Не бывает, чтобы я об этом не вспоминал. Особенно про мертвую девочку

Я хочу поговорить про вашу историю, про историю вас с женой, вашу историю до бомбежки Драмтеатра, до начала полномасштабной войны – как вы работали в этом театре, сколько он для вас значил, и перейдем к разговору о трагическом дне, годовщина которого случится буквально через два дня. Я хочу через вашу историю еще раз, особенно тем, кто не был в Мариуполе, показать о том, сколько боли и ужаса Россия нанесла не только в тот день, но и вообще.

Вообще, да. Вообще много нанесла.

Есть ли у вас какие-то вопросы ко мне?

Нет, у меня вопросов нет. Знаете, я открыт для всех, я со многими и телекомпаниями, и с газетами, и с журналами общался. Я хочу максимально осветить то, что произошло в Мариуполе, именно в Драмтеатре. Я сейчас говорю конкретно о Драмтеатре, потому что там перед Драмтеатром были написаны два слова – “дети”, с двух сторон, которые были видны из космоса.

Это же вы с женой написали, если верить источникам?

Нет, не я. Мы приняли решение, жена пошла, взяла краску в декоративном цехе, и поручила людям написать эти буквы. Я в тот момент отсутствовал.

Это мы с вами сейчас разберем поподробнее. Я просто хочу, чтобы мы историю с самого начала попробовали описать. Я бы хотела узнать о вас до полномасштабной войны, о вашей работе в театре, о том, что вы вообще делали в театре, как много он для вас значил. Можете ли про это рассказать? Как давно вы работали, кем вы работали в Драмтеатре Мариуполя?

Да, конечно, я понял. Моя жена работала художником по свету. Она кончила Авдеевское училище, потому что у нас нет высших учебных заведений, где подготавливают на художника по свету. Это единственное заведение у нас в Украине. Она закончила это училище, колледж. Она работала 20 лет в театре. Работала светооформителем, но потом перешла на художника по свету, 20 лет работала. Я работал 19 лет в этом театре, работал артистом. Тоже начинал, как и моя жена, с самых низов, с артиста вспомогательного состава. Дошел до артиста высшей категории. Точно также преподавал в колледже, музыкальном колледже, а потом перешел в статус колледжа культуры и искусств, потому что мы открыли на базе этого колледжа курс актерского мастерства. Мы 10 лет там работали.

А вы 19 лет проработали именно в Драмтеатре, правильно я понимаю?

Да, именно в этом театре.

А можете рассказать про него до полномасштабной войны, до того, как российская агрессия перешла в Мариуполь? Что это был за театр? Как бы вы его описали человеку, который никогда там не был?

Знаете, описать человеку, который никогда там не был, если и был, то со стороны зрительской… Я сейчас живу в Чехии, я очень хочу попасть в театр и хотя бы на 5 минут на сцену зайти. Услышать этот запах. Может быть, будет другой запах, я не знаю, даже предположить не могу. У меня просто нет времени. А наш театр… Первый театр, в котором я работал – это Горловский муниципальный театр городской, в городе Горловка. Там был один запах, в этом театре был другой запах, но запах театральный. Как тут – я не знаю, очень хочу попасть за кулисы, просто пройтись по сцене. Вы свою работу любите?

Да.

И у меня это была любимая работа. Я шел на работу с удовольствием, невзирая на все межколлективные перипетии, которые были у нас. В коллективе были между артистами были столкновения во время репетиций. Невзирая на это, мы все любили свой театр, поэтому этот театр для меня очень много значил. Я когда приехал в этот город, я понял, что это мой город, я в него влюбился с первого взгляда. Пока я ехал с автовокзала, мне очень понравилось, мне все понравилось. Поэтому для меня это очень много значило. Для моей жены тоже очень много значил этот театр. Она после школы пошла на какие-то курсы отдела кадров, что-то такое, но она все равно пошла в театр. Пошла в театр на более низкую зарплату, неизвестно, когда ты повысишь себе категорию. Вот так мы работали – мы работали по любви к работе. Исключительно любовь. Я думаю, я ответил на ваш вопрос, нет?

Да, это эмоциональная оценка. Но хочется еще представить, какой это был театр. Каким он был внутри, какие спектакли были вашими любимыми? Какими-то деталями обрисовать вашу любовь к работе.

Во-первых, любовь к работе, я уже говорил, когда идешь на работу с удовольствием. Это наивысшее счастье для человека, когда ты идешь на работу с удовольствием. Это самое наиглавнейшее. Я не знаю, как там у жены, какие у нее были любимые спектакли, какие не любимые. А у меня были любимые спектакли, они остаются по сей пору. Самый мой любимый – "Москва-Петушки" по Венедикту Ерофееву. Ставил Константин Добрунов, великолепнейший режиссер, к сожалению, он умер. Это один из самых любимых. Очень любил спектакль "Черное и красное" и "Мариупольский клад Нестора Махно". Это написал наш журналист на основе слухов, которые ходили в городе после Махно, что он выкопал клад. Он очень много перешерстил информации, много перечитал о Махно и о том, как он находился у нас в Мариуполе. И он написал пьесу, мы эту пьесу поставили. Это была очень хорошая пьеса. Надеюсь, у меня тоже была неплохая работа. Это всегда зрителю только судить можно. Я об этом не могу судить.

А кого вы играли?

Я играл Нестора Махно, ретроспективно так: играл Махно в молодости и потом играл Махно перед смертью буквально. Это не главная роль, это роль второго плана. Главная роль была у телохранителя Нестора Махно Ивана Лепетченко. Очень хороший спектакль по моему мнению, мне очень нравилось в нем работать. Пока мы спектакль ставили, пока шли репетиции, это было трудно. Каждый спектакль дается не очень легко. Знаете, многие артисты говорят, что каждая роль – это как ребенок. Да, я с этим согласен. Даже если тебе не нравится эта роль, но тебя изначально поставили на эту роль, ты читаешь пьесу и думаешь: блин, зачем тебя туда поставили? Но очень многое зависит от режиссера, очень многое, от его подхода к артисту, вообще к постановке. Там очень много нюансов, которые так просто не объяснить. Надо сидеть долго и говорить. А так, в принципе, коллектив у нас был дружный, хороший коллектив. Много молодых у нас было в последнее время, наших же студентов, нашего же колледжа.

Вообще Драмтеатр, он какую роль играл в жизни города, как много он формировал в жизни? Как много людей приходило на спектакли?

Очень много приходило, в последнее время приходило много людей. У нас многие спектакли были аншлаговыми.

До полномасштабной войны, как выглядел театр, сколько там было сцен, насколько он был большим, объемным? Никому, кроме работников театра, сложно описать, насколько он был масштабным.

У нас было две сцены – большая и малая. Был репетиционный зал, был большой холл, где ставилась на Новый год большая елка, где была масса людей, детей на новогодние праздники. То есть, театр довольно таки объемный. У нас было очень много гримерок, был глубокий подвал. То место, где было бомбоубежище, там было огромное помещение. Ну как огромное, по меркам для одного человека оно огромное, а для 300-400 оно мелкое. Но тем не менее, это довольно-таки объемное здание. По размерам я вам не скажу.

Я понимаю, да, конечно.

Не смогу сказать, конечно. Но это было большое здание, хорошее, красивое, его собирались ремонтировать. Так как наш театр стал архитектурным памятником, у нас намечался ремонт – отремонтировали крышу полностью, капитально полностью все поменяли, утеплили. Начали с крыши, сделали ремонт пожарной системы водонапорной, полностью пожарную систему поменяли. Собирались приниматься за капитальный ремонт здания. То есть, сначала внутри, потом снаружи. Или наоборот, это я вам не скажу точно, но собирались к этому приступать. Мы жили полноценной жизнью и выделялись деньги. Мы, артисты, были довольны тем, что у нас хоть что-то сдвинулось.

А какое у вас, может быть, у вас лично было любимое место в театре? Может быть, какое-то для вас особенное?

Одно из любимых моих мест – это была моя гримерка. Там мы жили втроем. Я всегда говорю "жили", я никогда не говорю, что мы были на работе или служили. Мы жили там. Я, мой кум Алексей Верещак и мой друг Игорь Китриш, вот мы втроем там жили. Я так думаю, что это, наверное, единственная гримерка, где никогда не было никаких скандалов. Ну как, не скандалов, а каких-то недомолвок. Мы приходили, спокойно сидели, пошли на репетицию отработали, пришли, спокойно сели, кофе попили. Это было одно из любимых мест. И самое любимое место – на сцене. Быть на сцене – это было очень хорошо. Зимой, конечно, было сложновато, особенно на репетициях, потому что двери еще не меняли с карманов. Карманы – это такие огромные пространства, где хранили декорации, там двери у нас неплотно закрывались, и оттуда всегда шел холод. Поэтому во время репетиций не очень долюбливал. Если сидеть за кулисами, ждать своего выхода, а ты можешь просидеть абсолютно всю репетицию и вообще не выйти на свою картину. А если находишься все время на сцене, то тебе жарко. Я выходил в кофте на последний спектакль “Скапен все владнає”, то, что Анжелика Аргановна ставила. Я выходил в кофте, начинала работать, и мне приходилось ее снимать, потому что мне было жарко, потому что ты все время на сцене носишься. Вот два любимых места – сцена и гримерка, это самые любимые места были.

А помните ли вы, какой у вас был последний спектакль до полномасштабного вторжения России, в котором вы сыграли?

Последний спектакль не помню, но кажется, это был “Скапен все владнає”. Потом у меня несколько дней не было спектаклей вечерних, но были репетиции. А что мы репетировали, я сейчас не вспомню. А, вспомнил! Мы репетировали "Бриллианты", я не помню, как эта пьеса называется, она переведена на украинский и изменено название. Поэтому я вам сейчас не скажу, как называется сама пьеса.

А про что она?

Ой, там… Это долго описывать. Дело происходит в театре, репетируют какая-то актриса уже более-менее известная, и сын продюсера, который только вышел на сцену, потому что он сын продюсера. И там такие перипетии. Я памʼятаю, що “діаманти”, а що ще там, не памʼятаю я зараз.

Ну ладно, если не помните, то ничего страшного. Давайте перейдем уже к вторжению, к тому моменту, как война пришла в Мариуполь. Как для вас это развивалось и как так сложилось, что вы стали комендантом бомбоубежища? Как вообще театр стал приютом для людей, которые потеряли дома?

Знаете, пока в новостях мы смотрели, вот, может начаться война, я и моя жена, мы были уверены, что если это и начнется, то это продлится три, максимум неделю, дня. То есть, сядут за стол переговоров и обо всем договорятся. Я лично был уверен в этом, мы с женой об этом общались. 24 [февраля 2022 года] я проснулся чуть раньше и услышал, что на окраинах взрывы. Мы живем в центре, и я слышал, что где-то далеко от центра идут взрывы. Я думал, что это такие запугивания. Наш директор написал в нашем общем чате в Вайбере, что никто на работу не выходит, все сидим по домам. Но все равно я действительно был уверен, я был уверен, что не будет такого, что произошло. А моя жена в первый же день пошла ночевать с дочерью в театр. Она позвонила директору, говорит: «Так и так, я хочу переночевать в театре», — он говорит: «Если ты считаешь нужным, то пожалуйста». Она пошла с дочерью. Я с сыном своим старшим ночевал дома.

Вы не пошли с ней, да?

Нет-нет-нет. Мы не думали, что будет настолько серьезно. Пока свет, газ, тепло, все это было, мы сидели, ночевали дома. У нас там коты, улитки дочери, куча этих улиток. Я утром пошел, отнес им покушать. Потом жена решила остаться на следующую ночь, они ночевали в электроцехе у жены. Там небольшое помещение, но оно добротное, как раз нас там и застал взрыв с женой. Добротное, такое небольшое помещение, и везде вокруг несущие стены.

Это подвальное, да?

Нет, это на сцене, это 20 метров от эпицентра взрыва. Они там 2-3 дня ночевали. Потом стали еще приходить люди, так как появилась информация на сайте городского управления, на всех наших местных сайтах, где сообщалось о бомбоубежищах, наш театр тоже был описан как бомбоубежище. Но хочу заметить, что бомбоубежище вообще не было готово принимать людей. Там ничего не было: ни коммуникаций, ни освещения, ни воды, ни унитазов, ни канализации — ничего не было. Там предыдущие хозяева… Дело в том, что это помещение, оно принадлежало каким-то частным людям, которые когда-то при Поживанове выкупили это помещение у театра.

А что там было до войны, вот в этом выкупленном помещении?

Еще задолго до войны там был ресторан, но долго не продержался, поменялись хозяева. Там опять открыли ресторан, он долго не продержался, и там оттуда все поснимали: плитку со стен, с пола. Остался только один унитаз и все, больше ничего не было.

То есть оно просто пустовало, да?

Просто пустовало, да, задолго, еще задолго до войны, лет 10 это точно. Лет 10 назад там был последний ресторан. Тоже назывался « Театральный». Так, сейчас, подождите, нить потерял.

Вы говорили про то, что люди начали приходить в бомбоубежище, а бомбоубежище еще не было готово.

А, да-да. У нас там были маты, одежда сцены, и были еще такие деревянные щиты из толстого дерева. У нас недавно меняли планшет, ну, сцену полностью меняли, дерево меняли, делали именно так, как должно было быть сделано. И эти щиты посносили туда, вниз. Мы эти щиты раскладывали на полу и стелили. Кто-то что-то с собой привез, кому-то мы давали одежду сцены, снимали кулисы со штанкетов, кулисы, падуги, задник – все это снималось. Стелили людям. Потом, когда уже у нас отключили сначала отопление, потом отключили у нас отключили свет, а потом уже газ, да, кажется, так было. Я перебрался буквально через 3 дня туда, в театр, потому что надо было помогать опускать штанкеты с одеждой сцены, чтоб людей расселить. А позже, когда уже ничего не было – ни связи, ни газа, ни света, ни воды, уже пришел и наш сын к нам.

На третий день, это в смысле вы перебрались уже 27 февраля, да, получается?

Да-да-да-да. Моя жена помогала людям, которые приходили, потому что мы знали все помещения, где и что находится, где что есть. У нас была возможность брать ключи от этих помещений, потому что у нас там дежурили люди из охраны, пожарные, поэтому была возможность брать ключи.

То есть поначалу было все оборудовано все буквально вот этими матами, сценическими какими-то вещами?

Ну, матов… Да-да-да, тканями. Дело в том, что у нас кулисы, они бархатные, из толстого бархата. Поэтому мы сняли одну кулису, сложили во много раз, и получался такой матрасик.

На момент еще конца февраля, сколько людей уже перебрались в Драмтеатр?

Около 60, 60-70 человек. У меня еще и фотография списков этих есть, когда мы писали, составляли списки, и я их фотографировал. Да, списки сами у жены, а у меня фотографии где-то есть этих списков. Кажется, 60 человек. Пока у нас был газ, я бегал готовить к себе домой, потому что я живу буквально в 7 минутах медленной ходьбы от театра. Я ходил что-то приготовить, ходил заварить кипятка, чтобы сделать чай-кофе, принести. Ходил по магазинам, ходил воду набирал. Потом, уже после объявления зеленого коридора, у нас возле театра, у нас кольцо там большое вокруг театра, собралось огромнейшее количество машин с людьми, которые собрались выезжать по зеленому коридору. Люди приехали с самого раннего утра, ждали. На этот момент мы уже жили в театре. Приехал полицейский из областного управления, на тот момент главный человек у нас в Мариуполе был от полиции. Он приехал и объявил, что зеленого коридора не будет. И началась бомбежка, очень многие люди рванули в театр. Очень много людей, было просто безумное количество.

Это уже 16-го или еще до?

Нет-нет-нет, до, еще до этого, задолго до этого. Я по датам уже не помню.

Ну, начало марта.

Да, в начале марта, но даты я уже не помню. И в разных интервью я уже путаюсь в датах, потому что и куча интервью, и память постепенно изменяется. И, знаете, просто память о самом страшном дне, она вытесняет остальные воспоминания.

Да. Вы остановились на том, что эвакуации сказали не будет, и куча людей побежала в Драмтеатр.

Да-да, у нас было тогда очень много людей, но потом многие разъехались, некоторые у нас остались ночевать. Много осталось ночевать, по количеству не скажу, человек 700 точно было. Мы их всех размещали. Ежедневно люди приезжали к театру, потому что только возле Драмтеатра на площади приезжал этот из области человек, и он оглашал, потом ехал на левый берег. Вот так он катался, сообщал людям, где кто был. Люди приезжали и у нас оставались в надежде, что на следующий день будет зеленый коридор. Я точно скажу, что до 16 марта, до 17 не было никаких зеленых коридоров объявлено. Мы выехать не могли никак, только на свой страх и риск. Я в основном ходил по городу, хлеб пытался купить, воды принести. Потом я пошел по разным волонтерским организациям, такие как «Халабуда», ходил в Красный крест. Но бомбежки уже были в центре, уже бомбили на тот момент. Моя жена занималась обустройством в театре. Она утром просыпалась, шла чистить туалеты, потому что людей было очень много, очень, безумно много. В какой-то из дней, еще не очень много людей было, человек, может, 1000. Я стоял за хлебом уже где-то седьмой час, 7 часов мы стояли на морозе, с сыном менялись, приходили в холодную квартиру, отогревались и потом шли на улицу стоять. Мы стояли за хлебом, и я увидел, что там из какого-то супермаркета люди идут с пакетами с большими. Я спросил, что там, а там, говорят, раздают еду. Я пришел туда, сына оставил, прибежал, сказал, чтобы он стоял в очереди, а сам пошел туда в магазин, к магазину этому. Мам полицейские забивали едой машины, чтобы отвезти питание на Волонтеровку. И там людям просто так раздавали продукты, кто что ухватил. Я подошел к полицейскому, спрашиваю: «У меня 1000 людей в театре. Мне их чем-то надо кормить. Куда мне обратиться? Мне нужны медикаменты». Он такой говорит: «Обратитесь в «Халабуду»». Я знал, где эта «Халабуда» находится, я туда пошел. Буквально в первый же день привезли нам немного мяса. Потом в какой-то из дней привезли медикаменты. Потом, когда нас было уже больше 1000, около полутора тысяч человек, я ходил в Красный крест. Пошел сначала в городской Красный крест. Они говорят: «Мы вам ничем помочь не можем, мы можем вас отвезти в центр распределения медикаментов, женских прокладок, детских подгузников, детской питьевой воды», — потому что мы берем воду из колодца, где, скажем так, техническая вода. [ Не слышно фамилию] отвез меня туда, познакомил с женщиной, они привезли нам подгузники, все, что они смогли насобирать, они нам привезли. Через пару дней я пошел в международный Красный крест, они находились недалеко друг от друга. Пошел за подгузниками, потому что у нас были маленькие дети, стирать не в чем, мыть негде. Это самый дефицитный товар – это у нас были влажные салфетки, детские подгузники, женские прокладки. Это было самое ценное. И осветительные приборы, фонарики, потому что в театре света уже не было, и приходилось передвигаться с фонариками. Мне там в международном Красном кресте сказали: «Приходите завтра. Сегодня уже ничего не будет, завтра, может быть, что-то будет». Я пришел на следующий день, и, оказывается, там где-то недалеко бомбанули, они съехали. Я бегал между всеми волонтерскими организациями, между всеми, какие смог найти. Между больницей, между волонтерскими организациями, а моя жена в это время целый день занималась обустройством. Вот так мы стали комендантами. У жены вообще такая ситуация, что кто-то приехал из полицейских, такой: «Кто у вас тут старший? Кто у вас тут главный?», — и все говорят: «Женя». Женя пришла, ей говорят: «Женя, тебя назначили комендантом». Вот так она и стала комендантом.

Я поняла. А то есть получается, что волонтерская какая-то помощь в виде еды, средств гигиены…

Это потом позже началось, когда мы обратились, к нам приехал наш сотрудник, но просто он был в полиции. Когда начались боевые действия, он пошел в полицию, потому что он бывший военный, полицейский, Игорь Матюшин. Он у нас работал администратором. Он распространял билеты, заделывал нам выезды в другие города, поездки, скажем так, гастроли. Он приехал, спрашивает: «Где директор?», — « Не знаем», — « Где замдиректора Чаин?», — мы говорим: «Не знаем», — « Где главный бухгалтер?», — мы говорим: «Не знаем». Он говорит: «Хорошо, я беру шефство, руководство над театром, сегодня напишу рапорт своему начальнику». Потом полицейские нам подвозили, и волонтерские организации нам подвозили различные предметы гигиены, питание и тому подобное. Все, что у них было, они подвозили. Полицейские нам очень помогли с дровами, помогли с полевой кухней. Мы готовили, для одной семьи это кастрюля огромная, а для 1000 с лишним человек эта кастрюля так, на полраза покушать. Они привезли нам полевую кухню. Я договорился, не помню с кем-то из городского управления, чтоб к театру подъезжала машина с водой, чтобы мы могли набирать воду. Приезжали машины с водой к нам, пока бочка не истощилась, машина стояла. У нас вода потом была постоянно. Хоть и в ведрах носили, но тем не менее. У нас, знаете, у нас организовалась такая коммуна. Благодаря моей жене, в основном, все организовалось, потому что я все время по городу ходил, она была там. У нас была своя охрана, у нас был свой медпункт, у нас были водоносы, у нас были люди, которые сжигали мусор, у нас были люди, которые убирали туалеты по утрам. Понимаете, полторы тысячи человек, когда ты бегаешь, орешь на весь театр. Набирали из колодца техническую воду, нам привозили воду. Я говорю: «Идете вы в туалет по большому, возьмите с собой хотя бы литра 3 воды». Потому что и мне, и моей жене приходилось залезать туда, в эти унитазы рукой, выгребать оттуда. Это ж просто неимоверно. Тросами проталкиваешь, не получается, пока рукой не залезешь туда. Есть люди понимающие, а есть люди, которые, извините, по-нашему, по-международному: «А мне насрать». Он пошел посрал, и ему насрать как будет дальше. К сожалению, это так. Я взламывал ресторан, который рядом находился, для того, чтобы взять там ножи, кастрюли огромные, большие, это еще до появления кухни. Это я все с разрешения полицейских, с разрешения как раз вот этого начальника из области. Я все с его разрешения делал. Я вскрыл городской туалет, который недалеко от театра. Я сказал: «Ребята, ходите по очереди вот туда». Потом, когда я пришел туда через 5 дней, я просто ужаснулся. Это такой ужас, потому что туда ходили все кому не лень, и ходили без воды. В общем, ужасающий вид там был. Потом ресторан, который я вскрыл, мы там поселили 80 человек из Волонтеровки, потому что у нас уже селить некуда было. Было очень-очень много людей, и нам привезли еще 80 человек из Волонтеровки. Мы их поселили там. Они тоже там самоорганизовались, у них тоже была кухня. Они приходили к нам, так как нам полицейские привезли паллеты эти деревянные, они приходили, я им ежедневно выдавал паллеты. На утро, на обед. Если ужин готовили, то приходили брали на ужин.

В смысле паллеты деревянные, это чтобы разводить костер?

Ну, да-да, на кострах готовили. К нам приходили люди кушать из близлежащих домов. Если оставалось. Знаете, у нас питали многие, питались, воду брали. Очень много людей. Это только около 2000 зарегистрированных, которые были в театре. 2 с лишним тысячи, скажем так.

Вы их регистрировали, да?

Да-да, у нас была служба регистрации. Люди, которые появлялись, приходили, мы говорим: «Так, зарегистрируйтесь». Потому что нам полицейские сказали: «Обязательно регистрируйте, адрес, фамилия имя отчество, адрес проживания и номер телефона». Для чего — для того, чтобы, если кто-то будет искать кого-то, чтобы люди могли прийти, по фамилии найти, о номеру телефона найти, по адресу найти. Мы этим занимались. Но после взрыва была такая суматоха, бедлам, и мы, к сожалению, не забрали этот журнал, вероятнее всего его сейчас нет. Вероятнее всего, что он где-то сожжен или где-то в архивах у России.

А вот эти 2000 человек, это уже ближе к середине марта такое количество было?

Да-да-да. 2000 человек — это всего прошло через театр, потому что люди приехали, зарегистрировались, и многие очень уезжали, не ставя галочку, что они выехали. Многие просто выезжали в последние дни перед 16 марта, когда были жуткие бомбежки, обстрелы и бомбежки именно с самолетов. Поэтому многие люди собирались колоннами и выезжали. По 5-6 машин выезжали.

Если попытаться показать эту картинку, например, где люди ночевали? В этом подвальном помещении, в котором раньше был ресторан, или где-то еще?

Нет, люди ночевали по всему театру. Начиная с первого этажа и заканчивая третьим. Везде. Люди ночевали везде абсолютно. В костюмерных, в гримерках, в коридорах, я могу вам скинуть видео, где просто спускаюсь со 2 на 1 этаж. Вы можете увидеть просто количество людей на квадратный метр.

Да, это все понадобится, я в конце скажу вам про материалы. Жизнь Драмтеатра, мы сейчас по разным кусочкам ее собираем. Вот как место, где вы раньше работали, где еще совсем недавно проходили спектакли, как это выглядело вообще, если словами попробовать описать? Я понимаю, что много людей, появилась полевая кухня. На чем, например, спали люди? Как это все было обустроено уже ближе где-то к середине марта?

Люди спали на всем, что находили. Мы дали разобрать полностью в зрительном зале все кресла, потому что они с мягкой обивкой. Когда первый раз люди приехали во время бомбежки, начали просто выламывать кресла. Моя жена начала кричать: «Что вы делаете? давайте я вам дам инструменты». Она дала инструменты, и люди откручивали эти кресла, разбирали, и те части, которые мягкие, они стелили на пол и ложились на них спать. Все спали в одежде, потому что в театре было +10, это так, по нашим с женой предположениям, может, меньше было. Морозы разные бывали, тем более, что март был очень холодный. Я уже жене говорил: как война, так и холод. У нас никогда такого холодного марта не было. Мы в конце марта ходили, бывало, в курточках. Поэтому спали везде, кто на стуле, кто на столе, кто стоя, прислонившись к стене, а потом менялся с тем, кто сидит, либо с тем, кто лежит. Людей было очень много, просто безумно много. Вы ж понимаете, расселить людей так, чтобы они лежали…

Это невозможно.

Чтобы все люди сидя спали, это невозможно. Человеку надо лечь. Просто невозможно так продержаться 3 недели, сидя спать. Поэтому мы старались расселить так, чтобы люди лежали бочок к бочку. Опять же, мы не везде селили. Мы селили только в самых безопасных местах. Там, где несущие стены, там, где самые толстые стены. Мы знаем, где самые толстые стены, поэтому мы там старались селить людей. И вот всех расселить абсолютно, это было невозможно. Кто-то спал между этажами. Это было жутко. Но знаете, для меня на тот момент, на время войны до взрыва, мне некогда было об этом думать. Поселили, все. Ребята кто-то уехал, нашли свободное место, туда и ложитесь, все, там забивайте место. Только так действовали, потому что по-другому мы уже не могли. Мы не могли куда-то определять кого-то. Мы в первую очередь старались определять людей с детьми маленькими в самые безопасные места. И пожилые по возможности в безопасные места. А в менее безопасные, уже кто как где найдет. Но мы категорически запрещали селиться напротив окон. Все окна мы позабивали, кроме витражей, которые были в фойе второго этажа. Потому что там очень большие, очень высокие окна, там очень много стекол. Мы там запрещали играть, но все равно детвора там носилась, потому что самая большая площадь, где можно побегать, поиграться. Как начинались бомбардировки, мы старались, чтобы там никто не находился.

Я сейчас хочу уточняющий вопрос задать. Вы как человек, который довольно много времени проводил на улице – вы добывали какую-то гуманитарку, со всеми договаривались. Как вам было? Ведь Мариуполь уже довольно сильно обстреливали, как вы это все переживали?

Вот не поверите, в то время переживаний не было. У меня есть товарищ, который с нами жил, я не буду называть его фамилию, тоже бывший коллега мой. Он недавно буквально, за пару месяцев до войны, устроился к нам в театр. Как-то был случай такой, когда Игорь Матюшин, полицейский этот вот, который взял шефство над театром, он сказал: «Так, ребята, пойдемте, я вам дам мивины». Я говорю: « Хорошо, идем». А этот человек, он очень боялся идти, такой: «Ну, хорошо, пойдем-пойдем-пойдем». Ну, идем. Пошли, и вот пока мы шли, довольно-таки недалеко от нас бомбили, и он каждый раз приседал и, знаете, припадал к стене. То есть, он очень боялся. У него панический страх этих всех взрывов был. И когда мы пришли в театр, нам где-то минут через 15-20 сообщили, что та улица, по которой мы шли, ее разбомбили полностью. И он такой: «Прикинь, прикинь, Серега, что мы с тобой пережили, о боже мой, боже мой, мы же 20 минут назад там были, о боже мой!». Я говорю: «Успокойся, ну, были и были». Верите, вот не поверите, может быть.

Охотно верю.

Но я честно говорю, что в те дни я вообще об этом не думал. Честно, мне было важнее добыть чего-то и все. И я не знаю, я почему-то был уверен, что со мной ничего не случится.

А вообще люди, которые селились в убежище в Драмтеатр, в каком они были состоянии? Наверняка там было очень много раненых, очень много людей в шоке, потому что, кто-то терял близких…

Да-да. Были такие, очень много таких было. Состояние подавленное было практически у всех. Я старался подбадривать, знаете, подходили, спрашивали: «Сережа, Сережа, а как будет?», — « Не волнуйтесь, все будет хорошо, все будет нормально». Знаете, я был уверен, что Россия туда не зайдет. Ну, не свершились мои такие чаяния. Тем не менее, я всех успокаивал, многих успокаивал, но были такие… Там была женщина одна, у нее был… Она была очень, как это называется…

Травмирована?

Нет, не травмирована, без травмы была, но она была в таком депрессивном состоянии. Моя жена очень подолгу с ней разговаривала, к ней приходил психолог. У нас там был такой человек, он сам был психологом, и он со многими людьми разговаривал. Был такой момент, когда он сказал: «Я очень устал». Ему самому был нужен психолог. Был человек, который с попугаями ходил, детей развлекал. У него были попугаи, которых он на плечо садил и ходил детей развлекал. Знаете, в таких ситуациях у людей проявляются некие иные качества. Такие, о которых они даже не подозревали. Я, например, не думал, я знал, что моя жена молодец, она в своей работе разбирается, но я никогда не думал, что она сможет взвалить на себя такую ношу. И я никогда не думал, что я смогу ходить под бомбежками и не обращать на них внимания. Что я буду ходить, и у меня есть цель. Я никогда не думал, что люди, которые вообще были совершенно далеки от тех процессов и тех профессий, которыми они на данный момент занимаются, я никогда не думал. И поэтому теперь у меня совершенно другое мнение о многих людях.

А вот ваша уверенность в том, что все будет хорошо, что ничего не произойдет, она чем подпитывалась, как это формировалось вообще у вас?

Не знаю. Не знаю, не могу объяснить. Никак не могу объяснить. Я был уверен, я просто был уверен, что у нас все будет хорошо. А потом, когда ребята нанесли надпись «Дети», у меня спрашивают: «Сережа, что будет с нами?». Я говорю: «Да успокойтесь, все будет хорошо. Поймите, у нас надпись «Дети» такими огромными буквами, с самолета видно, — говорю, — представьте, если нас взорвут, это будет такой мировой резонанс, что это приведет к большим последствиям для России». Ну, да-да.

А вот можем вернуться чуть к этому эпизоду, можете чуть подробнее рассказать про как появилась идея и как появились эти две надписи?

Да, конечно. Дело в том, что у нас каждое утро была планерка. Мы в 8 утра собирались, скажем, так, начальниками цехов. Собирались я, моя жена, приходил начальник охраны, повар. Приходил мой товарищ этот, который все боялся. Приходил еще один, можно назвать его волонтером, Дмитрий, сейчас фамилию не вспомню, могу найти. Кто-то еще был, кажется, а может и вшестером собирались. И вот у нас была планерка каждый день в 8 утра. Мы собирались, обсуждали наши проблемы, какие у нас возникали. И обсуждали план на день, скажем так. Кто-то, не помню кто из участников нашего совещания, предложил написать надпись. Мы путем голосования решили, что надпись надо написать. Моя жена пошла на вахту, взяла ключи от бутафорского цеха, поднялись в бутафорский цех, ну, в художественный цех. Взяли там краску, валик и написали. Вот так появились эти надписи.

Это волонтеры написали, не вы сами?

Нет, я сам не писал, я в это время по городу ходил и, кажется, был в больнице.

А вот эти летучки ежеутренние, которые у вас проходили, как вы обсуждали план на день? Вообще в чем состояли ваши основные задачи, условно?

Ну, смотрите. Утром в 6 утра вставала моя жена. Она шла на обход по театру. Полностью проходила везде, где жили люди. Я вставал в 7 утра, хотя я уже с 5 утра не спал, бывало, с 4, с 3. Потом я шел на обход, смотрел, сколько людей. Точно так же повар проходил. Мы определяли, на какое примерно количество людей надо готовить, потому что количество людей постоянно менялось. Обсуждали вопросы пьянства. Было такое, когда ребята выходили в город на поиски продуктов, и у нас тоже такая была команда. На поиски продуктов, поиски одежды. Скажем так честно, если быть абсолютно конкретно честным, то они ходили, тоже что-то мародерили. Потому что бывает, они видят, что магазин мародерят, они пошли набрали кучу курток теплых, принесли это все, сдали на склад. Не себе, не своим женщинам. Они пришли, сдали на склад, и потом кладовщик выдавал людям, которые вообще приехали без всего, к примеру. Им выдавали теплые куртки, чтобы они хотя бы укрывались, чтобы они подкладывали под себя. Знаете, в этой бригаде не было людей, которые думали исключительно о себе. Не было таких. Были люди, которые ходили искали сигареты, потому что сигареты — это очень довольно-таки дефицитный товар. Спиртное тоже был дефицитный товар. И вот ребята где-то нашли спиртное, в один вечер было такое, что подвыпили чуть слишка, моя жена забрала у них все спиртное и все закрыла у себя на складе, где хранились самые дефицитные товары. Точно также нам, бывало, привозили спиртное и сигареты полицейские для того, чтобы мы могли это обменивать на какие-то продукты либо питания, либо продукты жизнедеятельности человека. Вот так вот мы существовали. У нас было очень много разных бригад, я ж говорю, и мусоросжигатели, очень много людей было. Очень много людей, которые хотели помочь. А были и такие люди, очень часто, ну, не очень, но довольно-таки часто случалось так, что люди приезжают, получили покушать, вечером получили чай с конфеткой или с печеньем каким-то. А на следующий день мы выдаем на утро кипяток и все, к примеру. Они такие начинают возмущаться: «Э, а чай где? А чего нас не кормят?». Там очередь, естественно, была за едой, и были такие, которые: «А что мне так мало налили? Дайте мне еще». Говорю: «Милый мой человек, я сам двое суток не жрал, — говорю, — меня заставляют пожрать, когда я забегаю в театр. Поэтому извини, пожалуйста, что получил, довольствуйся хотя бы этим». Были и такие. Понимаете, мир настолько сложен, что существуют и такие люди, которые думают исключительно о себе. А были люди, которые шли: «Что мне сделать, чем мне помочь? Дайте что-то сделать». Очень много таких людей было, основная масса. Было очень много пожилых, естественно, к пожилым мы ни к кому не обращались за помощью.

Конечно, еще бы. А что вообще удавалось приготовить?

О, приготовить. Знаете, один раз было такое, что полицейские нам привезли… Я как-то спросил: «Откуда вы все это берете?», — « Ну, мы мародеров мародерим, скажем так». Говорит: «Мародеры, которые грабят склады высокой заморозки, мы у них отбираем и развозим по точкам». Нам как-то привезли кучу морепродуктов – и плавники там были, и кальмары. У нас повар когда это увидел, наш Миша, он армянин, он работал по разным ресторанам поваром. И он приготовил, все время забываю, как называется суп из морепродуктов, французское какое-то название. Это было объедение, я попробовал, мне там полстаканчика досталось, пока я носился, это было очень вкусно. В основном мы готовили, у нас там привозили макарон, очень много сосисок привезли, очень много рыбы глубокой заморозки, мы ее спрятали. А, и, кстати, интересная история с этой рыбой. Мы ее спрятали в самое холодное помещение. Просто мы с женой знали, где хорошо продувается, и, естественно, так как воздух идет с улицы, то там самое холодное место. Возле калориферной там у нас находился такой вентиляционный канал, и там был воздух с улицы. И там была небольшая дверца, мы сгрузили туда всю рыбу. После взрыва, как все разъехались, россияне начали там разгребать завалы, им все воняло дохлятиной. Они искали трупы, искали-искали трупы, а в итоге нашли рыбу, там очень много рыбы осталось, которая начала протухать. Для меня это смешно.

Да, я поняла по поводу того, что вы готовили. Сейчас будет странный вопрос, возможно, на него нет ответа, это вопрос от человека, который не пережил то, что пережили вы. Было ли что-то, чем вы пытались и сами отвлечься, и людей, которые жили у вас в театре, отвлекать? Может, у вас не было на это времени…

Я вам уже сказал, такие люди были, которые пытались отвлечь. В основном, люди держались семьями. Потому что очень тяжелая ситуация была, очень сильно бомбили именно с самолетов. С самолетов бомбили, и с градов там тоже били. Грады, знаете, по сравнения с самолетами и всем остальным – это мелочь. Поэтому очень многие держались обособленно. Вот 2-3 семьи как-то зазнакомились, которые рядом живут, вот они так и держались кликой вот этой, ни так и общались. Были многие люди, которые старались помочь всем, каждому, которые хотели людей отвлечь, именно отвлечь от того, что твориться. А те, которые были заняты делом, им, наверное, было гораздо проще, потому что они были все время чем-то заняты.

Как вы были все время заняты.

Ну, да-да, как я, моя жена, как многие наши, скажем так, работники и сотрудники бомбоубежища, да.

Люди жили по этажам, у несущих стен, понятно, но обстрелы становились все чаще и ближе, и попадало, я думаю, что где-то в радиус Драмтеатра. Спускались ли люди во время сильных прилетов прям близко куда-то в подвал или не было такой возможности?

Нет, такой возможности не было.

То есть там все было забито.

У нас в подвале все забито, все забито. Знаете, эти взрывы, их же предугадать невозможно, потому что мы находились внутри помещения, и ты не слышишь, как оно летит. Внутри помещения, тем более с забитыми окнами, это просто невозможно услышать, когда летит самолет. Куда он полетит, мы не знали. Это было бы такое, что все постоянно бегали туда-сюда. Но люди уже к этому, я думаю, что настолько привыкли. Сейчас, извините, одну минутку, пожалуйста, подождете, пожалуйста?

Да-да. СЗ:Алло-алло? Да-да.