,5 литров крови. Это кровь больше 20 человек, более 20 доноров. То есть, вся кровь в моем теле заменена. А кровь – это орган, вот этот орган у меня заменен.

А дальше ты отключился снова, начался процесс лечения. Сколько у тебя было операций? Какие это были операции?

Был очень сложный момент, я помню, когда мне трубки изо рта вынимали. Мне укололи какой-то укол – это называется то ли горячий укол, то ли я не знаю, но он сделал из меня неподвижного. Мне вкололи этот укол, и я не мог двигаться. Наверное, это для того, чтобы, я не знаю нафиг это делать, но это очень страшный момент, потому что мне сунули кляп в рот, вынули трубки. И как-то так кляп вставили, что у меня язык прижался к небу, я не мог дышать. Я еле-еле мог дышать. Я помню, я лежу, у меня начинается страшная паника, это было несколько десятков минут. Я помню, я решил просто расслабиться, отпустить эту ситуацию. Короче, нормально, выжил. Потом началась у меня операция за операцией. Мне в сумме 12 операций сделали. Какое-то количество в Харькове, потом меня эвакуировали в Полтаву, в Полтаве 3 или 4 операции, потом в Днепр в Мечникове, в Мечникове сказали, что мы не можем сделать такие операции, как вам надо, меня перевели в 16-тую в Днепре. Там уже прооперировали, спасли, вытащили полкилограмма сгущенной крови из легкого. Легкое тоже в контузии было. Оно ожило, я начал его там развивать. Потом меня доставили во Львов, потом со Львова в Польшу, с Польши уже в Германию. И я до сих пор в Германии. Это очень сложно, потому что перевезти такого пациента можно только лежа и с медиком. То есть, это только или скорая помощь, либо потяг Врачи без границ. Ты в поезде лежишь, там и реанимация есть, и врачи. И самолетом тоже доставляли лежа, ты ехали лежа самолетом.

Что все это время с тобой происходило эмоционально? Как менялись твои ощущения? На меня самое большое впечатление из всей твоей жуткой истории произвело видео, где ты говоришь, что я не теряю надежду снова петь в европейской опере. Я так плакала! Можешь рассказать про это? Насколько я понимаю, это ты после наркоза на одной из первых операций.

Это дней 10 после операции, после того, как я очнулся. Я помню, я лежу, ко мне уже тогда поприходили журналисты. А я чувствую, я не говорить не могу, ничего, сил нет, я не могу опереться на диафрагму. Я думал, ну все, покончено с этим, было очень больно и непонятно как к этому вернуться. Блин, лежит чувак раскуроченный в хламину, ему тут бы встать, а он думает как оперу петь. Это было очень жестко. И во мне же куча трубок было, я помню, я просыпаюсь, я привязан, мне поднимают одеяло, а во мне трубок 10 торчит из тела. Я не мог понять как это, как я так живу и во мне трубки. Мне говорили, что с трубкой в желчном я вообще, может быть, жить буду всю жизнь. В Днепре мне вынули это все, там есть Кутовой, очень хороший хирург, очень из самых лучших в мире по печени. Он сделал так, чтобы вынули это. Мне повезло, попали пули в ноги, но они не задели кости и суставы, хотя пули прям под коленом. Попало в легкое, но не задело позвоночник. Попало в печень, но печень восстанавливается и не задело желчные пути и желчный пузырь. Попало в диафрагму, но сбоку попало. И так со всем. Петь я начал в Германии, первый раз в душе я попробовал петь. Во-первых, я купался очень странно. Мне надо было рукава водозащитные на руки надевать. Я в душе попробовал петь и почувствовал, что у меня получается снова петь. Но это очень больно, ты чувствуешь, что твои швы расходятся. Это же очень большая нагрузка на все, спайки – оно же в организме все запаяно. То есть, тебя режут, оно же там внутри посклеивалось – кишки, кожа, мышцы, все склеенное. Тебе заново надо это все растягивать, расклеивать, это все больно очень. Когда я выписывался из больницы в Германии, я врачам устроил концерт, пел.

Я хочу тебя про концерт отдельно спросить. Очень важный для меня вопрос, на котором я хочу сейчас затормозить – это тот момент, когда ты решил впервые спеть. Можешь ли ты рассказать как это было? Это спонтанно тебе пришло, думал ли ты об этом до этого дня? Сколько времени с обстрела прошло, когда ты первый раз попробовал спеть?

Я и в реанимации даже чуть-чуть пел, ну не пел, а Bella Ciao немножко проговорил, после этого, правда, сразу кровь пошла. А уже нормально я спел, это уже какого-то мая, это уже июнь был, прошло три месяца где-то. В душе у меня привычка петь, и я что-то автоматически начал пробовать. Я почувствовал, у меня сила в голосе начала появляться, голос начал возвращаться, связки начали восстанавливаться. И я решил это проверить и действительно получилось.

А что это была за песня?

Ой, какая-то ария, я не помню. Это ария Родриго. Очень символично, что в Италии последняя мною записанная ария была Ария Родриго из оперы Дон Карлос. Он умирает, он говорит: «O Carlo, ascolta, я умираю. Что будет с Испанией? В Испании война, а я умираю»

Когда ты первый раз почувствовал – ты смог спеть, к тебе снова возвращался голос, ты мог его контролировать, что ты в этот момент чувствовал? Что ты переживал?

Я такой: «О боже, вау. Я реально смогу снова петь. Я реально смогу снова выйти на сцену». Вот такое, что неужели это все поправимо. Просто иногда, знаешь, что-то не поступил в колледж и все: блять, вся моя жизнь крахом. Для тебя это еще не проблемы, вообще все проблемы в жизни переоценились. Допустим, ты куда-то не поступил, у тебя нет денег, ты недофинансирован, ты заболел – все херня, все легко потом все. Ты расстался, у тебя депрессия – все это поправимо. Все. Что непоправимо – это я лежал в реанимации, у меня пять пулевых, а при мне лежал человек с простреленными ногами. Он умер. Потом лежала женщина с легким простреленным, одно пулевое – умерла. Всех, кто лежали со мной в реанимации, их вывезли вперед ногами. Завезли новых, опять все умерли, всех вывезли, один я остался.

А что ты при этом чувствовал, когда ты видел столько смертей в реанимации?

Блин, я не знаю почему, мне же кололи что-то, морфий или что. Я не мог понять, почему они умирают. Я же живу – чего они умирают? Я не мог понять. У меня пять пулевых, я в супер критическом состоянии. Мне хотелось подойти, а я не мог встать, сказать: «Ну ты что, гонишь? Ну давай! Не прикалывайся, вставай». Я уже даже видел, очнулись, разговаривали со мной. Раз и умерли. Что-то должно быть в организме супер сильное, чтобы с такого вытянуть, я не знаю, что это. Когда люди лежат в реанимации, их проще прооперировать в палате, чем везти с аппаратами, переподключать. Короче, это очень жестко, прям при мне их оперировали. Лежат-лежат-лежат и умирают. Я очень много смертей увидел. Каждый день несколько человек умирало.

Я видела этот видос, где ты поешь Bella Ciao. Можешь ты про это рассказать? Когда это было? Что это было? Это была первая попытка спеть?

Да, да. Это был 14-тый день реанимации плюс-минус. Мы готовились уезжать в Полтаву. Опять пришли журналисты, они попросили что-то спеть. Стоят врачи такие: «Блять, не вздумай! Тебе нельзя, у тебя швы разойдутся». Но я очень тихонько попробовал, Но лучше бы не пробовал, потому что реально потом кровь пошла и со швов и изо рта.

Как ты это пережил?

Было ужасно, потому что понимание того, как я мог и что теперь я могу. Это было плачевно.

Было страшно, что ты больше не сможешь спеть?

Да, потому что я не понимал чем дальше в жизни заняться.

Сколько ты провел в общей сложности в больницах, в реабилитациях? Лечишься ли ты до сих пор?

Лечусь до сих пор, у меня до сих пор реабилитация. И впереди еще, я думаю, меня ждут операции на руке. Пять месяцев уже, в сентябре будет полгода. 10 сентября полгода будет.

10 марта был обстрел?

Да.

Полгода ты находишься на реабилитации после сложнейшего обстрела, после того, как ты был буквально на волосок от смерти. Что ты за все эти полгода переживал? Какие у тебя были мысли? О чем ты думал?

Была и обида на Бога, что как так, я спасал людей, жертвовал всем, почему я попал под этот обстрел, как так случилось? Потом было непринятие ситуации, себя. Ты смотришь, а там пальца нет. Сейчас я привык, но поначалу очень сложно к себе привыкнуть к новому со шрамами этими. Сейчас я на это смотрю, это часть меня, вообще нормально. Это, как мне говорят, как у женщин после родов эти растяжки, сложно себя принять, потом ты принимаешь и все ок, ты новый. Так и тут, ты новый просто, ты по-другому на себя смотришь, воспринимаешь, понимаешь. В конечном итоге я понял потом, что все на благо. Во-первых, благодаря тому, что я не просто был волонтер, как сказать, оперный певец, предприниматель – многие меня знают. Очень быстро пошла волна по поводу меня и очень быстро начали помогать волонтерам. Просто если бы это был обычный какой-то парень, он мог даже умереть – ну умер и умер. А тут огласка была очень сильная и быстро начали помогать волонтерам. Потом, я сам не понимаю этого, но многие пишут: «Сергей, вы пример для нас». Люди пишут: «Мы благодаря вам нашли силы бороться с раком». Короче, я сам не понял как, но ты становишься как национальный символ, талисман, как символ победы над смертью. Ты на это смотришь и понимаешь… Во-первых, в начале войны было сложно, потому что не так много людей и умерло, а потом я смотрю – друзья мои умирают, знакомые, коллеги, похорона. Ты понимаешь: «Боже, война уносит сотни жизней каждый день, а ты выжил, и еще плюс-минус норм». А потом, когда я в Германии оказался, я же на митингах тут постоянно пою, поддержка, фонд сейчас будем делать благотворительный для поддержки украинцев здесь, в Украине. И ты понимаешь, что это все в конечном итоге, конечно, много сил к этому приложено, но оно все превращается во благо для всех.

Это важно осознавать, я еще вернусь к этому. Я еще хотела спросить про непринятие себя. Я так понимаю, что ты самое страшное было, что ты не сможешь больше петь, потому что легкое задето. Но ты же помимо всего это, насколько я понимаю, еще играешь на гитаре и пианино. Это левая рука, а ты левша. Легкое, диафрагму, тебе сказали, что можно восстановить, с пальцами сложнее. Как ты это принимал, переживал? Может быть, ты не принял до сих пор эту ситуацию?

Я думал: «Блин, я левша и левая рука. Еще и музыкант». Кстати, я сегодня-завтра иду покупать леворукую гитару, переучиваться как левша. Я вообще всегда хотел этого, меня учили как правшу играть. Джими Хендрикс и так далее, у них леворукие гитары, переставлены струны. И я думаю: «Ну хорошо, гитарой я могу научиться». Я очень хотел спасти все пальцы, но не получилось. Да, это было очень обидно, что я не смогу снова играть на гитаре, на фортепьяно так, как надо. Это очень обидно, но ты просто принимаешь эту ситуацию. У меня в голове крутилась картинка, я видел как Tiktok, как человек, у которого вместо рук культяпки такие, человек так родился, он на фортепьяно играл профессионально, нормально все играл. Я вот это крутил в голове. Я думал, блин, если люди и так могут, то я тоже смогу.

Ты уже пробовал?

Пробовал, у меня получается. Все, что ты до этого знал, не работает. Тебе надо свою методику собственную придумать игры теперь.

Хотела спросить про твою маму. Она, насколько я посмотрела и прочитала разные материалы про тебя, очень сильно переживала. Как для тебя все это было с ней? Ведь переживать переживания за тебя близкого – это тоже очень тяжело.

Да она как увидела меня в реанимации, говорит: «Я чуть не упала вообще». Но говорит: «Надо было найти силы улыбаться», потому что когда-то у нее была сложная операция, я пришел и улыбался. Она говорит: «Меня это вытянуло». Вот эти слезы – это не работает, только хуже. Она потом мне признавалась, что уходила в соседнюю палату, рыдала, потом приходила и улыбалась. Это честно очень помогало, мама приходила и улыбалась так, как будто у нас завтра свадьба какая-то завтра. Это очень помогало.

А как ты вообще физически переносил и переносишь полгода постоянных сложнейших операций, перевозок?

Надо еще сказать, что мне отец очень сильно помогал. Со мной в реанимации были и мама, и отец. Вообще, наверное, это секрет того, что я выжил. Потому что все, кто умирали, с ними рядом не было родителей. Ни одна медсестра не сможет, у нее времени не хватит и сил так ухаживать. У тебя лежит организм, который не может ни попить, ни в туалет сходить, ни шевелиться. Как я переносил? Ужасно, потому что два или три месяца подряд у меня была температура под 40. Ты постоянно в галлюцинациях, ты постоянно в ужасах, в кошмарах, в горячке, постоянно под капельницами, ты весь обколотый анальгинами с демидролами, всякими парацетамолами. Мне с вены кровь не могут взять, у меня вены позарастали. Каждый день ты весь в дырках, каждый день по 5, по 6 уколов. Очень жестко. Ты на грани, ты ходишь и у тебя глаза закатываются, ты как умираешь. У меня бывало, я плакал: «Ма, я не хочу жить. Пускай меня усыпят, это невозможно. Пожалуйста, усыпите». Я у врачей просил, потому что я не мог терпеть эту боль. Легкое, чтобы у тебя разрабатывалось, тебе нужно встать и дышать. Для того, чтобы встать и дышать, тебе надо встать, а я не мог, потому что у меня ноги прострелены и зашиты, я не мог стоять, ходить, они не разгинаются, весь живот в спайках. Я не могу даже опереться на руки, потому что руки все перемотанные. Это жестко. Ты не можешь восстановиться, потому что ты со всех сторон перерезанный. А тебе надо вставать и двигаться, дышать, смотреть. Ты встанешь, походишь, ложишься – у тебя опять температура 40, тебе надо под капельницами. Это похоже на, как вот перед тобой миска песка, и тебе надо по песчинке оттуда забирать пинцетом.

Как ты находил в себе силы продолжать лечение?

Я не шарю. Я вообще не понимаю, что меня вело. Я не понимаю. Во-первых, мне очень много людей начало писать, меня очень сильно люди поддержали. Мне хотелось снова выздороветь и записать всем Stories. Когда я уже смог записать Stories, я уже себя более-менее нормально себя чувствовал, думал, ну ладно, можно и дальше жить.

То есть поддержка от родителей в первую очередь и во вторую разных людей вокруг?

Да, и какой-то интерес, получится ли у меня снова спеть.

Ты часто думал о пении, об опере за эти 6 месяцев?

Да, часто думал, ну конечно.

А как часто ты думал? Какие мысли у тебя были?

Были мысли: «Блин, как я с такой рукой буду на сцене руками махать вообще». Или откуда у меня теперь силы на это все появятся. Блин, а где мне набраться снова опыта, как восстановиться, кто мне поможет? Это же надо поступать, а как людям объяснить, что я теперь не такой выносливый теперь? Я думал как мне теперь объясняться с людьми.

А ты слушал музыку все это время?

Да, и оперу слушал. Мне отец привез Ipad, телефон. В телефон, кстати, пули не попали. Тоже слушал оперы, смотрел. Это всегда до слез. Каждый раз, оперу видишь и сразу до слез.

Это было такое болезненное переживание каждый раз, когда ты оперу слушал? СИ Да. Это очень круто, ты там хочешь быть, а ты тут лежишь весь порезанный. Непонятно, случится ли это когда-то, что ты сможешь снова петь. А почему ты продолжал слушать оперу, если тебя это так ранило?

Во-первых, я думал, может, я умру скоро, мне же никто не давал гарантии, что я выживу. Думал,

Ты настолько любишь музыку,

ну хоть наслушаюсь.

что хотел наслушаться оперы перед смертью?

Да.

Я сейчас заплачу! Это делало тебе и больнее и поддерживало тебя одновременно?

Да. Плохие эмоции лучше, чем вообще никаких эмоций. Вообще в больнице ты лежишь на спине, ты не можешь поворачиваться, потому что в тебе все эти трубки. Чтобы встать, тебе надо все эти пакеты, ведро собрать. Ты лежишь, ты смотришь только в потолок. Я 3 месяца лежал только на спине. Только на спине, смотреть в потолок и все – это ужасно. Любое, что тебе может дать какие-то эмоции, даже болезненные – это лучше, чем ничего.

У тебя было очень много времени, после первого месяца, самого сложного. Какие мысли у тебя появлялись? О чем ты думал все это время? Было же много пространства для диалога с собой.

Да. Я очень много думал, зачем я поехал, почему я маму не послушал, что же я такой отбитый на всю голову со своей храбростью этой. Очень много было, я и с психологом работал. Потом прошло время, я понял, что жизнь есть жизнь, такая она есть. В конечном итоге, мне это все помогло, психике моей. Это принятие жизни, ошибки, неизменность каких-то ситуаций, бесповоротность. Ты уже сама видишь, сколько чудес произошло, что я выжил. Я понял, что меня внатуре кто-то контролирует, может надо просто расслабиться, довериться и жить.

Можешь рассказать про этот концерт, который давал в немецкой больнице в честь выписки? Вот прям от того, как тебе в голову пришла эта идея до самого концерта.

Я лежал, ко мне пришел заведующий больницы, в самом начале, когда я в больницу лег. Он говорит: «Мы тебя вылечим, и ты еще тут концерт нам дашь». И я такой: « Ого!» А потом мне сказали, что в больнице есть фортепьяно. И я такой: все, решено. И приехала ко мне Антуанетта Мищенко, она на Майдане на фортепьяно играла, когда революция была. Она ко мне приехала в Германию, мы с ней порепетировали буквально раз. Я спел этот концерт. Я помню, что сам сделал афиши, сам ксерил афиши. Ходил по больнице всем разносил, рекламу делал концерта.

Ты и пел, и играл на фортепьяно?

Не. Играла она, я пел.

Он тебе с самого начала сказал: ты еще тут концерт сыграешь. В какой момент ты понял, что вот сейчас я готов?

Мне написали журналисты с New York Times, они сказали: «Сергей, я с Германии приехала в Украину к тебе, а ты в этот момент уехал в Германию. Мне пришлось с Украины возвращаться в Германию, чтобы взять у тебя интервью». Я говорю: «У меня есть очень интересная идея. Я могу сделать во время выписки концерт, если вы успеете приехать». И они летели, спешили. Они приехали, прям вот концерт начался, и они зашли в больницу. Вообще это было из разряда почти невозможного – и спеть, и сыграть. Я просто начал понимать, что жизнь одна, невозможно повторить ни один день. Каждая упущенная возможность – это большая потеря. Если тебе что-то хочется, страшно не страшно, все равно лучше пойти сделать и пожалеть, попробовать и пожалеть, чем не сделать.

Как ты готовился к этому? По сути, это был твой первый концерт после ранения. Как это было? Было ли это больно? Как подготовка для тебя шла?

Так получилось, что в этой больнице есть церковь, как везде в Европе. Там есть орган. Церковь постоянно открыта, там вечером никого нет. Я туда приходил, играл вечером на органе и пел понемногу, по чуть-чуть распевался. Я слышал, что голос отзывается. Меня это радовало, я думал, что я спою. Я вообще выносливый по природе. И я такой: чтобы ни было, я три песни спою. И так и случилось, я три песни спел: Рідна мати моя, на итальянском Ave Maria и что-то на немецком.

Какая первая песня?

Ave Maria была первая.

За то время, пока ты упражнялся с органом, проводил такие распевки, был ли у тебя элемент преодоления? Было ли тебе больно, сложно, тяжело, хотел ли ты бросить эту затею?

Да, потому что ты чувствуешь, что не можешь, как раньше. Думаешь, блин, а вдруг уже реально никогда не получится, как раньше, может и не пробовать даже. Но я решил, что надо идти до конца и все.

Потому что у тебя после этого полугода выработалось, что лучше сделать, чем не сделать?

Да.

Ты был в костюме, если я правильно запомнила, ты выходишь к зрителям – к пациентам, врачам, журналистам. Как это было?

Ой, такое ощущение, что я возвращаюсь, вау, неужели это снова возможно. Люди пришли, хлопают. Я только потом начал понимать. Когда меня выписали из больницы, я еду на такси с журналистами и я такой: «Вау, это реально все произошло. Я снова спел». У меня как-то так работает, я потом догоняю. Я в моменте не понимаю, что происходит.

Ты не помнишь этот момент, когда ты только вышел на сцену? Все это ты прорефлексировал уже после?

Да, да.

Когда тебя догнало, это было про то, что, боже, я возвращаюсь? Или еще что-то было?

Наверное, когда я в такси ехал с больницы, там я начал догонять, что это все случилось, вау.

Как тебя приняли?

Очень хорошо, аплодировали. Много пациентов сошлось, много врачей сошлось.

Может, ты запомнил что-то важное, что тебе сказали после концерта врачи или пациенты?

Врач сказал: «Ты очень классно поешь. Я не ожидал, что ты так быстро восстановишься. Я уверен, у тебя все получится, и в один день мы придем к тебе на выступление в нашем театре».

Это следующая цель?

Думаю, да. Одна из.

Какие у тебя планы на будущее?

Самое ближайшее: мы создаем благотворительный фонд, чтобы помогать Украине. Украинским беженцам здесь, потому что они тут практически без помощи оказываются. Также, чтобы закупать медицинские, спасательные машины в Украину. Дальше – обязательно петь. Уже стоят концерты, уже у меня есть контракты для работы здесь. С них еще будут тоже на благотворительность деньги вноситься. Обязательно добиться того, чтобы спеть несколько партий в театрах класса А в мире, а потом будет видно. Я не знаю, захочу ли я всю жизнь петь. Это очень классно, но я не знаю надо ли это на всю жизнь. Это то, что я бы хотел сделать, а дальше не знаю. Меня все провоцируют в политику дальше идти. Я за это тоже активно думаю. Но меня интересует чисто должности, касаемые культуры, другое меня вообще не интересует. Чисто должности, касаемые культуры, потому что все плачевно в Украине с этим. Тут, в Германии, со школы учат оперы, очень большие зарплаты у оперных артистов, это здесь считается престижно. А у нас… Короче, есть над чем работать. И музыка поп у нас на очень высоком уровне, а по факту, кроме как Поплавского у нас больше нигде в музыке образование никто не получает. Тоже проблема. Ну, много моментов.

Все в Украине? Все будет дома? Все планы – они на дом?

Нет, Европа – тут планы на вокал, а если политика, то, конечно, это только Украина. Тут вообще неинтересно быть политиком, оно мне надо, этот геморой. Да и в Украине политика – это геморрой. Это чтобы помочь в развитии Украины. Если политика без коррупции и взяток – это страшное жертвоприношение своей жизни.

Вообще, когда война закончится, когда победа настанет, что первое ты сделаешь?

Сто процентов домой, к родителям и концерты. Я думаю, мы соберем каких-то артистов-беженцев хороших здесь, которые из-за войны сюда убежали, и сделаем тур концертов по Украине.

Как назовете?

Да без понятия. Я не знаю. Надо думать.

Я задам тебе последний вопрос. Что бы ты еще хотел рассказать про войну, про твое ранение, про лечение, про твои эмоции, про все, о чем мы говорили? Может быть, есть что-то, что ты хотел бы сам сказать, а я тебя об этом не спросила?

Нет, ты очень хороший интервьюер, ты очень много спросила, очень много подробностей, молодец! Я даже не знаю, что еще рассказать. Хочется, чтобы с политикой все было хорошо в Украине. Мне кажется, что Украину готовили слить даже политики в Украине. Но народ… То, что мы сейчас делаем, тупо никто не был к этому готов – ни власть, ни кто. Мне кажется, что народ Украины меняет весь ход плана всего мира. То, сколько денег собирает, это уму непостижимо, чтобы кто-то в Европе из обычных людей давал деньги, скидывал на бронежилеты. Они бы сказали: «Это политики, это их дело, они пускай это и делают». Тут реально воюет народ Украины против России, и в том числе, против пятой колонны политиков в Украине из этой коммунистической партии и так далее. Это война реально народа Украины и против России, и против остатков России в Украине. Это чудо вообще! Ты смотришь, что мир пытается сломать Украину, а она не ломается.

Дай бог, чтобы так продолжалось.

Да, да. Просто хочется, чтобы люди понимали, что сила сила в них.