У нас от Вовы остались лишь резиновые тапочки

Алло, Лилия, здравствуйте.

Здравствуйте, Кать.

Спасибо большое, что вы нашли время со мной поговорить, я понимаю, что у вас был тяжелый переезд и вообще очень тяжелые обстоятельства. Вы нормально обустроились, все ли в порядке у вас?

Да, да, все хорошо, пока не доехали еще до места, ждем распределения в свой кантон, пока в общежитии живем, условия абсолютно комфортные, так что мы довольны. Любуемся красотами Швейцарии пока, идем на прогулки, в общем все отлично.

Рада слышать очень. Лилия, скажите пожалуйста, есть ли у вас ко мне какие-то вопросы перед интервью, может быть, вы хотели что-то уточнить?

Честно сказать, даже не знаю, никаких вопросов.

Давайте тогда потихонечку начнем. Чуть-чуть отмотаем в самое начало. Расскажите пожалуйста, вы в самом начале полномасштабной войны, 24-ого февраля, были в Изюме, правильно?

Да, да.

Вы сами оттуда и вся ваша семья там всегда жила, верно?

Сами мы с села Изюмского района, я с Харьковской области. Но с 2012 года живем в Изюме всей семьей.

Получается, это вы, двое ваших детей, ваш супруг, соболезную, и ваша мама, правильно?

Нет-нет, мама жила с папой в Осколе (село в Харьковской области – Прим.ред), откуда я родом. Ее уже полтора года нет, к сожалению. Тетя еще с нами рядом жила, на время боевых действий она к нам переехала, так как она одинокая, ей было страшно, а у нас спокойней вроде было. Поэтому она жила у нас.

Расскажите, пожалуйста, какая была в самом начале обстановка в Изюме? Что вы делали, жили ли вы в одном доме, прятались ли вы в подвале?

24-го проснулись и узнали, что Харьков бомбят, что началась война, уже все, точно. На работу мы в тот день уже не вышли, мы все остались по домам, потому что не знали, чего ждать и когда это начнется в Изюме. Были на связи, конечно, все – в интернете, группах. Информацию кто какую узнал, передавали друг другу. До Изюма это 2-го числа, 2-го марта началась стадия бомбежек. Это, наверное, самое страшное было, это все было ночью, ты спишь и просто слышишь, что летит самолет. Потом ты слышишь, что свистит, куда-то падает бомба. Ты просто молишься и не понимаешь куда она летит, потому что никогда с таким не сталкивался. Насколько рядом от твоего дома этот самолет, какой силы этот взрыв будет – вообще ничего было непонятно. Мы просто все вот так вот обнимались, молились и потом: фух, пронесло. Это было, честно, не могу сказать, день-два. Потом бомбежка уже центра города началась, это войска уже подошли к городу. Изюм разделен рекой, вот за рекой был центр города и там охраняется трасса эта на Донбасс была очень важная. А мы жили с другой стороны реки, как раз на эту часть нашу города сразу зашли русские войска, мы получились сразу отрезанные от той части города. Получается, в той части города, в центре, поначалу еще были украинские войска, а здесь сразу территория оккупированная стала. Лично мы, наша семья, прятаться негде было, у нас очень близко залегают грунтовые воды, нет ни погребов, ни каких-то там убежищ. Бомбоубежища были, по большей части, в городе, может там люди как-то больше пользовались. Мы прятались просто в доме выбрали, как нам казалось, самую безопасную комнату. На полу стелили, там была постель, и все вместе спали. Если какие-то слышали бахи, старались находиться в этой комнате.

А почему вы выбрали эту комнату, почему вам казалось, что там безопасно?

Читали, что нужно при бомбежках в идеале, чтобы было две глухих стены, конечно, разделяли – комната, в которой ты находишься и еще одна комната, то есть еще одна стена. У нас все комнаты были проходные, у нас не было таких, вот одна была, угол вот такой вот, в котором мы были. За этой стеной была печка еще старая, мы ее не разрушили, все собирались с мужем, но он все отвоевывал – пускай будет, пригодится. Такая толстая стена получалась и с другой стороны там окна, но тоже внутренняя стена довольно-таки толстая. Мы думали, что там будет безопасно. Ходили прятаться еще к соседям в заброшенный дом, у них цокольный, полтора этажа дома получается. Раньше часто строили такие, первый этаж полуподвальный такой, там такие плотные перекрытия были бетонные. Ходили туда, когда начались авиабомбежки, сидели там несколько ночей. Потом видимо немножечко привыкли, плюнули на это дело и уже перестали это делать – будь что будет, решили оставаться в доме.

Вы жили уже на оккупированной территории, были постоянные обстрелы, бомбежки – как вы с семьей поддерживали друг друга, как вы пытались держаться вместе?

Скажу, что это нас сблизило. Если были какие-то скандалы, передряги, то старались держаться вместе, чаще говорили друг другу, как мы любим друг друга. В основном всегда старались везде находиться вместе. Если мы куда-то выходим за пределы двора, то все вместе идем, чтобы дома кто-то сам не оставался. Если мы с мужем уходим, то хотя бы с бабушкой остаются дети. Но в основном пытались все вместе куда-то выходить или дома все вместе, везде держаться всем вместе на всякий случай.

А бабушка – это ваша тетя, я правильно понимаю?

Да, это тетя моя.

Вы жили в той части Изюма, которую раньше оккупировали. Вы как-то взаимодействовали с оккупантами, заходили ли они к вам в дом?

Нет, в дом не заходили. У нас рядом с домом был блокпост. Вообще по началу блокпосты стояли очень часто. Ты всегда выходил с паспортом из дома, на каждом блокпосте тебя проверяли. Причем, если это мужчины, то они еще проверяли свои данные, у них были списки и они проверяли нет ли там фамилии твоей – то ли бывших АТОшников они там искали. В общем, какие-то списки у них, были, они искали людей. Проверяли, если все нормально, тебя пропускали дальше. Честно сказать, такого прям хамского-хамского отношения не было. Блокпосты, [ которые] возле нас стояли – это в основном были “ЛНР” и “ДНР”, они, конечно, грубые ребята. По началу все у них спрашивали: “Сколько вы здесь? Зачем вы сюда пришли, Сколько вы здесь пробудете?”. Ответ всегда был: " 2-3 дня и мы уйдем, мы сейчас быстро тут справимся и уйдем". Или ответ был: "А как мы 8 лет терпели, потерпите и вы". В таком духе, что люди пришли нам мстить, видимо. Почему вы пропускали украинские танки, когда в 14-ом году все это началось, надо было тогда останавливать танки, а теперь терпите – в таком духе.

А вы им что-то отвечали, когда они вам про эти 8 лет говорили?

Ну как, этим все сказано. Во-вторых, напротив тебя двое с автоматом, поэтому особо ты ему ничего не скажешь, в перепалки ни в какие не вступать это точно, потому что страх присутствовал. Так ребята вели себя нормально, но никто же не знал как будет дальше, бог его знает. Говорили, что попали сюда чисто случайно, что всех ловили, кого на улицах. Говорили, что их отцы даже не знают, где они сейчас. Ребята были абсолютно разношерстные, от 18 лет и до 60. Все разного роста, телосложения, комплекции, одеты в чем попало. Когда уже увидели российских солдат, это уже вот такие, я не знаю, как на подбор ребята: молодые, обмундирование отличное, веселые такие, как на подбор.

А я правильно понимаю, что каждый раз, когда вам нужно было пойти в магазин или набрать воды, вам нужно было проходить эту проверку паспортную?

С принципе да. Ну вот блокпост, который находился рядом с домом, там они какое-то время не менялись, нас уже знали, уже не спрашивали. Если это новый какой-то блокпост или шли куда-то в другое место, в другое направление, конечно, проверяли всегда.

После начала оккупации, можете ли вы рассказать про то, как вы жили – было ли у вас электричество, откуда вы брали еду, как был устроен ваш быт?

В общем жили так: к войне были абсолютно не подготовленные. Деньги на карточке все были, запаса продуктов не было никакого, потому что магазины, извините, в доступе 5 метров, рядом с домом был магазин, всегда можно было купить, никто ничем не запасался. 24-го, когда узнали, что началась война, магазины сразу все перестали работать и буквально в тот же день, 24-ое, 25-ое. Еще не было российских солдат, они в начале марта зашли. Сразу начался погром магазинов продуктовых, бытовая химия, в общем все, что для жизни нужно. Местные жители просто громили магазины, били стекла, и кто успевал что взять – все тащили домой. Чтобы не соврать тоже, с памятью, конечно... В начале марта, когда началась бомбежка серьезная, когда бомбили центр города, мы стояли, наблюдали, что из-за нашей спины, на въезде в Изюм, где-то из-под Изюма просто, извините за выражение, хреначили градами в центр города. Город стоял весь в дыму, мы были в таком шоке – как там люди вообще это все, там куча людей была, где они, успели спрятаться, не успели. Был такой дикий ужас, что ты стоял, не понимал, как вообще и кто там останется в живых вообще. Потом спрашивали у солдат что они бомбили. Они сказали, что им мэр города сказал, что город пустой, людей там нет, можно бомбить. Честно говоря, такой ответ от кадровых солдат… Ну честно, бабка на лавочке сказала. То ли это такой был ответ для глупых местных жителей, ну в общем. Когда сильно стали бомбить, электричество пропало, газ пропал, отопления не стало, готовить было особо не на чем, греться тоже – как раз ударили морозы такие хорошие. Пока доедали то, что было у нас. Гуманитарки не было еще никакой, потом уже через пятых-десятых людей стали узнавать, что были такие люди, кто ездили в Купянск за продуктами и привозили сюда в Изюм. Можно было купить, ну опять же, у кого были деньги, все было только за наличный расчет. А, вот еще не сказала: банкоматы в первые дни опустели, у нас же город маленький, там налички и банкоматов не так много, завозить, конечно, никто сразу и не стал. Ктоо успел, тот обналичил деньги, кто не успел, извините, уже только грызть карточку свою. С газом тоже как кому как повезло – у кого его совсем не было напора, у нас был такой слабый-слабый напорчик на газовой плите. Суп можно было за полдня, грубо говоря, сварить. С утра ты просыпался и начинал готовить. Были дни, когда напора насовсем не было, тогда нас спасала в летней кухне печка. Разжигали, дров то запаса не было, всегда газом пользовались. Жгли просто все, что под руку попадало, то что не нужно было, чтобы сварить покушать. Спасло то, что в этом году урожай картошки был хороший, погреб был забит. Обычно у нас с этим туго было, мы мало садили или неурожай был, а в этом году прям видимо, я не знаю. Ну и консервация – вот это то, чем питались. Очень хотелось хлебушка, конечно, как никогда. Его не было, это потом уже, спустя время, стали завозить с Купянска продукты. Ходили, занимали [очередь] с утра: кто приходил с 4, с 5 утра, не боясь то, что еще комендантский час, еще нельзя было передвигаться. Люди все равно оставляют свой страх, потому что кушать хочется, шли, занимали очередь. Это были очереди человек по 300, ты мог простоять полдня и не купить этого хлеба. Также точно муку привозили, мы три дня занимали очередь, только на четвертый купили муку. Ну и так в принципе все. Мы были там до 5-го апреля, мы гуманитарку получали, чтобы не соврать, два или может три раза максимум.

Два-три раза – это в смысле город сам Изюм?

Нет, именно наш район. Я не знаю, как в городе было, связи уже не было никакой. Где-то два-три раза гуманитарка была. Чем нас закармливали русские солдаты – это нашим рошеновским шоколадом. Они бомбили склады, я не знала, что у нас в Изюме сколько складов кондитерских, не только рошен – там рошен, конти, кондитерка. Они бомбили склады и вот это вот раздавалось людям. Допустим, на перекрестке с четырех сторон выстраивались очереди и людей по 5-6 по очереди с каждой стороны пропускали. Люди с автоматами контролировали очередь, [ местные жители] подходили с пакетами и им насыпали разных конфет, печений. Сладкого мы наелись, конечно, от пуза. Мы потом очень долго обсуждали этот вопрос, что если у нас есть кондитерские склады, у нас же, наверное, были и склады с крупами, с мукой. Ладно там фрукты овощи – это завозилось, может быть, маленькими партиями, с Харькова из области. Но крупы-то явно было, куда делось это все? Почему людям не дают, дают только шоколад и с таким, вот знаете, благородством, радостью, что они благодетели, дали нам шоколад. Никогда мы не ели его, просто не видели! Муж уехал с тетей за гуманитаркой, это, получается, одна автобусная остановка. На велосипедах они поехали, тетя вернулась, а мужа не было все – нет и нет. Скоро комендантский час, время. Мы пошли с детьми навстречу ему. Пошли, в первый раз так далеко зашли, где-то громыхало впереди, страшно, но идем навстречу. В общем, пошли-пошли-пошли почти до того места, где он должен быть – нет его. Ну давайте возвращаться, потому что страшно действительно. Возвращаемся, проезжает Нива, на которой Z написано, потом она останавливается и возвращается назад. Мы, конечно, в панике, не понимаем, выскакивают ребята молодые с автоматами и к нам направляемся. Мы в оцепенении, конечно, что сейчас будет? Они к нам: "Шоколад нужен?" Мы застыли, не знали что сказать, нужен нам шоколад, не нужен? Что нужно отвечать в таком случае? Страшно было. В общем, они не дождались от нас ответа, стали просто вытаскивать коробками печенье и шоколадки коробками, и все это тыкать нам в руки, что ну мы просто это донести не могли. Только мы отошли, сразу люди со дворов стали выскакивать, что же здесь дают, тоже стали: " И нам, и нам!". Ребята такие добрые, веселые, все держите, кушайте, пожалуйста. В общем, шоколада у нас дома целые склады были.

Кошмар! А в момент, когда они к вам подъехали на этой Ниве с буквой Z, вы уже думали, что все, что сейчас вас либо арестуют, либо еще что-то произойдет?

Ну да, честно говоря, всегда ждали чего-то плохого, страхи постоянные. Тем более, если выскакивают и идут – что сейчас будет? Что будут говорить? Тем более, сама с детьми, без мужчины – ну очень страшно было на самом деле.

Еще бы. А вы в тот день мужа нашли? Где он был все это время?

Да, мы только отошли от этих ребят, и муж ехал, он вернулся домой. Тоже нас нет, поехал нас искать, в общем разминулись.

А когда вы снова встретились с супругом, вы как-то это обсуждали? Вы оба, наверное, думали, что вы гипотетически могли потерять друг друга.

Ну да, страх был конечно.

Что вы обсуждали?

Я же говорю, просто идешь, стараешься подбадривать детей. Но ты просто идешь, слышишь, что где-то то ближе, то дальше какие-то взрывы, ты понимаешь, что сейчас, в любую минуту, может попасть и сюда. Мы проходим, видели дома – здесь разрушенный дом, здесь точечные прилеты были. Там, где мы жили, у нас было спокойно, а вот ближе к трассе сюда ростовской, здесь разрушенные дома. Думаешь: люди же тоже не ждали, раз и это случилось, и просто идешь. Знаете, уверенность была, нет, да не может быть, с нами все будет замечательно, все будет хорошо, и все всегда на юморе, на позитиве. Мы были уверены, что мы это

Оккупационные [войска] эти русские,

переживем.

они находятся буквально под боком, на блокпосте в городе. Нет электричества, нет газа, уже нет связи. Сколько вы пробыли в таком состоянии?

Месяц, получается. Чуть больше месяца.

То есть, весь март и начало апреля?

Да, да.

Лилия, сейчас я хочу спросить вас про самый сложный момент этой истории. Наверняка, для вас самый сложный в жизни – тот день, когда произошел прилет в ваш дом. Можете рассказать очень подробно что происходило, что это был за день, как все это было?

День как день, как и предыдущие. Живя в таком постоянно, что через твою голову летают, я не знаю, ракеты, грады… Люди говорят, допустим, с кем жили в Изюме, с такой уверенностью, что они уже прям четко различают, когда грады летят, когда какая ракета. Я, честно скажу, я не такой специалист. Прилеты, отлеты – я даже иногда это путала, я от этого далека. Но все равно, когда ты видишь, что вот такое полетело в сторону, я даже не знаю куда, в сторону Славянска, Славяногорска, через город. Когда это все летает и постоянно это с такой силой, и это везде – нигде тише не бывает. По всему городу с такой силой вот эти все разрывы, летит с таким грохотом, что везде звук одинаковый. И просто ты привыкаешь и ходишь, в очереди стоишь за гуманитаркой, или ты пошел куда-то купить продуктов. Стоишь и думаешь, что стоит такое скопление людей, человек 100, 200, 300, ну когда как, может сейчас прилететь и сколько будет жертв сразу в одном месте. Но ты на позитиве, думаешь: ничего страшно, все будет хорошо. В этот день мы опять ходили к тому человеку, который привозил продукты, зачем-то или за сигаретами, не помню. В общем, мы не были дома, потом искали связь позвонить. Бабушка была с детьми дома, мы с мужем ходили. Как бы все нормально, день прошел, да, было шумненько, что-то где-то взрывалось, где-то недалеко от нас было шумнее чем обычно. Где-то после обеда две подруги к нам зашли, попросили нас тоже сходить купить сигарет к этому мужчине. Мы с мужем собрались, пошли сходили, это было часов, наверное, пять вечера уже. Мы купили, вернулись домой, ну что делать – давайте, наверное, будем готовить ужин. Стало очень шумно, где-то стали разрываться снаряды, где-то рядом, взрывы. Муж все выскакивал посмотреть где это, как, откуда летит, куда. Мы какое-то время сбегались все в одну комнату, то в коридор сбегались. Потом вроде все затихло. Поставили варить макароны, спагетти, были в доме, вроде как бы ничего. Уже сварились они, тетя стала сливать воду, дети были на кухне, и муж то выскочит, потом быстро залетает в дом. Я начала на него ругаться, зайди ради бога, не выскакивай. В общем, сидели. Тут опять стало очень шумно, у меня сдали нервы, я говорю: “Я пойду помолюсь, наверное”. Всегда успокаивает, становится легче все равно, спокойнее. Ну и я пошла в комнату, стала на колени у окна, возле иконки. Не успела я дочитать молитву, и просто только шарах случился! Все потемнело буквально, я стала ощущать, что сверху что-то сыпется, сыпется, сыпется. У нас дом старый, он глиняный и обложенный кирпичом и вот все это – глина, песок, все это сыплется на голову, внутрь и что-то падает, по голове бьется. Знаете, вот ждала, что сейчас еще один шарах и все, и все померкнет у меня. Вдруг раз и все прекратилось. Я стала осматриваться, увидела, что крыши нет, крыша вся упала внутрь, все это в балках, все валяется в доме. А я была в той комнате, где, говорила, безопасный угол, мы там спали. Я услышала просто дикий крик, кричит дочь. Я стала выбираться, вышла на кухню, вообще никого, все в этой рыжей пыли, никого не видно абсолютно, все завалено. В кухне просто стены были развалены по подоконник. То есть, если в самом доме стояли, то в кухне по подоконник все развалено. Я пошла на крик, нашла ее, она сидела, я не поняла, в какой-то позе неестественной, это потом я уже мы выяснили, что она сидела за столом и ее тяжесть прибила этим столом, она так и осела. По пути просто обвилась рукой обо что-то, оказались волосы – там тетя лежала, она была без сознания, стала ее тормошить. Я кинулась к дочери сначала, подняла дочь, она кричала от боли, у нее все, одежда в крови была, по всему телу и сама вся. Я стала: " Все, идти можешь? Жива, все нормально". Благо, подскочили соседи молниеносно, не испугались. У нас тут рядом люди, молодая пара жила, они первые подскочили, потом еще соседи. Получается дом и вокруг нас соседи, как бы в центре дом получается. Подскочили соседи, через дверь мы выйти не могли, там завалило все, помогли Полю первую вытащить через окно. Матвея не видела, Матвей позвал сам: "Мам, я на улице, здесь папа". Пока мы еще были в доме, пока не вышли, я слышала, как муж (нрзб) еще. Вытянула, забрали дочку на улицу, потом тетю. Я стала трясти тетю, она очень долго не приходила в себя, я думала что ей все уже тоже. Потом она подала голос, ее кое-как сгребла, она не могла перелезть через подоконник. Я начала на нее сердиться, что я не могу к мужу вылезти, посмотреть, что там с ним. В общем, пока мы выбрались наружу, я к нему подошла, а соседка говорит: "Ему уже все". Я не верила, конечно, лежал абсолютно ну как бы, все целое. Единственное, с правой стороны печень вся наружу была, видимо это осколками. Сразу, наверное, из-за того, что рядом был пост, буквально 10 метров от нас. Моментально подъехал УАЗик, это сразу было, у нас нет документов, все в доме осталось. Мы в чем были выходили, вылезли и все, все там осталось. Что делать с мужем? Нас быстро-быстро: “Живые быстро в УАЗ и уезжаем отсюда”. Нас сгребли, мы только увидели, что его накрыли шторой из дома, что все. Нас увезли в госпиталь военный, который через остановку автобусную возле церкви, в спортзале в школе, в школьном спортзале. Домой мы больше не вернулись.

Во-первых, очень вам соболезную. То есть, они точно решили, что ваш муж погиб?

Да, проверили. Я сама ощупала пульс и возле шеи, и здесь, соседка тоже, она отдаленное отношение к медицине имеет. Она заключила, военные сказали. У нас честно, мы приехали в госпиталь и вернуться панический страх, нас уже никто туда не пустил обратно. В то же время очень долго: а вдруг он остался живой, а вдруг он остался живой? У нас у всех только об этом мысль: а вдруг он остался живой? Вдруг мы его бросили и все. Поле в госпитале сделали операцию, обработали рану, у нее была до кости рваная рана на руке и очень много ожогов по всему телу. Тетя, у нее ушибы сильные, у нее вся правая сторона была синяя. Еще не синяя, болела вся сторона и сложно было встать на ноги. Я вообще отделалась легким испугом, вообще ни царапины, у Матвея внешне тоже ничего. Это потом уже, когда нас перевезли в Белгород, там определили, что у него компрессионный перелом. Получается, его спасло то, что его привалило холодильниками. Это дало травму позвоночника, но защитило от этих вот повреждений, то есть непонятно, что бы было с ним. Потому что когда мы вылезли из дома, куски, уже остаток, я не знаю от чего это было, от этой дурочки валялось прямо возле стены, где стояли холодильники. Мы потом у военных спрашивали, что может это все-таки взрыв на улице был, они сказали нет, это попало в дом. Если бы рядом с домом, таких бы разрушений не было. Добило конечно, то, что нас забирали “ЛНР”, они ничего не комментировали, ничего не говорили, что мы без документов, что будет с мужем, как вообще – я в панике все это орала. Они молча просто, нас увели оттуда и все. Когда привезли в госпиталь, к нам подходило очень много солдат, не знаю, на погоны не смотрела, звания. Солдаты уже рангом повыше и все как один: "Это же не мы стреляли, это же ваши стреляли". Это сразу же какая-то такая давка: "А вы понимаете что мы по-другому не могли, зачем ваш президент вот так вот говорил, что он..." Не помню, что там уже, в общем, в России что-то: "Вот теперь видите как получилось". И что ты им ответишь? Ты стоишь, куча вооруженных людей и как вообще, и что сказать? Честно, было страшно, сказала только: "Вы знаете, мне хотелось, чтобы вы все сложили оружие и разъехались по домам". " Но вы же понимаете, что так не будет". Ну и потом уже стало, что “Мы люди подневольные, у нас нет другого пути, вы думаете мы хотим здесь находиться? У меня дома семья”. И все в таком духе.

Вас привезли в этот госпиталь, который как бы спортзал, это в Изюме, насколько я понимаю? У вас на руках двое детей раненых, ваша тетя и у вас погиб только что муж – в каком вы вообще были состоянии?

Ну как вам сказать… Я человек такой, не поддающейся панике, я все глубоко в душе переношу. Конечно, просто тихо ревела в подушку, потому что плакать, особо орать не будешь и рыдать. Просто я не понимала как жить дальше, что делать. Просто в миг твоя жизнь перевернулась, причем так перевернулось, что вот ты была и тебя нет. Единственное, за что я благодарила Господа, что дети остались живы. Я очень долго обдумывала эту ситуацию, а вдруг это бы случилось, когда мы с мужем еще не вернулись домой? Хорошо, что мы все-таки были все вместе дома. Я прокручивала эту ситуацию: а было бы лучше, если бы нас дома не было? Конечно, передумано куча всего, но это уже случилось, это уже неизбежно. Честно, единственное – это вина, я чувствовала себя безумно виноватой за то, что с ними это случилось, что именно так, что я его не уберегла. Никто не понимал, когда он успел выйти из дома даже. Он вроде находился на кухне. И так до сих пор мы не поймем, то ли его какой-то волной вынесло из кухни взрывной, то ли он все-таки вышел, потому что нашли мы его, со стороны той, где был взрыв, он лежал возле калитки. До сих пор не понимаю, как это все произошло. Вроде были все вместе и никто, сколько обсуждали, никто не помнит, он успел выйти или он находился в комнате, как все случилось.

Я очень вам соболезную. Я понимаю, что это очень тяжело и если я задам какой-то вопрос, на который вы не хотите отвечать, вы можете не отвечать. Сколько вы с супругом были вместе?

С 2006-го года.

Как вы первый раз поняли, что его больше нет, вот прямо осознали?

Как вам сказать… Он такой у нас был парень горячий и очень крепкий. Он в жизни своей очень много перенес, это вот такая глыба была. Мне кажется, что с ним не могло ничего случиться, он из таких не то чтобы передряг… Здоровье было, крепкий парень. Просто не было осознания, ну не могло это быть все, он должен быть выжить. Как так, не может такого быть. Просто я не очень в этом понимаю, если печень разворочена, то шансов как бы...

Лилия, я так вам соболезную! А как дети это перенесли?

Да ну как перенесли… Дочь более ближе с папой была, до сих пор у нее при разговорах сразу слезы начинаются. У нее как заезженная пластинка, когда мы сели в УАЗ: “Почему именно он? почему именно мы?” Причем это прям на украинском языке: “Чому саме ми? Чому саме тато? За що нам все це?” – все в таком духе. Она очень тяжело переносила, конечно. Ну вот так вот.

Это такая большая трагедия, просто невозможно.

Конечно, в жизни было всякое: и разногласия, и трудности были. Самое обидное, что как раз был такой период в жизни, что у него все наладилось с работой, мы уже видимо, как это называется, перебесились, перестали друг другу что-то доказывать, решили жить ради детей. Планы были грандиозные на этот год, на лето, дом, ремонт... В общем, разрисовано было будущее прекрасное, обидно то, что ничего этого он не смог сделать и не увидел.

Господи, какой ужас, Лилия, мне так жаль. Это произошло в апреле, да?

Да, да, в начале апреля.

Вы в таком ужасном шоковом состоянии вместе с двумя детьми и вашей тетей в больнице, в спортзале, вы понимаете, что все это произошло. У вас ранена дочь, ранена тетя, с сыном еще не очень понятно. Что происходило дальше, куда из Изюма вас отправили или куда вы уехали дальше?

У нас было два выхода: или оставаться в Изюме, но медпомощи там никакой абсолютно, больницы нет. Здесь первую оказали помощь, обработали рану и все, в таких условиях они сделали. Либо оставаться здесь, обратно нас никто не повезет, домой уже своим ходом добираться, там недалеко было. Мы не одни были в госпитале в этот день, там на нашей стороне было жертв много, еще две женщины, мужчина, еще кого-то привозили, много людей было мирных. Одна женщина утром все-таки собралась, хотя ей тоже рекомендовали ехать дальше лечиться, она сказала: "Нет, я домой". Не знаю как она дошла. Нам тоже говорят: либо вы идете домой, но вам бы я рекомендовал везти дочь лечить дальше. Конечно я поехала, как я могла. Очень не хотелось, к России настроены были изначально с мужем… Хотя мы познакомились с ним в Москве, он поехал туда на заработки, я поехала. Он вообще полжизни в России провел, и родом там, корни российские. Одно время собирались оставаться на ПМЖ, все его уговаривала: “Давай уже будем как-то там стараться оставаться” – “Нет, давай здесь”. С 14-го года все равно повернулась ситуация, особенно 24-го все случилось категорически. У нас была возможность уехать в Россию, на украинскую сторону у нас не было возможности – когда мост взорвали, нас разделили окончательно, уже все. И денег не было, честно говоря, в российскую сторону можно было, там знакомых много было, но мы не захотели, будь что будет, будем дома, все. В результате так получилось, что все-таки мы оказались там, но с потерями, как говорится. Конечно, выход был только один — ехать. А тетя тоже сказала категорически: “Я не полечу, я утром встаю, иду домой”. Но утром она встать не смогла и, опять же, куда ты пойдешь? Живет она еще дальше, чем мы жили от этого госпиталя. Я говорю: “Как ты пойдешь? Неизвестно, что у тебя дома, документов нет. Давай все, ты с нами летишь”. Матвей тоже категорически: “Нет, бабушка, ты только с нами”. Ну и все, мы утром, жуткая была ночь после случившегося, мы боялись, что мы не доживем в этом госпитале до утра. А вдруг попадет и сюда? Страх был просто жуткий. На вертолете нам тоже сказали, что долетим 50 на 50 – можем долететь, можем не долететь, как повезет. Не знаю сколько мы летели, час, полтора, не помню, казалось вечностью. Слава богу, что мы долетели.

Можно мы немножко на этом сейчас остановимся. Во-первых, у вас же все документы остались в доме, вы без документов поехали и без вещей?

Да, без документов, нам военные: "Не переживайте, все будет замечательно, вы все восстановите, все будет классно, главное сейчас вылечиться и все будет отлично".

А откуда взялся вертолет, они сами предложили куда ехать и предоставили вертолет?

Да, да. Это медицинский борт, он каждый день летал с утра. Раненых – и солдат, и мирных, кого нужно было, всех эвакуировали этим вертолетом.

А вы знали, куда вы летите, вы выбирали куда лететь или нет?

Нет, это определенный маршрут,в Валуйках ЦРБ или даже госпиталь был военных в Валуйках. Мы там пробыли час или два, и нас в тот же день отправили из Валуек на Белгород, в областную детскую больницу.

Вы вчетвером, получается, двое ваших детей, вы и ваша тетя, на этом вертолете туда добрались, а потом на поезде в Белгород, правильно?

Нет, не на поезде, реанимационной скорой отвезли меня с детьми, тетя осталась еще на день в Валуйках, потом ее перевели в Старый Оскол в больницу. Тут мы разделились, и встретились мы уже 12-го мая.

Вас везли в таких условиях, потому что понимали что у ваших детей тяжелое состояние, да?

Да, конечно, в Изюме сказали, что в Изюме уже ничем помочь не могут, нужно только лететь туда.

Это где вам сказали?

Это в Изюме в военном госпитале, что нам нужно только лететь в Валуйки.

Из-за Матвея, из-за сына?

Не из-за Матвея, из-за Полины. Матвея как бы ничего, в военном госпитале ничего не увидели, никаких повреждений, все нормально. Из-за Полины и из-за тети.

Из-за Полины, из-за ожогов, правильно? Из-за того, что у нее очень большие…

Да, да, да.

И вот вас довезли в Белгород. Что вам там сказали, что там происходило?

Там обследовали детей, у Матвея определили перелом. Там приезжал из Питера Зорин Вячеслав, по-моему, военный хирург, военный травматолог, он делал операцию Полине, Матвею гипс накладывал, ему наложили корсет полностью. Поле еще в Белгороде две операции делали или даже три. У нее был перелом левой кисти и рваная рана на правой руке. Вставляли спицы, вот эти лучевые кости, был перелом со смещением, вставляли спицы и делали операцию, пересаживали кожу, потому что до кости вырвано было все. Заживляли, потом пересадку делали, с ноги брали кожу, пересаживали на руку.

А у Матвея, у вашего сына, компрессионный перелом позвоночника?

Да.

У вас у сына сломан позвоночник, дочь в операциях по пересадке кожи, как вам с этим было?

Пока были в больнице, им оказывали полностью всю помощь, отношение было замечательное. Врачи на высшем уровне, молодцы, вообще ничего не могу сказать, просто спасибо им огромное, низкий поклон, за то что детей поставили на ноги. Я была абсолютно спокойна, что будет дальше, главное, чтобы дети выздоровели, все остальное решим потом. Было понимание, что по мере поступления будем решать проблемы. Живы остались, все, уже находимся там, где не стреляют. Все будет нормально, как-нибудь жить дальше надо, в любом случае детей растить, поэтому так.

А как дети это все переносили? Это же сложные операции, в которых нужно терпеть много боли.

У Поли состояние было, конечно… Первые недели две, во-первых, первую неделю она вообще двигаться не могла, у нее ноги были все в гематомах, ожогах, это все было опухшее, болело, руки обе тоже были в лангетах, загипсованные. Она лежала вот так руки ноги раздвинутые, только на спине. Это было самое трудное время, морально ей было тяжело, она капризничала, все время слезы, конечно. Во-первых, от случившегося, во-вторых, от того, что она обездвижена полностью, для нее это было уже жизнь закончилось и все, настрой был пессимистический. Матвей, конечно, помогал, поддерживал, умничка большой. Постепенно, постепенно все стало налаживаться, немножечко повеселела, все наладилось постепенно. По папе постоянно, Поля вообще очень долго… Мы с ней в одной палате были, Матвей в палате мальчиков был. Она без меня не могла уснуть, ей постоянно кошмары снились. Она говорит: "Я глаза закрываю и у меня картина перед глазами, я боюсь спать". То есть, было так.

А как вы успокаивали дочь?

А как? Засыпала с ней рядом просто, ей со мной рядом было немножечко спокойней. Успокаивала, на счет папы все время разговаривали, что мы не можем уже вернуть назад то, что случилось. Обязательно, когда все это закончится, мы поедем и найдем, где его похоронили, мы его не оставим.

Получается, Полине 13, а Матвею 10?

Нет, Полине 11, Матвею 13.

И как долго вы пробыли в Белгороде в больнице?

12 мая нас выписали.

Где-то месяц?

Да, да, чуть больше месяца.

А вы помните точную дату взрыва?

5-ое апреля. Около 6 вечера это было.

12-го мая вас выписали из больницы, какой у вас был план?

Попали мы без связи в больницу, потом уже нас нашли знакомые, родственники. Вот тут, конечно, спасибо каналу “Россия”, они показали репортаж из военного госпиталя в Изюме, нас там снимали в день трагедии. 6-ого апреля это показали по телевидению, после этого видео нас стали [искать родственники], звонили в больницу, кто главврача номер, кто в больницу, в общем, нас понаходили многие. Нам дали телефон, симкарту, мы на связи, все нас поддерживали конечно, родственники, кто за границу уже выехал с Украины, все знакомые, родственники.

То есть вас знакомые, родственники нашли после репортажа по российскому телевидению?

Да, да, узнали меня, узнали Матвея. Там минутный был ролик, я не знаю даже как они узнали, спасибо им огромное, конечно.

Это пропагандистское российское телевидение, которое вас показало с той стороны, которая им была нужна. У вас не было с этим какой-то злости или обиды на них за то, что вас используют в российской пропаганде?

Было конечно, потому что, во-первых, ролик обставили, что это бомбит и за то, что центр города бомбило… Мы знаем кто его бомбил прекрасно, мы это видели. Говорят, что это Украина разбомбила центр города и все это показывали, и вот жертвы ВСУ – показали нас. Злость была. Просто ты приехал в этот госпиталь, когда привезли, состояние ужасное, к тебе сразу полезли с камерами: “А как вы прокомментируете? А что вы можете сказать?” Это какое-то такое развлечение было, привезли мартышек. Злость была ужасная, “без комментариев”, ничего не хотелось говорить. Это первая была такая встреча с российским каналом. Потом, когда, из больницы когда нас вывезли, нас перевезли в палаточный городок на “Вираже”. Там уже тетя наша уже там была, она чуть раньше туда приехала. Нас туда привезли буквально, по-моему, на следующий день туда приехал... Я не помню его как зовут, боец ММА, который поддерживал Россию американский.

Я тоже не помню как его зовут, неважно.

Не помню, да. И вот к нам зашли в палатку: “Так и так, он бы хотел поговорить об этом, задать несколько вопросов, не будете ли вы против? Он хотел бы узнать правду из первоисточника, потому что много информации, пожалуйста”. Ну поговорили, она расспрашивает, я рассказываю как было на самом деле. Это не очень понравилось, я вижу, что это не очень понравилось и работникам городка палаточного, сразу стали перекручивать, что “люди не понимают, что это была необходимая мера”. Ему объясняют, переводят, я не знаю как перевели текст, который я говорила ему дословно, как бы мне этого хотелось. Потом вышел выпуск новостей, но там ничего, нас только показали на этих раскладушках и кого-то еще тоже, что все довольны и счастливы. В третий раз это было тоже, пришли ребята, хотели снова взять интервью, но мы отказались. Стояли, все равно нас снимали. “ Понимаете, что мы рассказываем одно, вы вырезаете то, что вам нужно и показываете абсолютно не то”. И был такой текст, что он говорит, мол: “Не переживайте, все хорошо, Россия поможет, мы же так привыкли всем помогать, все будет хорошо”. Я говорю, “ Вы понимаете, что все-то будет хорошо, конечно, но того, что случилось уже никто не вернет. Сколько разбилось семей, жизней? Кто-то вообще жизни лишился, кто-то решился тех же материальных благ, которые всю жизнь строил, жизнь свою на это положил. Распались семьи, мужчины остались в Украине, жены с детьми выехали. Это просто ужас какой-то что творится, кто это все восполнит? Давайте мы не будем никакого интервью давать, нет, спасибо”. Они ушли. Потом мне говорят: “А вас показывали, вы видели?” И я смотрю эти новости, показывают меня с довольной рожей в контексте, что Россия всем помогает и я говорю: "Все будет хорошо". Я просто была в шоке. Ну как так вообще, это ужас, так нельзя! И даже сижу и тете говорю, что даже смешно, даже в суд на них не подашь, потому что документов то нет.

Господи как мне жаль.

Использовали как хотели и все.

Ужас какой. Я так точно делать не буду. Так делать нельзя, так работает, к сожалению, российская пропаганда, очень жаль, что они начали до вас докапываться. Мы как раз обнародуем эту историю, вы не переживайте. Когда они начали до вас докапываться и снимать, вы уже уехали из Белгорода? Это уже было где?

Это не из Белгорода, это палаточный городок, он в Белгороде находится.

Вы под постоянными атаками от российских журналистов, у вас дети, которые только восстанавливаются после тяжелых операций, вы в палаточном городке встретились со своей тетей, снова воссоединились спустя столько времени. Какой у вас был план, о чем вы думали, что дальше делать?

Тетя у нас тараторила только возвращаться в Изюм, дети ее сразу на место поставили – никто возвращаться не будет. Естественно, никто возвращаться не собирался, потому что, во-первых, некуда, во-вторых, сколько воспоминаний связано. Пока там не закончится вообще, не то что просто перестанут стрелять, а когда этой войне будет конец, когда там все разминируют – тогда конечно, раньше ни в коем случае. Был план таков, что сначала восстановить документы, потому что мы никто и звать нас никак. Честно говоря, был такой настрой, просто в такой апатии была, что уже раз так судьба занесла, то, наверное, будем здесь как-то пускать корни, будем здесь пристраиваться, есть знакомые. Друзья звали в Орел: “Приезжайте сюда, мы вам поможем, будете жить, жилье, с работой постепенно”. Мы решили пока в Белгороде, нас из палаточного городка забрал дальний родственник. В общем решили, что останемся там. Одна знакомая, я не обратила внимание на ее слова, а потом уже только задумалась. Она говорит: “Чтобы здесь оставаться, вам нужно все в себе поменять. Это надо так перестроиться, сможете ли вы?” – “ Да ради бога, сможем”. Но со временем оказалось, что не сможем.

А что именно вы не смогли, в чем это выражалось?

Знаете, все-таки злость, обида осталась, что как это все случилось, из-за чего все это случилось, из-за чего перевернулась вся жизнь. Теперь документы восстановить мы не можем, нас футболили во всех службах, мы писали письма и губернатору, и мэру, звонили на горячую линию следственного комитета Москвы. Они нам вроде пытались помочь, вызывали к себе, мы рассказывали свою историю, нас фотографировали для отчетности, “ Вы что, у вас такая ситуация, конечно, мы вам жилье поможем найти, работу, детей в школу”. Чуть ли не со своего кармана собирались помочь, ровно до того момента, пока вышли за стены следственного комитета, все. Даже говорили о том, что документы восстановить не так сложно, потому что если Россия сейчас в Изюме, то все равно какие-то данные, может, сохранили, можно дать запрос, можно чего-то добиться. Я лично сама запрос не дам – кто мой запрос примет, кто я такая, это нужно делать соответствующим органам. Никто этого делать не стал. Видимо, потом все-таки подумали, что мы большая проблема для Белгорода, настаивали на том, чтобы мы возвращались в палаточный городок и ехали дальше – как мы смеемся, по этапу. Ну не совсем, вглубь России, предлагали города куда ехать: “Там точно у нас все будет замечательно”.

И что вы решили?

Мы отказались ехать однозначно, смысл забираться куда-то? Тут хотя бы есть знакомые, как-то можно не потеряться, а там неизвестно куда завезут. Первые люди, кто поехал, созванивались, где-то на окраину завозят, там санаторий. В принципе никто не говорит, что плохо, но ты сидишь как на привязи – на счет работы, как тебя кормят, поят и жилье у тебя есть, все, живи как овощ. Без документов мы побоялись туда ехать, это будет та же волокита, что и здесь. Мы остались в Белгороде. Из-за того, что мы писали во все инстанции, ускорился этот процесс. Справку об удостоверении личности мы получили в конце июля.

И вы все это время были в Белгороде?

Да.

То есть, вам не восстановили документы, а только выдали справку об удостоверении?

Да, да, причем сначала говорили, что это очень сложный процесс, даже надо ехать в консульство в Москве и надо двух свидетелей россиян, кто будет подтверждать. В результате закончилось тем, что тетя у меня была свидетельницей, я у нее свидетельницей. Потом нам предложили, чтобы социализироваться в Белгороде, следующий этап – это идти получать либо временное убежище, либо вид на жительство как-то так ускоренно. Мы не особо вникали, потому что мы уже надумали, что будем уезжать, наверное. Поэтому мы не стали уже ничего этого делать.

Я правильно понимаю, что в июне вы получили эту справку и...

В июле.

Извиняюсь, да. На себя, на тетю и на детей?

Нет, дети в этой справке с моих слов записано, что у меня двое детей какого-то года рождения, вообще на детей ничего. Только мне и тете, чтоб фотографии были наши, только взрослых. Хотя потом уже, когда мы стали общаться по поводу выезда из России с волонтерами, они помогли, лично мне прислали фото моего паспорта, моих свидетельств, детских свидетельств, и в получении этой справки. Я ходила и говорила, что так и так, так получилось, что у меня есть копии, но уже на это никто внимания не обращал, хотя перед этим говорили: "Ой, а как же дети? Надо что-то и детям, ну ладно, давайте с вами, а потом уже детьми займемся". В результате выдали эти справки, открестились от нас все, до свидания, желаем успехов.

Это все было в Белгороде?

Да, да, это все было в Белгороде.

Как вы приходили к мысли, что нужно уезжать из России? Вы говорите, что у вас была боль, обида за то что все это происходило от страны, в которую вам пришлось уехать. Можете чуть-чуть подробнее рассказать – как вы думали об отъезде, что вас мотивировало, что вы думали?

Может, мне так показалось, я не скажу, что таких людей очень много, я не знаю, но мы выжили там благодаря небезразличным россиянам. Не государству, не службам, а именно простым россиянам. Нам очень помогли, мы приехали голые и босые: с вещами, с какими-то деньгами, полностью все, что нужно для жизни – это нам благотворительные фонды помогли. В процессе жизни все равно приходилось общаться с людьми, даже вплоть до того, что сидишь в парке на лавочке и кто-то с тобой заводит разговор. Все равно вот это вот отношение, знаете, украинцев вроде любят и мы хорошие, но все равно в результате те, кто смотрит телевидение плотно, для тех по сути все равно украинцы все – это нацики. Если ты за Украину, то ты уже как бы нацик, так вам и надо. Первое это. Потом все-таки отношение, я очень переживала, ладно я… Все время хотелось высказаться по этому поводу, но ты понимаешь, что ты людям ничего не докажешь, все время не конфликтовать, вообще не обсуждать эту тему. Причем вот тебе люди – ты приехал, ты говоришь, что ты приехал с Изюма, где война, ты видел своими глазами, и они тебе доказывают обратное, что ты не прав, что вот так оно на самом деле. Это раздражало, “ ой, какая у вас трагедия” и тем не менее тебе начинают просто прошивать мозги, что ты нихрена не понимаешь, что так надо было и вообще мы как дадим Украине, так будет! В общем, все в таком духе. Такие люди были и их не так мало, так скажем. Сын у меня еще, дочка более на русском разговаривает, то Матвей, , ему все равно, он на суржике разговаривал и все, не перестраивается никуда. Я очень переживала как будет в школе, потому что в больнице, допустим, тоже, с ребятами дружил. Поля сложнее сходится со сверстниками, Матвей такой открытый, легкий, он в палате со всеми ребятами дружил. Даже среди детей были товарищи, которые насмотрелись телевизора и доказывали ему, причем он молчит, а ему доказывают какая Россия молодец и что так надо было. Я просто представила, что то же может быть и в школе, не избежать конфликтов. Мне вообще не хотелось подвергать детей такому прессингу. Я этого боялась очень сильно.

Когда дети ему начинали говорить, что Россия ура, а украинцы сами во всем виноваты, как он реагировал, как он к этому относился?

Он молчал, не вступал в конфликт, ничего не доказывал, просто молчал. Как я, так и он.

А с вами он это обсуждал?

Да, мы говорили, что мы остаемся при своем мнении, наша страна – это Украина, мы ее любим, правда за нами, и все в таком духе. Как бы там ни было, понятно что мы не знаем самого главного – из-за чего все это началось, но факт остается фактом, что первая напала Россия.

Он подросток, он еще не совсем сформировавшийся до конца человек; Откуда у него понимание, что лучше помолчать и не вступать в конфликты?

Да бог его знает, может, на меня смотрел. Вы знаете, вся эта ситуация, дети повзрослели. На всех это отложилось – мы постарели, дети повзрослели очень быстро. Наверное, понимание само собой пришло. Наверное, какой-то инстинкт самосохранения все-таки работает.

Вы смотрели на то, как с детьми общаются в больнице и как с вами общаются, и поняли, что оставаться в России дальше невозможно. Что происходило дальше?

Мне подруга еще раньше, наверное, мы еще в больнице лежали, она мне сбрасывала ссылки на волонтерские организации, которые помогают украинцам выехать, кто попал на территорию [России]. Я говорю: “Нет, пока Матвею не снимут гипс 12 июня, я никуда не двинусь это точно, а там будем думать”. Она меня, конечно, осудила: “Как ты можешь? Они вот так с Вовой и вообще вот так получилось, а ты еще будешь думать?” В общем, я все равно не отреагировала, думаю будет видно. Потом постепенно все эти мысли, что, во-первых, очень сложно – если бы не друзья, если бы не знакомые, у которых мы бесплатно жили, друзья, которые помогали деньгами, мужа друзья, наши общие друзья, родственники. В какое-то время я устроилась на работу без документов, меня взяли, тоже спасибо им огромное, но зарплата была, день заработала – мы день проели всей семьей, то есть зарплата очень маленькая.

А что это была за работа?

В продуктовом магазине, продавец-кассир, все в одном лице, грузчик. В принципе выжить очень трудно. Я просто с ужасом подумала: идет школа, сентябрь, одежды зимней никакой, помощи никакой. Мы где не ходили, не обивали пороги: у вас нет документов, мы вам ничего дать не можем, извините. Понимаю, ситуация сложная, но. Прикинули, что мы просто не выживем здесь в материальном плане. Ну и решение было принято.

И как вы дальше выбирались?

Стали общаться с этими волонтерами, сначала они помогли с копией документов. Потом прошел какой-то месяц, я пожалела, что я не послушала подругу, раньше не начала, потому что мы бы раньше могли выехать, Матвею бы сняли гипс, и мы могли бы уже двигаться. А так подготовка заняла время. 27-го мы выехали из Белгорода. Это, честно, было страшно тоже.

Почему?

Не понимали куда. Подозрение было: “А вдруг нас завезут куда-нибудь? – мысли всякие безумные были, – А вдруг нас вообще куда-то на органы? Едем без документов непонятно кто куда”. Страх был безумный, пыталась найти какие-то отзывы. Но в результате все замечательно, честно, вообще не ожидала, что так может быть. Сколько путь у нас занял, мы в Варшаве задержались, а так путь дня четыре занял без остановок. С таким количеством людей познакомились, которые жизнь свою тратят на помощь людям, посвящают, это невероятно, я просто в шоке тихом осталась. Вроде я себя сочувствующим человеком всегда считала, нормальным, сопереживающим и готовым помочь, но по сравнению… Ты всю жизнь жил, извините, моя хата с краю – я ничего не знаю, я вам сочувствую. А здесь люди находят возможности, я не знаю, силы, просто так помогать другим людям. Это, конечно, здорово, просто фантастически.

Получается, что вы нашли волонтеров, которые сказали, что они готовы помочь вас вывести в Европу. Как выглядел ваш путь? Вот точка Белгород, а дальше?

Не знаю можно об этом рассказывать или нет. У нас начальная точка Белгород, мы ехали до Смоленска. Там переночевали в отеле, утром нас забрал другой водитель и через границу мы поехали, следующая остановка была в Минске. Остановились мы в семье волонтеров, которые принимают у себя людей таких, помогают им. Там мы переночевали две ночи, пока получили белые паспорта. Дальше мы поехали в Брест, там два часа мы подождали пока нас заберут дальше. Из Бреста уже через польскую границу, следующая остановка была в Варшаве. Мы остановились в центре для инвалидов, беженцев. Небольшой центр и там задержались на пять дней, на шесть даже.

Почему?

Отуда нас уже забрали и прямиком... Потому что, во-первых, Матвею же сидя нельзя ехать, ему специально, чтобы лежачее место было. Все это, опять же, волонтерские организации – они ищут спонсоров, трудно найти транспорт было здесь, проблема была. Но потом нас забрали, и мы прямо поехали до Швейцарии. С 7-го числа мы здесь находимся.

С 7-ого получается сентября?

Да.

После таких операций ваша дочь, ваш сын со сломанным позвоночником – как вы перемещались и такой огромный путь проделали все вместе? Как это происходило, он лежа перемещался, правильно?

Он лежа, а мы все сидя. Ну ничего, выдержали, видимо, потому что настой был, настрой на результат, что нам нужно доехать. Я за тетю сильно переживала, потому что у нее последствия тоже спина. Во-первых, и возраст уже, во-вторых, после того как прибило хорошо, смещение видимо тоже было какое-то, очень спина болит. Но ничего, все выдержали, все нормально, на позитиве. В общем, все хорошо, даже лучше, чем мы ожидали.

Пришлось искать перевозку, трансфер таким образом, чтобы ваш сын лежа перемещался?

Да, чтобы он все время лежа ехал.

Но он может ходить?

Да, он может ходить и немножко сидеть уже. 12 июня сняли гипс, еще 3 месяца у него ограничения. Можно присесть покушать, но долго сидеть нельзя. Но так как в дороге еще и тряска постоянно, то нежелательно, а так можно ходить, можно лежать.

Вы уже неоднократно упоминали про вот это вот “на позитиве”. Можете рассказать откуда вы берете эти силы, чтобы как-то пытаться быть на позитиве, насколько это вообще возможно в таких обстоятельствах? В чем это выражается и как вы держитесь вообще?

Ну, не знаю. Во-первых, я понимаю, что мне раскисать нельзя, не тот случай, потому что можно потеряться. А так не знаю, вообще я сама по себе человек позитивный во всем, даже в самой плохой ситуации я пытаюсь найти светлый плюсик, чтобы как-то себя держать, не знаю.

Вы потеряли супруга, с которым у вас только все наладилось, у вас двое раненых детей. Что было этим проблесковым маячком, вот этим светлым пятном, к которому вы стремились?

Дети, конечно. Бог оставил в живых меня, их, значит, я им должна дать то светлое, чего они не увидели сейчас, из-за этой войны. Я должна им это дать, должна им дать счастливое будущее, поэтому только так, только вперед. А как – раскисать? Я стараюсь не думать и вспоминать поменьше. Может, дальше дам себе слабинку, [ сейчас] особо некогда и негде поплакать, даже дать себе распуститься, потому что всегда окружают люди, родственники. Поля, если что-то вспоминала, задумалась и пустила слезу, она сразу не плачет, иначе я буду плакать. Все сразу пытаемся юмор, отвлечься и все.

В общем, вы держитесь с семьей вместе и пытаетесь делать все, чтобы дети себя чувствовали счастливыми.

Конечно стараюсь, не всегда получается, но стараюсь.

А почему вы выбрали именно Швейцарию?

Мы вообще хотели в Германию, потому что много земляков туда уехало, хотя понимали, что Германия не такая маленькая – даже если мы туда поедем, мы можем не встретиться, только спустя время. Ну настроились и настроились. А уже когда стали общаться с волонтерами, нам посоветовали ехать в Швейцарию, потому что Германия уже очень переполнена, если бы мы раньше все это задумали, может быть, а так как Германия очень переполнена. Здесь, в Швейцарии, ( нрзб) условия и медпомощь, чем это будет в Германии. Мы особо не сопротивлялись, Швейцария, так Швейцария. Сейчас вообще не жалеем, если честно. Пока не знаю как будет проходить интеграция, социализация. Думаю, хуже не будет. Но природа сейчас завораживает, для души то, что надо.

Это правда очень может быть целительно. Лилия, вы думали наверняка про будущее. Какие у вас планы, может быть, какие-то мечты появились среди всего этого ада происходящего?

Мечты? Не знаю, мысли такие были, что раз мы сюда попали, будем пробовать пустить здесь корни. Знаете, друзья уехали хоть в Россию, хоть в Польшу – общалась с ними, они говорят, что особо не начинаешь жить, потому что думаем: все-таки хочется домой вернуться. Тут я уже себя поймала на мысли, что мы не будем жить на ступеньке уже автобуса. Надо уже заходить и садиться, а там будь как будет. Будем пытаться пустить корни, а там, бог его знает, может и вернемся. Не будем загадывать, пока будем пытаться жить полной грудью, а там видно будет.

Это очень правильная и очень сильная мысль, мне очень понравилось, как вы сказали про автобус. Вашим детям очень повезло, что вы такая сильная. Я уверена, что у вас все будет хорошо. У меня осталось несколько уточняющих вопросов про вас. Скажите, как ваша фамилия?

Майченко.

Майченко. А кем вы работали до полномасштабной войны?

Я работала региональным менеджером по оптической продукции.

И подскажите пожалуйста сколько вам лет?

Мне 41.

Лилия, хочу задать вам последний самый вопрос. Во-первых, хочу сказать вам большое спасибо за то, что вы согласились поговорить. Мне просто невероятно жаль, что вам пришлось через все это пройти, я вам очень соболезную. Вы такая невероятно сильная, что я уверена, что у вас все будет хорошо. Я хочу задать вам последний вопрос: есть ли что-то про эту войну, про весь тот ужас, который вам пришлось пройти, про ваших детей, про ваши перемещения, хотели бы вы сказать, но я вас не спросила?

Ох, так сложно сходу сказать, не знаю. Конечно, хочется сказать, что эта война… До этого я читала много о том, что идет какой-то отбор, не отбор, чистка на высшем уровне, не знаю. Эта война, наверное, сняла маски с многих, обнажила людей донельзя, кто каким был. Мирные жизни в условиях войны — это абсолютно контрастно, заставило все-таки переосмыслить всю жизнь. Мы с мужем никогда не строили дальновидных планов, не сказать, что мы жили одним днем, но далеко не заглядывали. Я детям сказала, что после случившегося мы будем жить только одним днем и ловить каждый момент счастья. Потому что я понимаю, что каждый день может быть последним, а там будь как будет. До сих пор не понимаю как там сейчас люди в Изюме, до сих пор есть те, кто не выезжают, привыкли уже к этому ужасу. И не знаю, может, так нельзя сказать, что благодаря этому случаю, я не знаю, если бы это все не случилось, наверное, муж как-то... Я все детям говорю, что папа спас нас своей жизнью, дал жизнь нам. Если бы мы остались там, никто не знает, что бы было с нами, может быть, мы были бы живы, привыкли, мы на тот момент уже ко всему этому привыкли, деградация была бы в любом случае. Не знаю как правильно сказать. В общем, своей жизнью он дал нам шанс на лучшую новую жизнь, к которой мы стремились раньше все вместе.

Я думаю, что он счастлив знать это, насколько это возможно. Я не представляю сколько силы у вас внутри все это еще так переосмысливать и об этом думать. Вы правда очень-очень сильная, очень здорово, что вы выбрали жить жизнь и учить этому детей. Я хочу пожелать вам, чтобы все получилось, и чтобы вам в Швейцарии действительно понравилось. дополнительно: текстовое сообщение от героини (13 сентября 2022 года, пунктуация и орфография сохранены): Здравствуйте, Екатерина. Очень долго думала вчера над Вашими вопросами, по поводу того, изменилось ли мое решение вернуться на родину после освобождения Изюма, и почему мне так трудно было ответить. Сделала вывод, что я, наверное, ещё не готова и трудно сказать, буду ли готова вообще. Я попросту трушу, трушу взглянуть прошлому в лицо, окунуться в воспоминания. Хочется спрятаться, всё перечеркнуть и забыть. Но я полностью отдаю себе отчет, что рано или поздно мне придется это сделать, так как у меня долг перед мужем ( нужно найти могилу его, возможно перезахоронить). Сейчас у нас от Вовы остались одни лишь резиновые тапочки ( смогли найти под завалами только их на ноги тёте), которые мы везде возим с собой и рука никак не поднимается выбросить... Там живёт папа, брат уже готов возвращаться, похоронены мама, бабушки и дедушки... Кроме того, я не могу одна принимать решение, у меня есть два " навигатора", мои дети, которые уже достаточно взрослые для того, чтобы я могла игнорировать их мнение. Так что время покажет. Будем решать сообща.