Для меня хлеб — это пот и мозоли. А теперь еще и кровь

Дмитрий, здравствуйте!

Здравствуйте.

Да, хорошо ли меня слышно?

Да, хорошо, а меня вам?

Да-да, хорошо слышно. Если вдруг будет пропадать связь, я буду вас переспрашивать.

Я понял, хорошо.

Дмитрий, давайте перед тем, как я расскажу про рамку нашего интервью – может быть, у вас есть какие-то ко мне вопросы, которые я сразу могу закрыть?

Да нет, в принципе вопросов нет.

Смотрите, давайте, тогда расскажу. Я хочу с вами поговорить про то, каково работать в полях, когда на полях после деоккупации от России остались мины, как этот процесс устроен. Большую часть нашего разговора мы посвятим тому, что с вами произошло, как вы помогали, как произошел разрыв мины. Мы будем говорить вообще про проблему минирования украинских территорий после того, как оттуда ушла Россия, про работу фермерства и, собственно, как это вас затронуло лично.

Я вас понял.

На разговор нам потребуется около часа-полутора примерно. Текст получится в текстовом формате, это будет ваш монолог от первого лица. Мы ничего не будет туда от себя вносить. Примерно, я думаю, что в конце недели или на следующей неделе я смогу вам прислать либо ссылку, либо, если вы захотите посмотреть на текст перед публикацией, прислать текст перед публикацией. Начнем, наверное, издалека. Можете ли вы рассказать немного про себя и про вашу связь с родственниками и с работой на фермерстве?

Моя связь с родственниками и работа непосредственно на фермерстве у них уже долгая. Я этим давно занимаюсь, давно им помогаю, но хочу акцентировать внимание на том, что я там прям не официально прям работаю. Я им всегда помогаю в очень тяжелые периоды. Это посевные, это иногда подготовительные какие-то работы на самих территориях, на складах. Уборка — очень тяжелый и сложный период, каждый раз приходится помогать, так как села меленькие, и людей мало, поэтому постоянный дефицит кадров.

То есть вы еще до полномасштабной войны помогали им?

Да-да-да, долго-долго, лет 6-7 точно я им помогаю. Но опять же, это все в виде помощи, так как не хватает кадров, к сожалению.

Это Николаевская область, правильно?

Да, Николаевская область, все верно.

А можно ли поточнее сказать, где это?

Фермерство расположено на 2 села. Село Благодатное, до 2017 года оно было селом Комсомольское, позже было переименовано в Благодатное. И село Партизанское, оно Партизанским так и осталось. Фермерство было расположено на 2 села. Довольно-таки крупное фермерство, так как полей много. В аренде около полутора тысяч гектаров, и приватизировано около 320.

А можете попробовать мне рассказать про это фермерство? Я не очень в этом понимаю, как это вообще устроено, что именно сеется. Попробовать рассказать про эту вашу семейную ферму.

Я не являюсь, так скажем, совладельцем. Многие думают, что если родственники, то я чуть ли ни с ними считаю деньги и в каких-то космических цифрах купаюсь, нет. Я на основах сезонной помощи в сложные периоды, за какие-то просто символические платы, так как парень молодой, понятно, деньги нужны. Сами эти родственники, у них фермерство пошло давно и начиналось с малого. Они скупали разбитую технику, это было я не знаю сколько лет точно, но они этим уже занимаются десятки лет. Сейчас владелец всего фермерства муж двоюродной сестры, а начал еще его отец. Пошло с малого, долгие годы тяжелым честным трудом к этому все шло, это не было так, что какая-то компания, прямо сразу все было. Скупалась техника, ремонтировалась, начиналось с очень маленьких масштабов. Я еще помню, муж двоюродной сестры еще и подработки искал, подрабатывал на остальных фермеров в виде помощи привези-подай. А потом дальше-дальше оно пошло, и, что самое неприятное, самое обидное, что с года 2017-18 фермерство именно начало более глобально работать, приносить большую прибыль. Раскачка пошла только в 17-м году, масштабы увеличились. А до этого это было то ли в убыток, то ли в ноль, там сильно большого заработка не было. Буквально с 17-го года оно хорошо пошло, началась техника меняться, та старая частично продаваться, старые трактора, покупаться новые трактора на замену, комбайн был привезен из Штатов, John Deer. Он отработал одно лето, он приехал, отработал уборку, и на следующее лето его уже разбомбили. То есть техника только начала меняться, обновляться, только пошли обороты. И с приходом войны это все уничтожено, фермерство уничтожено без преувеличений, на процентов 95. Чтоб вы понимали, обычных рядовых среднего класса тракторов было около 15, было 3 тяжелых тракторов, 2 комбайна, спецтехника для обработки, потравки зерновых. Это недешевая довольно-таки техника, и она вся уничтожена. С горем пополам удалось собрать одну сивалку, 2 трактора в кучу слепить из всего того металлолома. Уже в куда меньших масштабах и только в направлении села Партизанского начали проводиться работы по подготовке земли – обработка, сам посев. В Партизанском стояли только украинские военные и, со слов местной власти и представителей ДСНС, в данных краях окружности села Партизанского поля не минировались. А село Благодатное, где находится вторая бригада, она же была и первая, она же и самая крупная, там стояли русские. Они стояли по Ингульский канал, как раз их по границе канал этот отрезал. Там просто кардинально другая картина, там поминировано все. Причем в таких количествах, как будто, я не знаю, совсем оно им лишнее было, потому что там без фанатизма, я даже не знаю, как это передать. Просто чтобы вы понимали, заходишь на угол поля, проходишь пару метров, и за эти пару метров тебе виднеется около 6-7 мин. Это через траву ты видишь просто, сколько их много. Они прямо в посадках – и пехотные, и танковые. В тех краях явно нескоро будут проводиться работы сельхозные.

Я хочу перейти к связи с войной, но хочется чуть-чуть понять что на этих полях сеется, что именно производится?

В нашем регионе в основном люди сеют, и непосредственно мы сеяли – это подсолнух, ячмень, пшеница,. Есть еще фермера, которые овощники, они чисто овощами занимаются.

Мы сейчас только про вас, не общая картина.

Если про нас, то у нас были только ячмень, пшеница и семечка – все. Только 3 культуры выращивалось.

А что из этого потом производится?

Сдается в порты. То есть, все шло на сдачу.

И то есть эта ферма, стала за последние 5-6 лет до полномасштабной войны уже приносящей какую-то прибыль, нормальным аграрным производством, правильно?

Да, уже и статус был довольно крупных фермеров, так как и земли набрали в аренду больше, и технику стали менять. Когда работали на старых тракторах, на старых комбайнах, это было одно, а когда уже начала обновляться техника, то уже как-то посолиднее стало.

Вот ваш фрагмент работы на посевных, на уборке – можете ли немного описать этот процесс для человека, который вообще не представляет, как это устроено?

Чтобы посеять одну из этих культур, есть много процессов. Начиная от подготовки – я не говорю только за подготовку полей. Это подготовка техники, это подготовка посевматериалов, это обработка, протравка от болячек, от вредителя, это работа в складе, сам выход в поле. Это довольно-таки тяжелая работа, и приходится тяжело работать. Например, непосредственно моя задача была, я отвечал в основном за подготовку склада – работа в складе, работа с посевматериалами. Например, были трактористы, они, логично, отвечали за эту часть, на них была подготовка техники: ремонт и все остальное. Я же подготавливал склады, находил людей, которые временно могли выйти на работу, скажем, грузчики. Выходил также в поля. Если уже, например, шла сама посевная, то это заправка посевматериалов и контроль того, как они вносились в землю. Там есть определенные алгоритмы, сколько должно вноситься какой культуры на метр земли. Это тоже все надо контролировать, проверять. В дальнейшем, когда оно подрастает – это уже протравка, надо было учиться работать с химией. Мне рассказывали, показывали как высчитывать, на гектары сколько надо вносить чего, гербициды именно. В дальнейшем уже помощь при самой уборке. Я вам скажу, что уборка – это самый тяжелый период, самый сложный для всех участников этого непростого дела. Очень жарко, очень пыльно, тяжело, работать надо начинать раньше, заканчивать позже. Особенно тяжелая работы была в складе. В складе, как правило, люди не хотели работать, потому что это без преувеличения адский труд. Когда приезжает машина, ты в закрытом ангарном помещении под металлическим профилем, высыпаешь зерно. Там пыль стоит, и ты погрузчиком электрическим перекидаешь на кучу. То есть высыпает машина, а тебе надо такой, знаете, как каскад сделать. Ты целый день с лопатой в пыли, в жаре, это все кусается, все колется, только успел откидать, приезжает следующая машина. Так ты с 7 утра до 11 ночи, до полдвенадцатого, целый день можешь просто с лопатой стоять, маслать. Месяц-полтора просто адского труда.

Я понимаю, что это помощь семье, такой, семейный условно бизнес не бизнес, как правильно его назвать. Но для вас вот эта связь с работой в поле, с землей, с зерном – она ощущалась до полномасштабной войны как какая-то ценность, что это большая часть украинской культуры?

Насчет культуры это уже, более глобально, наверное, отвечу с того, как для моей семьи. Для моей семьи это ощущалось тем, что это был такой себе бонус в виде заработка дополнительного. Я это не рассматривал как на постоянной основе работу. За то, что я отработал, помог, был весь сезон с ними, могут дать, например, тонну-две зерна, пшеницы, ячменя – на выбор. Могут дать, образно, 500 килограммов семечки для того, чтобы перебить на масло. Это было приятно, так как моя мама проживает в селе и держала хозяйство. То есть не надо покупать зерно, ты просто его получал. Это было для моей семьи в первую очередь таким приятным бонусом. Считая более глобально, говоря более глобально, то, естественно, каждый такой фермер, каждое предприятие нашей вот страны, оно делает хорошее большое дело не только для Украины. Как известно, у нас еще очень хорошо работает экспорт. Каждый, я считаю, даже самый маленький фермер, собрав даже 30 тонн зерна – сколько с него можно накормить людей. Я считаю, это в любом случае большое вложение для Украины и для остальных стран, куда оно вывозилось.

Вот началась полномасштабная война, это было до незадолго посевной. Что вообще происходило с полями, что происходило в вашей области, можете ли вы рассказать подробнее?

Это уже будет, наверное, более интересный разговор, потому как война нас застала в момент вноски удобрений в озимые. Мы кормились, вышли в поле, вносили удобрения. Мы буквально отработали 2 дня. Война началась 24 марта…

Февраля.

Ой да, извиняюсь, февраля. 23 мы были в поле, 21 у нас пробный день был. Мы начали работать 22-23 февраля, 24 началась война. Мы в шоке все были, у нас Херсон не так чтобы далеко. К нам Херсон, даже ближе, наверное, чем Николаев, если полями. И у нас было слышно вот эти канонады артиллерийские. Мы были в шоке, мы не знали, что делать, и давай звонить друг другу: что мы, как, куда, что вообще происходит, и выходим ли мы на работу? Естественно, был вопрос, выходим ли мы в поле. Нам надо было продолжать кормить озимы, сестры муж говорит, что нет, конечно, сидим все дома. Он более молодой, знаете, а его отец старовер. Он звонит, говорит: нечего в это верить, это все вранье, выходим в поля, не надо страдать, не будем ругаться. И он нас звал в поля, он всем звонил, он чуть ли не за уши тащил нас в поля всех. Говорил, что все нормально будет, он не верил, что это война. И он вышел в поле, еще один мужик с ним вышел в поле, тракторист. Они вдвоем пару дней покатались, пока не увидели, что летают эти все самолеты, вертолеты. У нас первые прям дни не было колонн. Они первые 2-3 дня поработали и остались дома, понимая, что действительно происходит что-то страшное. Им знакомые из-под Херсона начали звонить, что действительно вот такое вот происходит, говорить, они с телевизора в это не верили. Пока лично знакомые не позвонили этому деду, он не верил в это. Первые дни он нас туда тащил. Дальше началось похуже. Уже начали колонны проходить возле нашего села. И колонны были космических размеров – это были колонны которые пытались взять город Николаев. Они все проходили возле нашего села, по нашей трассе снигиревской, получается, маршрут у них был Херсон — Снигиревка, по снигиревской трассе они шли на Николаев. Таким образом началась у нас война.

А вы, получается, сами живете в Снигиревке, правильно?

Нет-нет, я вообще снимал в городе Николаев квартиру. Мама жила в селе Благодатное. Я бывал там часто, мог помогать родственникам, или бывало такое, что временно жить у мамы в селе. Я вообще родом с Благодатного.

Вот стало понятно, что обстрелы уже близко, уже начались довольно мощные обстрелы Николаева, Херсон в оккупации. Как фермерство принимало решение что делать дальше, с учетом того, что нужно же чем-то кормиться, нужно же продолжать что-то делать?

До момента, пока боевые действия не начались в наших краях, мы еще жили надеждой, что надо переждать. Мы надеялись, что надо переждать. Когда уже начались боевые действия в наших краях, когда пошли первые бои за Николаев, то первые разбитые русские бродили по нашим полям, по нашим посадкам. Мы понимали, что, видимо, это надолго и ничем хорошим не закончится. Их было очень много, если посмотреть по карте окружность Снигиревки, они шли со Снигиревки в сторону Николаева. Вблизи нас находились села Новопетровка, Куйбышевка, Васильки, Максимовка, Батутино, туда все дальше вниз – они уже были в оккупации. А чтобы вы понимали, по расстоянию Васильки от нашего села находились полями, наверное, километра 4, Куйбышевка — километров 6, Новопетровка — километров 8. Уже было опасно, уже было страшно. Но самое плохое началось 18 марта, когда русские установили блокпост на Ингульском канале. Этот мост соединял 2 села: Партизанское и Благодатное.

То есть там, где у вас как раз…

Да, между нами, как раз два фермерства они отрезали установив блокпост. Что самое обидное, не принимались решения по тому, как надо спасать фермерство, как надо спасать технику, так как люди изначально думали что, куда? Николаев хотят взять, Николаев первым бомбили, под Николаевом шли бои. Мы даже думали, что нам повезло в какой-то момент, мы думали, что скорее всего нас и не тронет война, потому как первые русские проходили мимо. Просто мимо. Много людей, имея родственников в селе и Партизанское, и Благодатное, всеми путями возможными приезжали с Николаева, дабы пережить войну. Это оказалось фатальной ошибкой, так как был установлен блокпост, после чего свой контроль, свои правила с выпуском, впуском. Дальше было еще хуже. Я даже не знаю, как этот момент мягко назвать, но…

Можно не мягко.

Многие скрывают тот факт, что в нашем селе стояли военные. И недавно было их интервью, этой бригады, не буду называть бригаду, мне кажется, лучше не надо. Они всячески заявляют о том, что они в селе самом не стояли. Они все как один говорят, что они стояли на окраине села, дабы село не было уничтожено.

В смысле это русские говорят?

Не-не, это наши военные. Вы дальше будете понимать, в чем была проблема. Напомню, что в соседних селах, во всех окружностях стояли русские. А теперь смотрите, в чем тонкость. В наше село становятся наши военные. Я думаю, несложно догадаться, что начинают обстреливать наших военных, которые в нашем селе. Собственно, и само село. Мы просили их не вставать в самом селе, мы просили их встать где-то, где старые фермы есть разваленные, старые курятники, там много бетонных ям, много бетонных плит, там можно нормально окопаться. Но они встали в само село, к сожалению. К большому сожалению. После чего начались прилеты по селу. Когда русские увидели, что в нашем селе есть военные, они начали стрелять по военным. Собственно, и по нас тоже. А село небольшое, численность населения около 500 человек, оно очень маленькое. Представьте, его пару раз накрыть — это уже, грубо говоря, уничтожить. Напомню тот момент, что много людей с самого города поприезжало. И у нас стало намного-намного больше стало людей. В основном попривозили в село женщин, детей – у нас в каждом подвале сидело по 11, по 15 человек, из них в среднем 5-6 были дети. И село начали крыть, начали крыть сильно. Эвакуации никакой не было. Кстати, это тоже очень болезненная тема для местных жителей, потому как на официальных каналах новостных, говорили когда за наше село, говорили, что село было эвакуировано. А на самом деле нет. Люди выходили своими силами. В селе, чтоб вы понимали, настолько было тяжело, что мы даже по соседним улицам не знали, что у кого есть, кто жив, кто не жив – там не просто были обстрелы, там велись именно уличные бои, ближние бои, ближние контакты. Просто сидя в укрытиях ты мог наблюдать такую картину, как через палисадник, через огород, пролетает танк, как Уралы ездили по улицам искали военных. Картины были такие, что просто ужас. Валялись разорванные военные, местные жители тоже, около 6 человек было убито. И они все были разорваны от снарядов, их хоронили просто как получалось – под яблоней, под грушей. И никто не владел информацией, связи не было вообще, даже смску нельзя было отправить. Я пытался связаться со знакомым в Николаеве, узнать, какая у них ситуация, что вообще делать, куда дальше. Первые военные наши, которые зашли в село, сказали: « Вы не переживайте, ми тут на декілька днів, і підемо їх далі вибивати». Но, к сожалению, эти на декілька днів затянулось с 21 Марта по 10 ноября. Это без преувеличения линия фронта была. Получилось как, подорвали мост на Ингульском канале, они уже даже в Партизанское зайти не могут. Они держали тут – это Новопетровка, Куйбышевка, Васильки, из нашего села они выбили военных. Потом военные опять вернулись. И оно несколько раз менялось, то русские, то украинские военные, то серая зона. В итоге оно по 10 ноября было в оккупации. И представьте себе, что произошло с селом. Возвращаемся к теме фермерства, что с фермерством произошло, когда его обстреливали и одни, и другие.

Я, к счастью или к сожалению, не могу представить, что произошло с селом, с полями. Можете ли вы попробовать мне описать, как это все выглядело? Эти ежедневные обстрелы, оккупация – что вообще происходило, как это было, как вы выживали?

Очевидно, это было трудно, это было тяжело. Знаете, некоторые знакомые, когда пытаются более подробно узнать, как это было, я говорю: я вам хочу в первую очередь объяснить состояние человека, который там находился. Это такое состояние, когда ты вот-вот потеряешь сознание, у тебя такая картинка тормозит, ты не соображаешь, что происходит. Это такое состояние, как будто ты в состоянии шока и вот-вот потеряешь сознание. И ты так жил неделями. Тебе не верилось, что это происходило, это твои родные края: бомбежки, перестрелки, бегают по улицам одни, вторые, подвалов людей вытягивают. То одни, то вторые ходят ищут друг друга по подвалам. Завозов гуманитарки не было с самого начала: как началась война, к нам никто ничего не возил. Люди жили на запасах, медицины никакой нету. У меня еще сосед с тремя детьми, они относительно недавно переехали, у них еще никаких запасов не было. Надо было помогать этим детям, потому как семья большая, надо было делиться продуктами. Мы уже думали, что нам просто не выжить. Уже были случаи, ты просто просыпаешься, ну относительно просыпаешься, это я так сказал. Наступает утро, светает, и ты хоть где-то можешь пробежаться, посмотреть, где что, по соседям хотя бы. Я бежал сразу к этому, Миша его зовут, сразу бежал к нему, спрашивал: «Вы целы, вы живы, как вы?», — потому что уже были случаи, когда пробивались даже подвалы. Ты между домами видишь: там дом горит, там дом горит, там уже нету дома, там уже нету дома, по соседству, через дом, через улицу видно, что там горит. Спокойно нельзя было уже по улицам передвигаться, по огороду, потому что оно простреливалось. Это открытые участки, они простреливались. Я как сейчас помню, я рассоединил забор между нашими территориями, чтобы передвигаться через палисадник. Так хотя бы было, скажем, более безопасно, так как стены дома, сарая, всяких пристроек были таким укрытием. Хотя бы в одну сторону можно было спокойненько пробежать. Плюс еще было очень тяжело, что у мамы была корова. Там бомбит, стреляет, как бы ни было, надо было идти подоить и напоить. Я как сейчас помню, ты с этими ведрами бегаешь, страшно, страшно. Над селом летало. Света нету, связи нету, никаких вообще благ цивилизации нету, но самым страшным было полное отсутствие связи. Мы даже не знали, что происходило в соседних селах уже. Когда, стало очень тяжело, мы задумались о том, что надо село покидать, потому как речи об эвакуации не было. Никто не звонил, никто не приезжал. Новостей тоже мы не смотрели. На радио не говорили про такое маленькое село, как Благодатное. Там говорили о более глобальных, про Мариуполь. Кому надо это Благодатное? Мы не знали вообще что вокруг, как нам лучше, куда нам лучше. Были уже убитые среди местного населения. Село было накрыто самоходной установкой ТОС-1 «Солнцепек», и мужика прибило. Этот мужик, кстати, долгое время работал у нас на фермерстве, но года 2 до войны он уволился, пошел работать в МиколаївВодоканал. И его прибило «Солнцепеком», он жил, кстати, по левую сторону от нашей бригады, был нашим соседом за забором. Прилетело между сараев, его порвало на части. Нашли от него останки – это буквально руку, голову, еще какие-то части. И его похоронили местные прям в той яме от снаряда, который его порвал. Временем позже в этом же Партизанском, оно же соседнее, будучи работником фермерства нашего, трактористом, остался один мужик, Партизанским людям было проще покинуть село, потому как у них была под рукой трасса, и как-то туда соскакивали, как-то там что-то делалось. В случае с нами все было отрезано. Партизанское в основном все покинули, опять же, смотря где. Этот мужчина, который у нас работал трактористом, он не захотел покидать село из-за хозяйства. Говорит: «Ну куда я оставлю свиней, куда я оставлю коров?», — жена, дочка уехали, а он остался. В один прекрасный день был прилет, прилетело недалеко от него во двор. Ему оторвало ноги, посекло все тело, его военные взялись везти в больницу и не довезли, он просто истек кровью. У нас в фермерстве самая большая потеря — это вот эти 2 человека. 2 человека погибло именно в нашем фермерстве. У остальных фермерств никто не погиб, у овощников, ни у других, кто зерновыми занимался, они благополучно вышли, и никто у них не погиб.

Естественно, пока шли бои и пока ваше село было на линии фронта, никакими полями вы не занимались.

Естественно, нет. У нас, как вы уже поняли по разговору, по рассказу, было настолько сильно тяжело, что просто на улицу выйти нельзя было. Как я уже сказал, мы даже не знали, что делается на соседней улице. У меня тетка жила на соседней улице, и я не знал, что с ней, они не знали, что со мной, связи между нами вообще никакой не было. Мы только общались между соседями, помогали одним, вторым соседям. Одним помогали едой, вторым помогали дровами. Меня мама научила, что надо быть запасливым. Мама запасливая, я запасливый, и этими запасами стали делиться.

А я правильно поняла, поправьте меня, если нет, что сначала оккупация была в том селе, в котором у вас второе хозяйство, а потом…

Нет-нет, там не было вообще русских. Русские, когда они пытались взять Николаев, они проходили трассой мимо этого Партизанского, потому что Партизанское прям прилежит к трассе. Единственное, они первые разы останавливались прямо в Партизанском попросить воды, поесть. Ихний, скажем, старший офицерский состав ходил, позволял поесть у людей. Обычные солдаты сидели на технике, а кто покруче, ходили питаться в село. Люди, естественно, не отказывали, так как боялись…

Что их убьют, естественно.

Да. Один человек снимал на телефон, как ехала колонна, дед. Ну как дед, такой мужичок в возрасте, снимал, как ехала колонна, и эти начали по нему стрелять с автоматов, в него попало. Говорят, вроде бы рикошетом попало, но сам факт, что попало. С того дня у того мужика кличка “блогер”. Да, немного юмора. Но вообще село Партизанское русских увидело только когда они проезжали транзитом. Наше полноценно хлебнуло горя. Некоторые люди больше видели русских, некоторые меньше, все зависело от того, насколько были любопытными люди. Кто ходил по улицам, несмотря на все опасности, те видели больше, кто ходил в рамках соседей видели, естественно, меньше. Некоторые люди рассказывали, как у русских ходили сигареты просить, некоторые рассказывали, как случайно их встречали, и деваться некуда было – разные случаи, разные рассказы. У нас была очень тяжелая ночь, после которой мы село покинули, оно тогда было хорошо побито, это ночь с 27 на 28 марта. Русские полностью выбили наших военных с села, был тяжелый бой, целый день шли ближние бои, обстрелы со всех сторон, мы даже не понимали кто уже в селе, мы не понимали, под чьим оно контролем. Целый день без перестанку то работали минометы, то посерьезней что-то, наверное, ствольная артиллерия, то обстреливали танками, то подъезжали БМПхи, пытались брать село на штурм. Опять же, это с рассказов людей, потому как лично не увидеть все, что с четырех сторон происходило. Это по сводкам людей, по рассказам местных, тот то увидел рассказал, тот то увидел. Весь день шли бои, ночью залетает машина, Урал, полный русских военных, и они начали проверять подвалы. По рассказу теткиного мужа, дом покойной мамы его по соседству, он за ним следит, и туда спрятались военные, наши военные, они забежали в подвал. И он говорит: «Я за этим наблюдаю, уже начало только темнеть, и Урал русских подлетает прямо к этому двору как по наводке». Я понимаю, что скорее всего не по наводке, а видимо дроны, у нас такая война сейчас, прям четко увидели, куда забежали, и четко туда подъехали. И говорит: «Я увидел, как дальше военные наши перебежками через огороды ушли в другое направление, покинули этот дом. Я дальше наблюдаю, выглядываю, те русские заходят во двор к этому подвалу и начали перекрикиваться с кем-то, видимо, кто-то с наших военных все-таки остался. Видимо, раненый, видимо, его не смогли забрать или не захотел бежать. В общем, они его закидали гранатами, видимо, его там не убило, там были тюки с сеном расстелены, загорелось все, и тот парень кричал, русские стояли сверху, не пускали, не давали ему выйти, тот живьем сгорел». На следующий день дядька пошел туда, это мне он позже рассказывал, говорит, что видел остатки. Я, когда можно было в село вернуться, 21 ноября сам сходил в тот подвал, и нашел сгоревший шлем. То есть, видимо действительно такая ситуация была. Они когда вот это вот творили с этим парнем, они стали соседние дома проверять. Тетка, не имея у себя подвала, жила у соседки через дорогу. У нее был более мощный подвал, чем в том доме, за которым они смотрели. Там их было 11 человек. Эти русские зашли во двор, открывают двери подвала и кричат: «Есть кто?», — люди им давай: «Ми мірні, не стреляй!». У нас, кстати, говор местного населения суржик – это смесь русского и украинского. « Не стреляйте, тут местные, не стреляйте». Они говорят: «Точно военных нету?», — « Да точно, тут местные», — « Ну, ловите гранату». И они бросают туда, в подвал, все начинают пищать, кричать, там и дети были. Как оказалось, это камень был, то есть, просто испугать людей. Говорит: «Так, выходи по одному». Это уже со слов моей тетки, она говорит: «Мы начали по одному выходить, сразу мужчин в сторону. Там около пяти мужчин было. Они их сразу в сторону, начали спрашивать документы: «Показывайте, кто, что, рассказывайте. Кто здесь стоял?», — тишина. Он: «Я еще раз спрашиваю, кто здесь стоял, какие войска?». Один ответил, говорит, ЗСУ. Тот его автоматом ударил, говорит: «Это националисты, какие ЗСУ?». Зашли в подвал, начали заглядывать, все поднимать, переворачивать, по домам ходить просматривать». Вообще в эту ночь много было таких рассказов, когда русские заходили в подвалы, в дома.

А к вам?

К нам они в ту ночь, слава богу, не зашли, бегали через двор уже по ночи, кто не знаю, потому как кто пробежал – непонятно русский или украинец. В подвал, слава богу, никто не зашел, нас никто не проверил, мы вдвоем с мамой. У меня одна семья – только я и мама, у меня нет ни отца, ни отчима, ни родных ни сестры, ни брата, все только двоюродные, троюродные. Мы вдвоем в этом подвале отсидели эту ночь. На следующий день я вставлял окна в доме, повылетали на веранде окна. Я вставляю окна, бежал мужик по улице и говорит: «А вы что, не эвакуируетесь?», — я говорю: «А что, эвакуируют?», — говорит: «Да уже полсела людей ушло». Село покидают, уже много убитых, село частично уничтожено. Я говорю: «А куда идти?», — он говорит: «Не знаю, мы будем пробовать в соседнее Партизанское». Я говорю: «Капец». Я бегу к этому Мишке, говорю: «Собирай детей, покидаем село». Он говорит: «И куда?», — я говорю: «Будем пробовать в Партизанское, может, там лучше, может, спокойнее, там будет видно. Может, отсидим там неделю-две». Военные сразу сказали, что они здесь на пару дней. Думаю, может, действительно какой-то план есть. И мы собрались, мама побежала на соседнюю улицу к своей сестре, мол, давай уходить. Они не захотели, она вернулась назад. Говорит: «Они не захотели», — я говорю: «Ну, что делать, уходим». Собак поотпускали, котов хотел забрать, из-за котов не хотел уходить. Я задержался, их начал искать, мама начала нервничать. Она меня не стала ждать, взяла и ушла. Честно, котов очень жалко. 4 кота было, я без них не хотел уходить. Так как это не квартира, а частные дома, коты ходят по улице. Тем более после того, как стало прилетать по домам, все позакрывалось, и в доме никто не сидел. Это было опасно.

А вы их нашли?

В итоге пришлось покинуть село. Знаете, я первый раз специально поехал в село только с целью, чтобы поехать [и узнать] есть ли коты, живы ли они. Я на тот момент находился в Киеве. Я поездом приехал в Николаев, договорился с соседом, и мы с соседом поехали. Все, что я вез с Киева — это переноску для котов и корм кошачий. Честно сказать, это потом стало таким, я даже не знаю, как это правильно назвать, не маразмом, но мои родственники, мое окружение это видели каким-то маразмом, потому что я всеми правдами и неправдами пытался добраться до села, и каждый раз я брал с собой переноску и корм. Я всегда дома оставлял корм, всегда открывал в подвале пару мешков. В полуразрушенном доме я на столе тоже оставлял раскрытый корм. Каждый раз я приезжал, и не было, не было, не было, не было, я всегда ездил и верил. Родственники сильно были против, потому что, представьте, когда в селе были одни, вторые, сколько там сюрпризов. Там и растяжки встречались, я лично видел. У меня много, взять даже мой Тик-ток, видосов, где я снимал все происходящее, уже после боевых действий: то, что я находил, то, что я видел там, свой дом непосредственно. В итоге мне с 25 поездок удалось найти троих, еще одну кошку не могу найти. Еще самое обидное, самую любимую.

Надеюсь, что все-таки найдется.

Я по выписке буду продолжать этим делом заниматься, дальше буду искать. Я в трех организациях состою не могу сказать, потому что я ни в одной из них не официально, но состою неофициально, в общем. Со всеми ними работаю, в основном это все зооволонтеры. Мне это очень круто, потому как для меня это лишняя возможность помочь своему краю, лишний раз помочь животным, и, конечно же, возможность поехать домой в надежде, что мне удастся найти четвертую кошку. Да, еще момент выхода из села был очень интересным.

Вот, я хотела как раз спросить об этом.

Да, сам момент выхода был очень таким интересным и тяжелым в то же время. Интересным – это сарказм, потому что это было максимально неорганизованно. Представьте себе, на тот момент я не снимал квартиру даже, я приехал к маме, все, что у меня было, я свез к маме. Все, что мама нажила за свою жизнь, маме 59 лет на минуточку, то есть дом, все, что было при нем, ремонты были в кухне сделаны, тоже очень тяжело и практически своими руками, потому как мне самому приходилось тащить. Мама практически не работала, тоже какие-то подработки. В основном все было на мне. Это было очень тяжело, и пришлось все покинуть. Все, что было нажито, жили плюс-минус неплохо, все это пришлось оставить. Из села мы выходили с рюкзаком, в котором были вода и документы. Я еще помогал соседским детям выходить, помог собрать этому Мише детей его. Они с Мариной самого маленького, Марина жену зовут, по очереди несли, потому как оказалось, что нам идти гораздо дальше надо. Мы попытались пойти в соседнее Партизанское, мост был разрушен, и мы знали, что мост вблизи боевых действий, в сторону Новопетровки. В принципе не очень хотелось идти в ту сторону. У нас возникла по дороге идея, что надо идти в Партизанское полями напрямую, не сворачивать в более опасную зону, как нам казалось. Мы подошли к этому Игульскому каналу, он, грубо говоря, ровно расположен между двумя селами, ровно посередине. Подойдя к этому каналу, я остался с детьми, говорю: «Надо сесть, потому что тут простреливается». Мы зашли на обочину и в кустах сели. Мишка говорит: «Я сейчас вылезу на канал, посмотрю, что там с Партизанским». Он выбежал, я говорю: «Сильно не выглядывай, потому что в стороне моста могут быть русские». Он говорит: «Да, окей, хорошо». И он так на полуприсяде посмотрел, потом один раз встал в полный рост, посмотрел, спустился, сбежал, говорит: “Туда нельзя идти, там бои”. Мы слышали, что стреляют, что прилетает, но поприлетало и по нашему селу, и по полям прилетало соседним. Ребята, которые позже нас выходили, там один парень даже осколочное ранение получил. Мы выходили абсолютно небезопасно, просто под обстрелами. Мы уже отчаялись, люди уже говорят, что, мол, какой-то мужчина сказал, что село уже покинули, что он бежал. Мы понимали, что или убьет здесь, или убьет по дороге, уже разницы никакой нет. Мы когда выходили с села, тоже везде стреляло, везде прилетало, и в это село, оказалось, идти нельзя, потому что там тоже бои. Мы не знали до последнего, что там в том селе, кто там стоит. Мы решили двигаться в противоположную сторону от села Новопетровка, по старой Снигиревской. Думаю, там Садовое село, может, ПГТ Первомайское, решили идти. Мы начали идти, идти надо было много. Я вел его двух малых, Игорь и Артур, одному 8, второму 5. А самого меньшего, он быстро устал, ему 3 годика, мальчик. Они начали его нести по очереди на руках с женой своей. Мы вот так вот выходили. Конечно же, было страшно, у многих людей была паника. Мы когда перешли мост, там такая длинная ровная дорога, по дороге увидели, что идут люди с флагом белым, мы поняли, что мы не одни выходим. Мы ускорились, дабы догнать этих людей. Мне больше всего запомнилось то, как мы шли, и насколько моя мама паниковала, насколько истерически она себя вела, насколько панической была жена этого Миши. Они кричали, они плакали. Я говорю: «Дети на вас смотрят, сейчас тоже начнут паниковать, плакать». Я как сейчас помню, я пытался это все с детьми перевести в игровую форму. Типа: давай, вот тут надо пробежаться, а тут надо присесть. Я все это пытался перевести в игру, чтобы им не так страшно было. На полпути мы встретили украинских военных, они сидели под деревьями, вот. Мы их прошли дальше, потому что мы их спросили, кто здесь стоит, нам никто ничего не ответил. И мы дальше шли, не понимая, как идти.

И в итоге вы в какое село или в какой город добрались?

В итоге мы вышли в ПГТ Первомайское. Там мы подходили к одному мосту, и за мостом в посадке стоят военные. Они далековато стояли, и мы даже не понимали, чьи военные, мы не видели знаков различия. Они были в такой нейтральной форме, то есть не русская, не украинская, мультикам какой-то или британский антипи, то ли иностранных войск, то ли… Это явно была не общевойсковая форма, и мы не могли понять, какие это военные. Они нам машут, кричат: «Давайте быстрее! Быстрее!». Надо мост перебежать, мы не понимали зачем, почему. Бежали и старики, и кто мог и не мог, все этот мост перебегали. Мы боялись, мы честно не знали, к кому мы можем попасть, кто нам там машет. Подойдя ближе, мы увидели, по-моему, желтый скотч на них тогда был. Мы уже понимали, что наши. Опять же знаете, свои, мы слышали много случаев, когда только война началась и еще телевизор был, часто переодевались, выдавали за чужих за своих. Некоторые на украинском разговаривали, но там было много русскоговорящих. Говорят: “Вы не переживайте, вам надо туда-туда пройти, но только быстрее, в этих краях надо двигаться быстро, здесь работают снайпера”. И я понял, почему нам потом пришлось быстро бежать по мосту. Они нам объяснили, куда нам дальше двигаться, мы шли полями. Возле ставка вышли к этому ПГТ, там был первый блокпост, первый дом, там жили военные. Они нас встретили очень хорошо, очень тепло на удивление, многих это до слез довело, они начали нас кормить, предлагать хлеб. Я как сейчас помню, предлагали бутерброды, давали хлеб, кусок батона, намазанный майонезом, маленькая колбаса варенка и маленькая бутылочка воды каждому. Я говорю: «Я есть не хочу, я не голодный», — « Бери, ты в шоке, ты просто в панике, ты не понимаешь, но ты есть хочешь, бери». Кому успокоительное предлагали, все плакали, все такие расстроенные были. Некоторые военные говорили: «Боже, мы вами восхищаемся». Но мы не понимали почему, мы шли с Мишкой, и нам казалось, что это сарказм. Нам некоторые военные говорили: «Вы герои». Я это лично принял как сарказм, нам пришлось покинуть свой дом, и нам говорят: «Вы герои». Я понимаю, что это скорее всего сарказм. А потом я понял почему [они так говорили] — нам действительно сильно повезло, что мы вышли. Люди, даже военные, думали о том, как нас оттуда вытащить. Говорят, что даже были попытки подъехать Красному Кресту, но военные дальше этого поста их не пускали, говорили, что это верная смерть. Мы шли, как уже ранее сказал, постоянно шли обстрелы, мы видели через поле. Мы шли по старой Снигиревской, а параллельно нас была земляная дорога ниже. О ней говорят “Садовская дорога”, она из села Садовое шла в наше село. На этой дороге в районе старого ставка стояла техника. Мы прям видели прилеты по этой технике, как она разлетелась, как она горела. Мы под такие ужасные бои вышли из села. Нас уже в ПГТ Первомайском эти военные встретили. Кто был тяжелый, у нас там и раненые, по-моему, были, у кого-то в животе был осколок, в руке был осколок, у кого дети были очень маленькие. Я как сейчас помню, взяли детей этих соседских, забрали только детей, говорят: «Мы сейчас только детей отвозим в школу. Ориентир школа – туда давайте. Сейчас мы будем собирать и думать, как эвакуировать». Мы дальше шли пешком, мы пришли, а тех детей найти не можем. Марина плачет, я говорю: «Пожалуйста, без паники». Я с сынишкой бегал, искал, мы потом тех детей нашли. Всех собрали в кучу, начали выдавать гуманитарку. Это первая гуманитарка, которую мы получили за все время, с 28 марта. Нам дали по банке тушенки, еще какие-то привилегии. Нас там собирались вывозить, нам без очереди дали по пакету. Приехали школьные автобусы, они были прострелянные, без окон, лобовые пострелянные, боковых вообще не было, просто пусто, бока пострелянные. Вот такие приехали автобусы. Это было очень трудно, очень много было слез, все плакали, все были в шоке. Некоторые люди были даже без документов, даже документы не взяли, там такие истории, просто хана. Нас посадили в эти автобусы, места не хватало, я говорю: “Я перейду в другой, к другому селу подсяду”. Потому что они пытались наше село в одну кучу, другое село в другую. Мама у меня сидела, плакала: «Нет, будь в этом автобусе», — я говорю: «Нет, пошел в другой». Их автобус ехал первым. Наш автобус был забит нашим селом,

А почему?

а второй автобус был пустой практически. Я говорю, я пойду в другой автобус сяду. У мамы истерика, она тяжело войну эту пережила. Трудно об этом говорить, но она до сих пор немного не в себе. До сих пор она в таком состоянии, как мы с села выходили, она так и осталось. До сих пор у нее все панически, она мне пишет или звонит, пару минут не беру трубку, не отвечаю, все, она уже по родственникам звонит, что уже убило, уже прибило.

Я надеюсь, что рано или поздно это восстановится.

Да, хотелось бы в это верить, [ нужно, чтобы] это все закончилось, там, я думаю, как-то быстрее пойдет процесс восстановления, там уже не будет повода переживать. Я пересел во второй автобус, и на этот автобус припала интересная участь, не зря я туда сел. Первый автобус был полным. Тут второй автобус говорит, надо заехать, позабирать лежачих пенсионеров. Их родственники там пооставляли, побросали на соседей, на кого попало. Мы вышли, а люди все, как я сказал, в шоке, просто они никакие. С ними говорить нельзя было, бывало, начинаешь что-то спрашивать, слово-два, они в разрыв плакать начинают. Я как сейчас помню, какая-то женщина пожилая из двора выбежала, говорит: «Это к нам, это к нам», — машет. Подъезжает водитель автобуса, она говорит: “Здесь бабушка, ее надо забирать”. И просит: «Помогите», а никто не выходит. Все в шоке, все боятся, все сидят такие забитые, замкнутые. Мишка тоже со мной пересел в тот автобус, я говорю: «Мишка, давай поможем». И мы вместе вышли. Мы около 3 или 4 лежачих пенсионеров погрузили. Окна постреляны, скорее всего будет дуть, пыль, стекол нет. Я говорю: “Давайте какие-то хотя бы одеяла их позаматывать”. Я до сих пор честно в шоке с того, что я не потерялся, как те люди, я хоть что-то соображал. Это я не к тому говорю, что я молодец, а просто я действительно в шоке с того, что у меня действительно получилось как-то еще соображать и держать себя в куче. Некоторые пенсионеры совсем в панике были, не хотели уезжать. Когда мы начали ехать, сильный ветер был, дуло, с окон летели кусочки стекла мелкого, в резинках остатки стекла пооставались. Из-за тряски, из-за ветра оно летело, и на тех пенсионеров летело. Я их стал заматывать с головой буквально. Некоторые понимали почему, а некоторые истерически кричали, разматывались. Я говорю: «Я вас буду за руку держать, чтобы не боялись, просто сейчас налетит много стекла, пыли. Я вас сейчас буду за руку держать». Я помню, как эти бабушки все начали плакать, благодарить меня. За все время боевых действий, даже по сегодняшний день, есть две вещи, которые меня сбивают с колеи, и я не могу удержаться, начинаю плакать. Эта история, потому что я тогда заплакал с этими бабушками, мне их так стало жалко. То, как они плачут, обнимают, благодарят. И ситуация с тем, что я не могу найти кошку. Эти две вещи самые болезненные.

Очень надеюсь, что получится ее все-таки найти, что она просто сбежала от страха и рано или поздно вернется. Очень хотелось бы в это верить.

Еще есть вероятность, что военные забрали, потому что я потом, попавши в больницу, встретил парня, который был в нашем селе, воевал. Вот он рассказывал случаи о том, что они собак много повывозили. Я надеюсь, кошка, дай бог, жива, просто возможно в какой-то другой семье. Я себя грею, возможно успокаиваю. Насчет остальных жителей такая история, много людей не верили в то, что война, и они остались гораздо дольше, мы 28 марта покинули, а самые крайние люди сидели до середины июля. Это в основном пожилые люди, которые не верили в то, что война, или те, кто не нужен был родственникам, или те, кто плохо ходил, потому как село все в основном покидали пешком. За то время в Благодатном прибило мужика этого «Солнцепеком», я рассказал. От него нашли голову, руку. Второй случай, родственники оставили бабушку, так как бабушка не захотела уезжать, и она осталась одна. Она просто умерла то ли от голода, то ли от холода в погребе. Ее нашли военные, они ее похоронили прям возле этого подвала. Следующий случай — это военные пообещали вывезти помочь группку людей, в селе уже осталось 12-15 человек, и они их собрали в кучу, чтобы было проще их хотя бы кормить, воду носить. Благодаря военным тоже они там жились, кормились, друг другу помогали. Те, кто жил в подвале, даже рассказывали, что пельмени лепили этим военным. Те находили муку и все, что надо, и они им готовили. И как-то пообещали в один день вывезти их. И сказали, все, обстрел закончился, выходим. И тут прилет недалеко, возле того подвала, и мужику одному попало в спину, и его заносят в подвал, обстрелы, все там на куче, все на панике, и к нему говорят: «Все, давай уже выходим», — а он уже холодный. Его тоже похоронили возле подвала.

Ох! Это все очень важная история, но очень важна ваша история от первого лица, потому что это наш принцип, мы рассказываем то, через что проходит именно герой.

А, я понял, тогда еще о себе хотел бы добавить, я не знаю, видели, не видели, но я начал заниматься волонтерством, помощью людям в своих краях.

Да, видела.

Именно своим краям начал помогать. Это тоже началось неспроста, я не считал и не думал, что у меня получится так это. Началось все с того, что, как я рассказал, мы вышли только с документами. Все, что ты имел, все, что у тебя было – это то, что на тебе надето, и документы. Вот так вот мы вышли из села. У меня мама в панике, даже не захотела переодеться в чистые вещи. А имея хозяйство, она была в калошах таких, в спортивном костюме каком-нибудь грязном. Вот мы так вот покинули село. И мы, когда вывезли этих пенсионеров, нас вывезли, оказались в Красном Кресту, нас прямо туда привезли. Начинаешь спрашивать, ну честно, на тот момент они особо ничем помочь не могли. Я говорю: “Мама у меня, с сердцем проблемы, надо таблетки”. У нее сильно повышенное давление, сейчас она в таком состоянии, ее телепает, она чуть сознание не теряет. Говорят: “Извините, нету”. Я говорю: “Хорошо, что по продуктам?”. Сказали, что надо космическую очередь отстоять. “ Ладно, – говорю, – это сами решим. По сигаретам?” Мама еще курит. За сигареты вообще посмеялись. Я говорю: “По одежде?” Они говорят: “Тоже проблемно”. Была целая палатка, но непонятно какое. Я говорю: “Она в калошах стоит из сарая” – “Можете пойти посмотреть”. Мы зашли в ту палатку, а там 2 правых, 2 левых с разных пар, вообще непонятно какая одежда. Я говорю: “Да, тут действительно выбрать нечего”. Мы поехали к знакомым на квартиру. Я понял, что даже с одеждой действительно ситуация плохая, что надо помогать людям. Все кинулись помогать. на тот момент, думаю, все прекрасно помнят, как наши люди помогали друг другу, армии. Насколько у нас люди сильные, мощные, классные, взялись заниматься помощью. И мне очень сильно хотелось помочь, и в первую очередь, я был заинтересован в помощи своим родным людям, своему краю. И я решил объявить сбор хотя бы вещей. Я просто собирал вещи, ношеные, б/у-шные, женские, детские, мужские. И оно пошло. Много у меня очень друзей хороших, много знакомых хороших, даже блогеров несколько есть, довольно известных, которые тоже взялись помогать, делать репосты. Мне приезжало колоссальное количество одежды. Я нашел друга, который после работы приезжал на грузовое отделение новой почты, мы оттуда забирали одежду. Второй собрали, получилось полбусика, ага, хорошо, можно поехать раздать. Множество людей жило в основном в седьмом интернате города Николаев, мы под этим интернатом людям раздавали вещи. Кто писал, кому надо вещи – я относил на почту по размеру плюс-минус отправлял. И оно шло-шло, с конца, наверное, апреля и по сегодняшний день я этим занимаюсь, и довольно-таки неплохо. Уже такого спроса нет, потому что, грубо говоря, уже все 20 раз одеты. А с самого начала действительно даже запасных штанов, носков каких-то элементарно ни у кого не было. Люди сидели без денег, и купить тяжело было, в Николаеве пустые были АТБ. В принципе мало что работало, рынки практически не работали. Даже первое время с новой почтой тяжело было, она только начинала возвращаться к работе. Когда это начиналось, это действительно было сложно, но это приносило огромнейшее просто, моральное удовлетворение. Я был настолько доволен, что ты можешь помочь людям, и тебя благодарят, это было круто. Да, все мое волонтерство началось просто с помощи моим людям. В дальнейшем я начал ездить в свое село, я 21 ноября поехал в село, купив за собственные деньги корм, оставив его в селе. Я увидел, что очень много животных брошенных и что люди туда не собираются скорее всего возвращаться, потому как некуда возвращаться. Мне стало жалко животных. Мне знакомая посоветовала, уже будучи плюс-минус известным тем, что я помогаю людям, мне тоже люди решили помочь, и говорят: « Обратись к Куркуриной». Аня Куркурина, спортсменка известная из Николаева.

Мы выпускали с ней интервью.

Она ко мне без особого внимания, я сказал, что я в село Благодатное: «Мне сказали, что к вам можно обратиться, мне даже ваш личный номер дали, вы извините, может, так нельзя», — говорит: «Да не-не, ничего, нормально. Хорошо — приедешь». У меня просто спросили количество животных, знаете, как с обычными людьми. Ты приходишь, говоришь, что я кормлю образно 10 бездомных собак и 3 бездомных кошки. И тебе дают там 3 мешка того, 2 мешка того. Собственно, было так и со мной. Я говорю, что навскидку 4 кота, около 10 собак видел там, хочу туда чаще ездить, ищу своих, — хорошо, только обязательно видеоотчет потом в Вайбер. После первого видеоотчета они сами захотели со мной связаться. Написали, позвонили, Аня Куркурина говорит: «Можно тебе позвонить?», — написала на Инстаграм. Говорит: «Напиши свой номер». Я написал номер, она позвонила, говорит: «Мы когда увидели твои видеоотчеты, просто были шокированы, мы хотим туда поехать, у меня тут есть британцы, организация Star Special Tactical Animal Revise, и мы хотим с ним поехать». Это, говорит, такие крутые ребята. Я говорю: «Я предупреждаю, – все без преувеличения говорю, – там все в минах, все в снарядах, там куча растяжек». Она говорит: «Не переживай, они тоже не простые ребята, в курсе дела, давайте попробуем». Мы с ней договорились, после первой поездки мы с ней подружились практически. После этого она мне стала подкидывать организации, меня рекомендовать многим организациям. Часто я там даже был не как волонтер, а как такой проводник. Приезжали журналисты, приезжали всякие зооволонтеры, и я все им показывал, все им рассказывал. Для меня это было очень полезно, потому как я мог помочь опять же своему родному краю. Для меня это было максимально полезно. Бывали такие просьбы: ко мне приезжал один очень интересный парень, Дмитрий его зовут, он снимает фильм «Дівія» про вред войны на природу. И у него была такая просьба необычная, он попросил: «Мне нужны труппы, мне надо жесть». Я говорю: «Я находил труппы русских военных, но я их позакапывал, потому что нехорошо. Кто бы он ни был, русским или каким, нехорошо, чтобы он там лежал. Душе нужен покой». Возможно, это неправильно, но это моя позиция, я их показапывал. Он говорит: «Очень плохо, надо где-то еще найти». Я говорю: «Я наслышан, у нас были края, это в сторону села Новопетровка, местные эти края называют Звездочка. В районе Звездочки самые большие ихние позиции, там их очень много было. Я слышал, чуть ли не пол канала трупов, но не знаю, поубирали их или нет. Еще туда никто не ездил». Он говорит: «Туда надо поехать». Я перед этой поездкой, как сейчас помню, не спал ночь. Я сильно боялся, я ужасно боялся, потому что даже тот же бронежилет, тот же шлем против пехотной мины или еще какой-то не спасет, потому что отрывает ноги, если наступаешь. Говорю: «До моста мы можем доехать, а дальше надо идти пешком, потому что по той дороге подорвались военные». По той дороге вроде два случая было, как подорвались люди. То есть это очень опасная дорога, очень опасное направление. Но мы все же с ним поехали. Вот такие тоже бывали деньки. Я с ними ездил, с разными волонтерами. С этими британцами мы пытались найти уцелевших коров, потому как люди с соседних сел рассказывали, что еще по посадкам, по полям бродят коровы. Эти британцы тоже зооволонтеры, и они очень сильно переживали за этих животных. Они с нам ездили, переводчик тоже ездил, и мы по этим опасным краям ходили, искали животных. Но, к сожалению, мы нашли много коров, но мертвых. В том числе я нашел и нашу корову.

Ужас какой. А можете очень коротко где вы были, пока вы уехали в эвакуацию, прямо локациями вот там-то, там-то и там-то. Пока не вернулись.

После того, как село покинул?

Да-да.

Долгое время находился в Николаеве. Я всегда был в Николаеве, все выезды были из Николаева. Я во многих организациях помогал, плюс самостоятельно, как я уже сказал, вещи людям собирал из соседних сел, попутно людям, которые тоже в интернате жили, из Херсонской области. По локации я был только в Николаеве, в Киеве. Из Киева вернулся, когда стала возможность чаще ездить в село, я вернулся обратно в Николаев. В Киев мне пришлось поехать, потому это волонтерство абсолютно никаких денег не приносило, с подработками в Николаеве было совсем туго. Мне предложили вариант поехать работать в Киев. Даже несмотря на то, что я был в Киеве, я смог дистанционно заниматься сборами и отправкой вещей. Я их на Киев собирал и отправлял на интернат.

А можете рассказать, как вы решили, как вы поняли, что в село уже можно ехать?

Да нельзя было в село ехать. Я поехал на свой страх и риск. Возможно, даже нарушая…

Но село уже было деоккупировано, правильно?

Да, оно только было деоккупировано, я уже искал варианты как туда поехать. Но стоял блокпост, первых людей, которые туда ехали, возвращали. Ходили вроде как легенды, что если ты с этого села, прямо приписка с этого села, то тебя вроде бы пустят. Остальных не пускают. Но это оказалось неправдой, туда вообще никого не пускали. Первых пустили тех, которые имеют связь с погибшими в селе, у кого кто там похоронен, или же тех людей, которые там кого-то хоронили. Или военных, или своих похоронили. Только таких людей пускали, грубо говоря, на опознание или забрать тело, все, других больше не пускали. Потом мы узнали, что то ли 20, то ли…

Ноября?

20, да, ноября убрали этот блокпост, типа контроля нет. Но опять же разрешения туда ездить не было. С соседом договорились, давайте попробуем, говорит, что ездили уже, блокпоста нет, люди уже проезжают. Решили мы попробовать. Я как только смог с Киева приехал специально в Николаев. Меня встретили, и сразу же мы поехали в село. Я через пол-Украины специально приехал, чтобы поехать, в надежде забрать своих котов.

Когда вы первый раз приехали в село, вот вы говорите, что все в минах. Можете вы ли рассказать про это, что вы увидели в своем родном селе, в котором полгода почти, получается, не были?

Много сгоревшей техники на подъезде к селу, много прилетов. Просто смотришь на поля, они, я не знаю как это сказать, просто как дробью усыпаны. Настолько сильно накрыто плотно, тебе даже не верилось, что это все могли быть снаряды, потому что каждый снаряд — это деньги, и так плотно – ну зачем, такой был вопрос. То есть все обстреляно. Все, что могло сгореть, оно сгорело. На окраине села мужчина жил и работал на водоканал, контролировал уровень воды, его дом на отшибе, он 2 километра от села. Он тоже сгоревший полностью, разбомблен. И ты такой думаешь: «Блин, да как?!». По дороге встречал постоянно окопы, позиций всякие, все в позициях, все посадки, все перерыто. Валяются формы, первое время как ехали, даже много оружия валялось погоревшего, боеприпасов, машины. Я увидел на подъезде в село БМПху, БМП-1, полностью сгоревшую. Подойдя к ней, я увидел за ней много мин, противотанковых ТМ-62М. Заехал в само село, очень много валялось артиллерийский снарядов, минометных очень много, вертолетных, Грады, Ураганы, куча ракет. Ты просто не понимаешь, что тут происходило, ты даже боишься представить, что здесь могло происходить. Стрелялось со всего, просто со всего. Ты просто смотрел под ноги, честно сказать, с первой поездки я больше запомнил то, что я видел под ногами, чем вокруг, потому что я постоянно смотрел в ноги. Я не мог рассмотреть дома, я не мог увидеть, что творилось по сторонам. Подойдя к своему дому, даже нет, подходя к соседскому, меня уже начало очень сильно телепать, прям трусить руки, прямо трусить. Думаешь, вот сейчас я увижу свой дом. Находясь в Николаеве, потом в Киеве, я постоянно следил за ситуацией, в оккупации оно или нет, когда его освободят, когда уже можно будет поехать. Каждый день начинался с того, что ты проверял Liveuamap, вот эта вот карта.

Да, знаю.

С этого начинался каждый день – с того, что ты проверял карты в надежде, что оно там уже хотя бы серая зона, уже было бы приятно, спокойнее, и ты ждал, пока она станет зеленой. Каждый день жил тем, чтобы приехать в село, каким бы оно ни было, по слухам военных там вообще ничего не осталось. Но все равно хотелось приехать, потому что ты там вырос. Я действительно вырос в этом селе, в этом доме, это еще моих бабушки с дедушкой дом. Подойдя к соседскому, меня начало очень сильно телепать. Я понял, что надо снять какое-то видео: и посмотреть людям интересно, и маме показать, и для себя чисто, что я там могу увидеть. Я включил экшн-камеру, подошел к дому. И честно сказать, я не помню, что вообще я там видел, насколько это было шоковое состояние. Я, помогая другим организациям, ездил по другим селам, я видел много человеческого горя. Но когда я увидел именно свой дом, когда я увидел свое родное, честно, я вам не могу то состояние передать, и не дай бог вам узнать это состояние. Я действительно не помню, что я видел. Благодаря экшн-камере я хотя бы приехал и успокоившись сел смотреть видео. Я много чего нового увидел. Я приехал, смотрю, забирать нечего, все сгоревшее. Дом частично разрушен, но он не подлежит восстановлению – кухня, гаражи, сараи, у нас их 3, все сгоревшие полностью, просто обваленные стены, даже потолков нет. Гараж сгоревший, все сгоревшее, в дом зашел – все перерыто, все завалено, потолки попадали, частично стен нет. И вот пришел – что тут делать вообще? Оставил корм, все, просто ушел. А приехал домой, посмотрел, думаешь: «О, как я это не увидел? Как я это не увидел?» После этого начал ездить. Честно сказать, я очень сильно благодарен Ане Куркуриной, и очень благодарен фонду «Друзі поруч» и больше всего нашему селу, нашим животным, помогает проект «Соняшник», это американцы. Я благодаря Куркуриной Анне с ними всеми познакомился. Благодаря им возможно сюда поехать, потому что туда, не имея личного транспорта, поехать практически невозможно. Туда никто не хочет ехать, потому что там периодически люди подрываются. У нас уже, в нашем крае, это случай девятый, наверное, как люди подрываются. На легковых машинах люди не выживают, это максимально опасно. Были случаи, пару раз я нанимал, но это очень дорого для меня – 1000 гривен заплатить, чтобы тебя свозили на пару часов, ждать там тебя никто не будет целый день. Чтоб тебя свозили в те края на пару часов, ты заплатишь 1000 гривен. Для меня работа с этими зооволонтерами была возможностью лишний раз помочь, во-первых, животным, и поехать самому туда по своим интересам к себе домой, к своим животным. За все время удалось очень много спасти жизней, я имею в виду, животных – коты, собаки. Новоприведенных мы даже не спрашивали, вывозили. А взрослых мы фотографировали и выкладывали в местную группу – чьи? Люди говорили: «О, мое, привези», — привозили. Если «О, это мой Мухтар, но я его забирать не собираюсь, можете кормить», то перезваниваю, говорю: «Тетя Люда, можно его забрать? Его хотят британцы забрать». Говорит, да, пожалуйста. Таким образом вывозили оттуда животных.

А можете ли вы рассказать, как начался процесс возвращения фермы после таких невероятных разрушений? Как вообще фермерство начало возвращаться в Николаевскую область? Н: В Николаевской области в некоторых селах было гораздо проще, некоторые фермерства практически не пострадали. Например, плюс-минус взять село вглубь оккупации, они целее. Плюс-минус взять село дальше под нашим контролем, то они целее. А вот нашему максимально не повезло, просто линия фронта, и из-за этого оно максимально пострадало. В Благодатном, именно в нашем фермерстве, началась посевная зимы, когда начали ездить в Благодатное и пытаться хоть что-то спасти, хоть что-то вывести. А вы ездили?

Да, я тоже ездил с ними, помогал там.

А можете рассказать как вы в первый раз поехали в поле работать?

В поле я работать первый раз пошел, не поехал, и то в селе Партизанское. Когда уже плюс-минус чуть подтянули технику, с горем пополам собрали эти пару тракторов, то долгое время ждали приезда на заявку саперов. То есть хотели, чтобы прошли саперы поля.

А сколько ждали?

2,5 месяца как была подана заявка, а результатов никаких. А фермера, там же не одни мы, не одни мои родственники. Все начали стучать во все возможные двери, и было принято решение, что саперы обходят только дороги, инфраструктуру, больше они, к сожалению, не могут. Полей много, на поле может быть три снаряда, их тоже можно понять. А там 100 гектар поле, им надо то поле обходить неделю ради тех трех снарядов. Было принято решение местными властями, представителями ДСНС, что якобы края села Партизанского не минировались, так как стояли только наши военные. Здесь только могут быть ракеты, точнее даже остатки от ракет торчащие, в основном это артиллерийские снаряды. То есть поля решили обходить самостоятельно. Говорят: «Вы сами на свою ответственность, на свой страх и риск обходите поля. Находите, например, снаряд. Вы его фотографируете на телефон, ставите флажок с яркой ленточкой и отправляете геолокацию». Дают контакты, это отправлялось саперам, непосредственно кому-то из саперов. У моего родственника у этого мужа сестры, был контакт сапера. Я сначала скидывал мужу сестры – я обхожу поля, нахожу, фотографирую, он пересылает. Чтобы вы понимали, те поля, которые близко к селу, там было просто нереальное количество снарядов и ракет. Я обошел, 2 ближайших поля возле села, например, я нашел 36 снарядов и ракет в том числе.

Это за 1 день?

Нет, это, наверное, за дня 3. За дня 3 я их обошел, потому что надо ходить плотно, чтобы лучше видеть, бывает так, что может совсем немного выглядывать. Это все фотографировалось, отправлялась геолокация, все, было пройдено уже поле-два. И уже Саша, муж сестры, отправлял этому саперу заявку. Пишет кто он, название фермерства, краткое описание, эти снаряды, их фотографии, геолокации. На основе этого уже делалась заявка. Но приезжают действительно правда быстро по заявке, тут ничего не скажешь. День-два, приезжают и забирают их. Была беседа с саперами, они попросили мины и неразорванные кассеты ни в коем случае не трогать. Все остальное в принципе безопасно, мин здесь нету, говорят, никто еще в соседних фермерствах ни разу не находил, мы ни разу не находили. В итоге я на дороге на окраине села Партизанское на танковой мине все-таки подорвался.

Сейчас мы к этому перейдем, я хочу чуть-чуть поподробнее узнать про само возвращение. Помните ли вы как вы с вашими родственниками вообще принимали решение, что, несмотря на количество разрушений, на ущербы, на вероятность мины, все-таки посевную нужно проводить?

Думаю, несложно догадаться, что родственники явно более заинтересованы в этом, чем я. И есть мама, которая сильно переживает, как я объяснил, переживает настолько сильно, что 5 минут трубку не брать, уже все, хана. Естественно, она не отпустила бы меня в поле. Все остальные мои родственники были крайне против этого, на тот момент все были против, и я отказал. Первый раз, когда мне предложили, что «Димыч, надо обходить поля», я отказал. В итоге мы из-за этого поругались и какое-то время не общались. В итоге, когда была идея с геолокациями, с точками, мы пообщались: «Все нормально, все более-менее безопасно. Мы пару дней уже сами поля обходим, там только снаряды, их хорошо видно». У меня даже есть видео, я даже не знаю, стоит ли вам это рассказывать, но саперы мне рассказали, я с ними один день поработал. Они сказали, что нельзя трогать только мины и кассеты неразорванные. Говорит, что снаряды, их может быть три штуки, например, артиллерийских, их можно спокойно выносить с поля. Выносите где-то аккуратненько в посадку, где-то их кучкуете, фото, метка, геолокация, все отправляете, и мы спокойненько приезжаем и забираем. Чтобы не было, как в первый день они приехали, и мы по всему полю ездили снаряды собирали. Их можно спокойно сносить в кучу или вообще выносить с поля, единственное, осторожно с взрывателем. Взрыватель, по нему и то надо очень хорошо ударить, чтобы оно сдетонировало. То есть, спокойненько на руках можно их выносить. У меня даже есть видео на экшн-камере, как я выносил артиллерийские снаряды, вот эту Нону с полей. Они сказали, что да, с этим можно работать. Очень много ракет от Ураганов, говорит, у нас машине не позволяет их вытягивать. Говорит, у вас есть трактор, вам будет легче, они объяснили, как эти ракеты вытягивать – по направлению, как он вошла в землю, так же и вытягивать по направлению в противоположную сторону, ни в коем случае не на изгиб. Вам трактором будет легче, я с ними один день поработал, я видел как они это делают. Они элементарно подходят, просто берут в руки снаряд, подносят к машине, взрыватель скручивают, смотрят насколько он поврежден. В моем случае они посоветовали просто взрыватель не трогать, просто выносить на край поля, типа это вполне безопасно. Ракеты эти торчащие, Ураганы, хвостовики они точно так же пытаются тросом дергать, вытягивать. Я говорю: «А как вы определяете, взорвана она или нет?». Он говорит, что, в основном видно, если она пустая, видно, как это у них называется, не моторную часть, а двигатель именно. Там, где двигатель, оно выгорает и становится пустым. Лучше всего, увидеть это, говорит, чаще всего мы просто вытягиваем. Если она сильно длинная, значит, она неразорванная частично может быть, ее трогать нельзя. Говорит, вы ее не трогайте, если такая. Таким был опыт работы с саперами. Ракеты мы самостоятельно трактором ездили вытягивали. Если это интервью прочитает любой другой фермер с нашего направления, я его этой историей абсолютно не удивлю, многие фермера и металлоискатели покупали, ходили по тем полям, и также ракеты эти самостоятельно вытягивали, у каждого фермера их столько, десяток как минимум этих хвостовиков от Урагана. Все фермера в наших краях прошли через это. Даже с Херсонского направления, я когда обходил поля, остановилась машина, и ко мне подходит прямо на поле мужик. Говорит: «Я из-под Херсона», — тра-ля-ля, с какого-то там села. Говорит: «Тоже так же обходим поля. Как вы решаете, вот снаряды…», — я ему рассказал, что такая договоренность с местным ОТГ, с местными властями, с представителями ДСНС, и к такому пришли выводу. У них такая же практически история, говорит: «Мы просто подавали заявку, на то, чтобы проходили поля, это было бесполезно». В итоге самостоятельно фермера обходят поля.

Один ли вы проходили поля или вас было несколько сотрудников вашей фермы?

Нет, сам. Первые два дня без меня обходили, проходил Саша с одним работником, он у него официально работает. Они вдвоем ходили. Обошли, он мне рассказал ситуацию, говорит, что все хорошо видно, просто визуально нашел, фотографируешь и кидаешь. Он мне рассказал, как это делается, он мне предложил опять поехать. Родственникам помочь хочется, и какую-то копейку можно заработать, потому что туговато сейчас с работой в Николаеве. А я заинтересован быть в Николаеве, чтобы как можно чаще и больше ездить в село. С Киева не накатаешь. Я согласился, ходил я сам поля, я немножко изучил это все дело, изучил как что более-менее выглядит, чем оно опасно. Я не такой уж глупый парень, чтобы абсолютно не зная всей этой кухни начать ходить по полям, тем более после работы с саперами еще это и на руках носить. Такое поверхностное понятие, скажем так, я себе приобрел, буду так это называть. И ходил по полям. В полях, я честно вам скажу, я был гораздо спокойнее и увереннее, потому что я точно ездил и по волонтерским целям по опасным краям, и в свое село я ездил точно также, края очень опасные. Но пешком я был в себе очень уверен, потому что я очень осторожный парень, если что-то даже я подымал, я подымал это дистанционно с помощью канатки, например, и саперской кошки. А сесть в технику — у меня было плохое предчувствие, потому что будучи в технике, я был абсолютно не уверен.

А можете рассказать, как вы чуть-чуть изучили, как что выглядит, как вы это делали? Вот тогда с сапером или как-то самостоятельно…

Не, самостоятельно, самостоятельно. На просторах Ютуба просто и все.

А как?

Легче это было, когда я это увидел, и у меня появился интерес, а что это было. Я видел вот такой снаряд, фотография у меня есть, и давай изучать – а чей это снаряд. Начинаешь сначала гуглить, оно тебе показывает, что это за снаряд, ты понимаешь от чего этот снаряд, начинаешь смотреть уже полный обзор, как оно работает и чем оно опасно. Вот, только таким вот образом.

Я правильно понимаю, что вы не участвовали в дискуссии о том стоит ли затевать посевную в такой период или нет? Когда ваша семья это обсуждала?

Нет-нет, меня никто не спрашивал. Я же говорю, я там не считаюсь прям каким-то, думаю, вы догадались. Я таким совсем посредственным звеном там есть.

Вот мама ваша была против, родственники многие были против, чтобы вы этим занимались. Вам самому не было страшно идти в поля, заниматься поиском мин и посевом?

Конечно, страшно было. Я вам скажу, и в село ездив, и с тем волонтерством тоже ездив, было страшно, и в поля идти было страшно. Еще было такое чувство долга, наверное. Все-таки это родственники, ты там сел, вспомнил как вы с детства все праздники [вместе отмечали]. мол, Они обращаются, такое тяжелое время, надо помогать друг другу. На второй раз, как я уже сказал, я согласился.

А можете ли вы попробовать мне словами буквально описать первый раз, когда вы вышли в поле – что вы видели вокруг себя? Я помню, вы еще в начале разговора сказали, что там прям из-под травы было видно что-то.

Это в нашем селе, в Благодатном, там мины были. Если в этом селе были бы тоже мины, никто бы посевной не занимался.

Ага, хорошо. В другом селе вы выходите в поле первый раз. Что вы вообще вокруг себя видите? Как оно изменилось с тех пор, как вы его видели еще до полномасштабного вторжения?

Ну, поля сильно не изменились. Ну, побиты, много прилетов, то есть там прям сказать, что колоссальная разница… Вертолеты валяются, танки стоят – такого нету. Села сильно побиты. Ты проходишь по селу, идешь на то поле, и ты просто в шоке, потому что Благодатное уничтожено на 100 процентов, это без преувеличения. Поверьте, ни одного целого дома, который подлежит восстановлению. Партизанское уничтожено на 80 процентов, может, даже на 85. Ты просто в шоке, когда ты в селе находишься. В поле выходишь – как будто ничего не было, если не обращать внимания на воронки, в полях какой-то конкретной разницы не чувствуется. Бывает, в некоторых посадках ты видишь блиндажи, видишь окопы, видишь разорванные бусики, разорванные какие-то машины, то это, конечно, напоминает, что была война. Сам обход первые дни пытались с металлоискателями. Саша купил два металлоискателя, но так как оно действительно видно все визуально, и, понимаете, техника, которой обрабатывалось долгое время, особенно советскими тракторами – там металлолом валяется через каждые 5 сантиметров, даже не скажу, через метр. там почва полностью в металлоломе. Там и уголки валяются, и куски тракторов, болтов. Они металлоискателем прошли буквально 100 метров, уже устали и поняли, что это бессмысленно. По ощущениям хочу сказать, что выходишь в поле, и ты идешь-идешь-идешь, идешь-идешь-идешь, и видишь снаряд лежащий, такую, блин, здоровенную болванку 18-килограммовую. И у тебя просто шок, по ощущениям как грибы собираешь. Когда ты собираешь грибы и их много – у тебя одно чувство, а когда ты ходишь-ходишь-ходишь-ходишь, образно, 3-4 часа, и ты наконец-то грибок увидел, хороший, красивый, ты типа “О! Ура!” Так же и со снарядом. Ты ходил-ходил-ходил-ходил, тут ого! Снаряд, ничего себе! Ты давай к нему, подошел, метку поставил, сфотографировал. Первые дни их вообще не выносил никто. То чувство, конечно, было необычным каким-то, когда ты находил снаряд среди поля. Бывало, можешь так ходить-ходить по полдня, ничего не увидеть. Ты уже даже забываешь, что война была, ты как будто опять на работе. Тут приходишь, снаряд лежит. Ладно, Нона, бывало находили 152-е, кабаны такие здоровенные. То, конечно, шок. Много разного валяется, куски от ПТУРов, это противотанковая управляемая ракета, то куски от других ракет типа Игла, то есть много-много чего такого валяется.

А вот тот приезд сапера, когда он помогал вам, какой-то день был, когда он вас условно учил. Это же было не запланировано, насколько я поняла? Он просто приехал ваши метки обработать или как?

Да, они приехали по заявке, совершенно верно. Они были в шоке с количества, и они говорят, что как начнем сейчас, поля действительно сильно здоровые. Там есть одно поле, которое плоскостью 100 гектар, это очень много. Даже флажки не видно с одного края в другой. И он говорят: «Я сейчас заколебаюсь по геолокации их искать, ты их ставил?». Говорю: «Да» – «Давай, будешь ездить показывать». Ездили Л-200, машинка, я так понимаю, там более начальство было. И грузовая машина СТАР, я стоял на подножке и показывал пальцем, сюда-сюда-сюда. И вот так мы подъезжали с ними, забирали снаряды. Они меня вызвали, дабы ускорить процесс сборки находок. Мы с ними разобщались, показали. Если честно, я этого даже больше боялся сразу, когда мне Саша позвонил, говорит: «Я в городе, там приехали саперы, просят, чтобы ты приехал помочь показывать, где что лежит». Я честно очень испугался. Еще самое интересное, что я этого сильно не хотел, боялся, думал, сейчас эти снаряды начнут носить, выкручивать, их там слаживать. Я этого очень боялся. Но потом приехал, посмотрел как они легко с этим обращаются.

А вы боялись чего, что они начнут разрываться?

Ну типа да, был такой страх, ты их видишь, но ты их не трогаешь – ну окей. Тебе надо только флажок поставить и фотографию с геолокацией отправить, все, ты проходишь мимо. А когда ты даже стоишь в 50 метрах и смотришь, как они их там забирают, то поначалу, там первые пару часов, картина была такая, знаете, жуткая. Страшно было чуть-чуть. Потом они нарассказывали толком, типа нормально.

Когда вы первый раз без сапера пошли именно уже выкручивать, доставать, как это было?

Я ничего не выкручивал. Они предупреждали, что выкручивать ни в коем случае не надо. Для транспортировки они выкручивают с тех снарядов, например, артиллерийских взрыватели, чтобы было более безопасно их транспортировать. А я ничего не выкручивал. Просто ты подходишь к нему, если он в траве, ты его аккуратненько разбираешь и максимально много внимания именно взрывателю, чтобы он там ни под чем не был, никак не трогаешь его и аккуратно его уносишь в сторону, ничего не крутилось. Я честно даже боялся на технику слаживать, потому что бывало такое, что очень много нести надо, и я думал, может, какой-то старенький трактор или как-то там придумать, чтобы это не на руках. Да не, думаю, спокойненько лучше, медленно, уверенно. На полях, которые ближе к селу, там было очень много. Когда начал ходить туда дальше, в те поля, то бывало так, что 2-3 снаряда за целый день можно найти. То есть там уже гораздо меньше было, там уже практически просто ходил по полям.

А страх, он куда-то делся или он остался с вами?

Он стал меньше, врать не буду, страх не пропал до конца, но он стал меньше, когда ты увидел, что здесь действительно ни одной мины не встречал. Потому что я Сашу предупредил, говорю: «Саша, если я нахожу хотя бы кусок мины…», — там, знаете, пластиковые, пехотные, я говорю, потому что я в Благодатном видел различные виды мин. И стоящие уже на боевом дежурстве, и разорванные. точнее еще на боевом дежурстве, Я говорю: «Хоть кусок корпуса нахожу, я больше тут ходить не буду, чтоб ты не обижался». Говорит: «Хорошо, договорились». За все время я ни разу не видел ни установленную, ни разорванную, вообще никакой абсолютно мины. Поэтому у меня как-то страх стал меньше, но до конца, конечно, не исчез.

Вообще вся эта ситуация с тем, что саперы так долго не едут, такие очереди на заявки – можете ли вы мне рассказать, почему так происходит?

Полей очень много, дорог гораздо меньше, вот и весь ответ. Если, например, взять, наших хотя бы фермеров, окраина села Партизанского, там, скажем, у одного фермера, я не буду даже говорить за нас конкретно, но любого другого взять –– 200-300 гектар, у того там 500 гектар, у того даже 100 гектар. То есть их обойти надо очень много времени, очень много. И как сами саперы мне объяснили, что мы можем ходить неделю и найти два снаряда. Почему бы вам не обходить, находить те снаряды, а мы быстренько приезжаем и за 20 минут отрабатываем заявку, а не неделю. Так они это объясняют.

Правильно ли я понимаю, что полей заминированных просто гигантское количество?

Именно полей скорее нет, больше посадки, наверное. Потому что у нас все подрываются в основном в посадках. Поля заминированы только скорее всего и вероятней всего в прифронтовых селах. То есть, где они не окапывались, не стояли, там они и не минировали, потому что смысла нет. Прифронтовые села – это должна быть максимальная просто осторожность, 20 раз надо подумать, прежде чем этим заниматься. Потому что я слышал, такие легенды рассказывают, что там то ли за космические деньги, то ли какие-то частные компании разминировали, но суть остается та, что даже после саперов все равно остаются подарки. Они тоже на 100 процентов не могут гарантировать, что они прошли и все, можете тут ездить сколько хотите. Собственно, даже на примере меня, по той дороге месяц ездили люди, почву выезжали мои родственники подготавливать, занимались культивацией и вообще ездили тяжелыми трактором. Действительно месяц ездили люди по этой дороге, и никто ничего. Тут я проехал, причем даже на третий раз в тот день. Я приехал на поле, привез посевмат прицеп. И поломалась сивалка. Мне пришлось отцепить прицеп и вернуться обратно. Я, считайте, утром приехал по этой дороге, назад вернулся по этой дороге, взял ремкомплект, генератор, сварку, болгарку. И на третий раз возвращаюсь с этим ремкомплектом и уже подрываюсь. Почему оно вот так вот происходит – непонятно. Но таких случаев тоже много.

А теперь можете ли вы прям поминутно, детально, подробно вспомнить тот день, когда вы ехали на тракторе и попали на мину?

Вам с самого утра или момент именно подрыва интересно?

Вообще все.

Ну, я думаю, наверное, момент с утра — это, постараюсь так…

Все, что касается именно работы в поле. Понятно, что вы там завтракали, все дела. Но как вы вышли в поле, может быть, какие у вас были предчувствия, воспоминания, в общем, все, что касается именно работы в поле в этот день.

Еще интересный момент, кстати, я его не сказал: я, живя с подружкой, мы напополам снимаем жилье, я сколько ездил, я никогда так не делал. В этот раз я так сделал. Я ей сказал, где у меня лежат деньги, где у меня какие ценные вещи. Она в шоке была, говорит: «Ты так никогда не делал». С этого началась моя поездка туда.

А почему вы решили в этот раз так сделать?

Не знаю, честно, даже не могу объяснить. Он мне тоже говорит: «Зачем ты это делаешь? Почему, ты так никогда не делал», я говорю: «Я просто собираю на телефон», — это так я ей объяснил. На самом деле, не так это было. Мне просто захотелось, потому что и сумма действительно была значительной, говорю: «Ну, собираю на телефон, на всякий случай, мало ли, тут они лежат. Вдруг тебе, может, понадобиться, может, моей маме», — потому что мама иногда к нам на квартиру приходила. Я говорю: «Может, маме понадобятся деньги, передашь», — « Ну, хорошо, ладно, вроде бы успокоил». Поехал в село, как я вам уже и сказал, именно на данный период моя задача была обходить поля. Я ни в коем случае не тракторист, ни в коем случае не имею права на вождение этой техники. Просто из-за того, что Мишка, который там работал, он же, кстати, сосед, с которым я выходил из села, да, это он. Он немного понимает в электрике. В селе не было электрики, электричества не было. Частично разрушен дом Саши в Партизанском. И этот Мишка, он шарит в электрике, он как-то что-то подсоединял и говорит, что будут электрики, приедут, сможешь им объяснить. Они изначально хотели, чтобы я остался, но так как я не электрик, ничего там не делал, я не смог бы объяснить. Саша говорит: «Выйдешь в поле вместо Мишки на один день». Я говорю: «Ну, блин, мы так как бы не договаривались, я на тракторе сколько не ездил». Он говорит: «Да не переживай, спокойненько за мной поедешь», — говорю: «А что делать?», — говорит: «Все будет нормально. Я пытался отказаться, я не хотел этого делать. Прямо плохого предчувствия, чтобы я там сидел, мне что-то казалось, что-то представлялось –– такого не было. Просто не было желания, не хотелось, вот что было. Наступил тот день. Выехали в поле, подготовились, ехали по этой Снигиревской трассе, съехали. Впереди ехал Саша с сивалкой на тракторе, я ехал с прицепом сзади. Проехали по этой дороге, заехали на поле, засыпали посевматериалы, сделали несколько кругов на сивалке. Я смотрел на сивалке стоял как посев идет, нет ли засорения, все ли нормально, все ли исправно. Подъезжаем, он поднимает сивалку, что-то трещит. Я говорю: «Саша, что-то трещит». Он посмотрел, поподымал, стоя на месте, говорит, треснула рама. Говорит: «Ты, Димыч, едь в село, привези генератор». У меня была идея: «Давай, может, Мишке позвоним, может, он привезет там?». Он говорит: «Да куда он поставит, чем он поставит, там второй пырчик полуразобранный, –– пырчик – это в простонародье маленький трактор. –– Он разваленный, разобранный, сможет ли он приехать? Я не спешу, отцепляй прицеп и едь обратно в село». Я отцепляю прицеп, разворачиваюсь, опять проезжаю по этой дороге. Приезжаю в село, прошу Мишку помочь, потому что генератор тяжеленный, 8 киловатт, он весит там килограмм 140, я бы сам не поднял с моих 55-60 [килограммами]. Мы погрузили этот генератор, погрузили сварку, болгарку. Я еще помню, с собой сделал кофе, такой стакан специальный, чтобы не переливается. Поставил себе кофе, такая погода хорошее, вышло солнце. Я еще помню, шапку снял, расстегнул курточку. Еду, подъезжаю уже к месту, спускаюсь, и тут просто неожиданно мощнейший удар. Вот как сейчас помню, необычный удар. Бывает, тебя ударят в какое-то определенное место, и у тебя болит определенное место. А тут удар просто на все тело, мощнейший и очень-очень горячий. После взрыва меня не выбросило из трактора, я до последнего был в тракторе. Предполагаю, что на какое-то короткое время, возможно, на секунд 30, даже, наверное, не минута, я потерял сознание. Потому что я не помню, как падали куска трактора, я не помню, как садилась пыль, как был дым, гарь. Я этого не помню. Еще мне родственник позвонить, Саша, не успел, хотя это в видимости. Он видел, как я подорвался, он даже не успел меня набрать. Как оно произошло: я еду, мощный горячий взрыв, следующий этап – резко я помню, как я выползаю из трактора, но уже ни пыли, ничего нету. Ни дыма, ни пыли, ничего не падает. Я выползаю из трактора, лезу по стеклу, я сильно руки подрал из-за того, что я полз. Выползаю, первое время я даже боялся об этом говорить, потому что это может показаться каким-то немного странным, но я первое, что я сделал, когда я вылез из трактора – я боялся обернуться. Я боялся увидеть себя умирающего. Мне показалось, что так умирают люди. Я оборачиваюсь и смотрю, что никого нету. Я выдохнул, просто выдохнул и думаю: так, все, соберись. Опять выдохнул и смотрю на ноги – ноги есть. Это было как лотерея, типа вытягивать-не вытягивать, вытягивать-не вытягивать, у меня так было смотреть-не смотреть. Смотрю на ноги — есть, я встаю. Смотрю на руки — тоже есть, но тут падают просто кусочки, не капает именно кровь, а именно сгустки падают на ладошки. Я смотрю на руки, падают сгустки крови, я понимаю, что скорее всего проблема именно с головой, с лицом, с головой, потому что я вижу плохо, у меня сильно оно было размыто, сильно плохо, ужасно все болело. Я достаю телефон из кармана. То видео, кстати, которое выложил, оно было вторым снято. Первое видео было случайно снято, как я на себя смотрю, иду к дороге, и там даже видно, как я рукой машину останавливаю. Потом опять смотрю на телефон, опять захотел на свое лицо посмотреть, и я вижу, что идет запись, я выключил. Следующее, что я делаю, идя к трассе, я звоню этому родственнику. Представьте, с момента, как я подорвался, минута, наверное, не знаю, минута-полторы прошло. Он еще даже позвонить не успел. Я ему звоню, он сразу орет в трубку: «Ты жив? Что произошло?», — я говорю: «Саша, подорвался на мине». Он говорит: «Руки, ноги есть?», — я говорю: «Есть, но очень много с головы крови, очень много прям, я весь в крови». Он говорит, матом сказал, что будь там, я сейчас найду какую-то помощь, будь там. Я не стал ждать. Следующий этап –– я звоню этой девочке, с которой живу, говорю: «Ксюша, ты не переживай, но я подорвался на мине». Она начала орать, говорит: «В смысле? Как?». Еще мы с этой девочкой были в отношениях поначалу войны, первые пару месяцев, то есть и мама меня ее знает, и все. Она работает вместе с мамой в кабинете, и начала говорить маме, мама у меня чуть сознание не потеряла. Я говорю: «Только вы успокойтесь, руки, ноги на месте, но что-то с головой». Она говорит: «Куда тебя везут, в какую больницу?», — я говорю: «Честно говорю, пока не знаю. Потом будем на связи», — и отключаюсь. Я подхожу к трассе, останавливаю машину, машина остановилась и начинает мне говорить: «Боже, что с тобой?». А я еще как помню, я ее останавливаю, машина пролетает, резко-резко тормозит, прям аж со свистом, разворачивается, подлетает ко мне, останавливается, он начинает меня за руку держать, говорит: «Что с тобой, что случилось?», — я говорю: «Я на мине подорвался». Он говорит, тоже там все в матах было, говорит: «Тебя надо везти в больницу, поехали в Снигиревку», — ближе Снигиревка, чем Николаев. Я говорю: «Мы в Снигиревку не поедем, потому что там больница плохая, у меня там никого нет, все мои в Николаеве, мне надо в Николаев». Он говорит: «Ты себя видел? Я вообще не знаю, как ты вообще живой. Ты даже не представляешь, как ты выглядишь». Я говорю: «Нет, мы едем в Николаев». Пока мы торговались с ним, пытались договориться, подъезжает машина, и я вижу с трудом, что это красная девятка 99-я. Слышу голос знакомый, дядя Олег, сосед Саши, говорит: «Дима, быстро в машину». И я сажусь в машину, а этот мужик хватает, говорит: «Этого мужика точно знаешь?», — я говорю: «Да, я его знаю, это наш сосед». Ну все, ладно, забирай. Меня везут в больницу. Ехав по дороге, у меня звонит телефон. Я уже практически не видел, кто звонит. Я просто нащупал, у меня телефон сенсорный, я угадал взять трубку, свайпнуть. Слышу, Мишка, тоже говорит: «Димон, вы там як, у все все хорошо? Там только что так гэпнуло, и я здесь рядом». Я говорю: «Миша, это я на мине подорвался», — он говорит: «Як?», — и орет в трубку, — « Як? Ты живый?». Я говорю: «Живой, но что-то херово с головой». Говорит: «Руки, ноги на месте?», — говорю: «На месте», — « Елки-палки. Короче, если что, звони». Я говорю: «Хорошо». И дальше еду. Уже кто звонил – я уже трубку не мог взять, я уже все, мне и не хотелось, и не видилось вообще ничего. Трубку брал вот этот дядя Олег. Он объяснял, слышу, рассказывал мы туда его, мы туда его. Он в скорую позвонил, договорился за скорую. К блокпосту, видимо, подъехали, потому что я уже ничего вообще не видел. Подъехали к блокпосту, говорит: «Ребята, у меня парень на мине подорвался», — они говорят: «Все, проезжайте». То есть нас даже не проверяли. А я еще так переживал, потому что у меня документы были в рюкзаке, а рюкзак в тракторе остался. Думаю, сейчас еще начнется волокита, что без паспорта. Пропустили, даже не смотрев. Привозят меня в Николаев. Меня уже ждала на въезде в Николаеве скорая, меня переложили в скорую, завозят меня, начинают проверять. Мне было неприятно, я вообще парень очень вежливый, но когда меня начали осматривать, я сильно на них ругался, сильно. Я просил меня не трогать, потому что у меня адски болело все тело. Я тогда еще разговаривать даже нормально еще не мог, потому что от удара, я вот сейчас разговариваю, у меня челюсть болит. У меня осколочных очень много было, я думал, что это от удара щеки побило об зубы, это мне поприлетали осколки стекла, как оказалось, кусочки. У меня множество было ран во рту, у меня сильно посечено было лицо, шея, руки, ноги. Все было полностью побито, все было в крови. Они у меня начали искать, может, где посильнее есть ранения осколочные. Они меня везде ощупали, давили, просили глубокие вдохи-выдохи делать, раздевали. Я нервничал: «Не трогайте меня» –– все просил не трогать меня. Они привозят, говорят, у него самые большие проблемы с глазами. Везем его в глазную. Привозят меня в глазную, там говорят: «Вы что” У него могут быть осколки в голове, надо на МРТ, а у нас МРТ нету, везем на БСМП». Меня опять в скорую, опять ложат, везут меня в БСМП. Как мне делали МРТ, я уже не помню. Потом помню уже, как обратно везли, помню, как меня достали из скорой, приехала уже эта Ксюша. Телефона на тот момент у меня уже не было, кто как с кем договаривался абсолютно не знаю уже.

А где был ваш телефон?

У кого-то остался, то ли у этого дяди Олега, тоже не чужой человек, я его с детства знаю, сосед. Он видимо телефоном занимался, объяснял кому куда приехать. Позже и Саша приехал, который в поле был. Он оставил все это дело в поле, приехал ко мне,. Они все там как-то скоординировались, приехали ко мне. Я вот как сейчас помню, меня выводили со скорой, я так нервничал, меня брали под руки, у меня адски болели руки. Я говорю: «Не надо меня трогать, я сам, не трогайте меня». Меня берут под руки, а у меня сильно болит все просто, мышцы, все болело. Меня завели в палату и начали отмывать. Помню, что очень сильно воняло от меня маслом и соляркой, очень сильно. Весь в масле, в солярке, весь в брызгах, в крови весь. Меня начала эта Ксюша отмывать, вытирать салфетками, я тоже на нее хамил, грубил, говорю: «Не трогай меня, оставьте меня в покое». Мне честно на тот момент просто хотелось укрыться и лечь поспать. Почему-то мне хотелось уснуть, мне хотелось поспать. Мне никто этого не давал делать, кстати, меня то ли вырубало, то ли я не знаю, но меня сосед этот всю дорогу за руку тормошил, дергал, чтобы я не уснул. Я говорю: «Да я нормально», — я себя как-то контролировал, но видеть уже не видел, так чтобы прям нормально. Меня отмыли, привезли в ту больницу. Кстати, момент подрыва по потом посмотрели по времени звонка Саше, я Саше позвонил в 9:20. Я ему позвонил и сообщил, что я подорвался на мине. Плюс-минус 9:15, не суть.

Это утро?

Да, утром, в 9:15 я подорвался на мине. Это уже потом по телефону посмотрели, когда я позвонил Саше. Меня отмыли, очухали, переодели, сняли все грязные вещи. Кстати, вещи очень сильно побиты, очень сильно осколками. Сняли с меня те вещи, переодели в чистое, отмыли мне лицо. У меня очень сильно еще, помимо всех осколков, обгорели волосы, сильно обгорели, прям очень. У меня как от взрыва остался ирокез, его даже разгладить было нельзя, ничего. Так пригорели волосы. В голове очень много было стекла, очень много было грязи. Я помню первый день после операции, мне сделали операцию в полпятого вечера. В 9:15 подорвался, и в 16:30 мне начали делать только операцию – столько осколков доставали. Самые большие вмешательства были сделаны именно с левым глазом. Мне его, грубо говоря, просто сшили в кучу, потому что у меня передняя часть глаза была просто разорвана. Мне его просто сшили в кучу. Я после операции проснулся аж на следующий день. Возле меня куча народу, я сильно плохо видел. У меня заплывший был и правый глаз. Я переживал, что видеть, наверное, вообще не буду. Возле меня было много людей, я находился вот в Николаевской больнице. Самое первое, я помню, что я попросил помыть голову, потому что я чистоплотный, меня так смущало, что я из головы доставал куски грязи. Это было так проблемно, мне заклеили глаза, заклеили лоб, положили полотенце на голову, закинул голову назад. Мне типа как в парикмахерской помыли голову. Двоюродная сестра с племянником мне мыли голову, и я только слышал от них: «Ого, ого, посмотри, какая пена черная!». Меня вымыли, я стал от этого чуть спокойнее. Думаю, подумают еще, какой-то бомжара приехал к ним лежать.

А вы чувствовали боль, вы чувствовали вообще, что с вами произошло, понимали ли вы степень урона?

Нет, на тот момент, честно, не понимал. Болело полностью все тело, полностью все тело, начиная от ног, заканчивая чуть ли не пальцами. Это было по ощущениям, меня там спрашивали: «Как ты себя чувствуешь?», — я подшучивал, говорю: «У меня такое ощущение, как будто меня Халк взял за две ноги, и как жабу влево-вправо, влево-вправо отлупил меня об землю всем телом, болит все тело». Сильно адски болит все тело. Помню, как мама приехала первый раз. Это была жесть. Ее оттуда увели потом, потому что она завизжала, орала на всю больницу, плакала. Поприбегали медсестры, говорят: «Вы тут на всю больницу паники навели». Ее оттуда потом забрали. Таким был приезд мамы.

Это было в тот же день?

Нет, это было на третий день. Ей не говорили, что я подорвался. Она об этом узнала случайно, позвонила кому-то из ОТГ спросить за какую-то то ли гуманитарку, то ли за собрание. Они пообщались-пообщались, а потом та женщина спрашивает: «Ну как Дима, ему лучше?». И мама такая: «В смысле лучше? Что случилось?». Говорит: «В смысле? Ты не знаешь, что твой Дима подорвался на мине?», — она: «Як?». И она прилетела. Я знаю состояние мамы, и все родственники правильно сделали. И даже эта Ксюша знает состояние мамы, поэтому ей никто ничего не говорил. Толку мало было бы ей сказать, я ж говорю, только паника и истерика. За это все время она сама только раз меня навестила, когда сама приехала. Больше мы с ней так и не виделись, ее больше не пускают.

А получается еще раз, это какого числа произошло?

21 марта в 9:15.

Ага, то есть прошел уже месяц, чуть больше.

Да, месяц и 4 дня.

Как за этот месяц изменилось ваше состояние, что с глазом сейчас происходит?

Прошли боли в руках, прошли боли в ногах, пояснице. В конечно итоге больше всего о себе дает знать глаз, осталась только боль именно самого глаза. Такое, знаете, как будто кто-то на него постоянно, как взять нажать на глаз и постоянно держать. Вот у меня такое состояние, как будто мне что-то постоянно давит на глаз. Плюс над самим глазом болит лобная кость. Именно над левым глазом половина левая, лобная кость болит постоянно. И постоянный звон в ушах, у меня постоянно звенит в ушах. Не такой звон, конечно, как сразу, а такой звон, терпимый. Постоянно звенит и постоянно болит голова, но тоже терпимо. Бывают, конечно, головные боли от каких-то резких движений, от каких-то перепадов очень сильно болит. У меня был один раз, очень сильно болела голова, настолько сильно, что, честно, я даже не могу объяснить, что мне хотелось сделать. Никогда в жизни так сильно голова не болела, никакие обезболивающие не помогали, я был в больнице, и ничего не могло помочь. 4 часа я просто адски мучился. В общем, левый глаз и тяжелая контузия пока о себе дают знать на сегодняшний день.

А зрение?

Я, к сожалению, левым глазом практически не вижу. У меня до подрыва на мине левый и правый глаз были 100 процентов. Сейчас остался правый, но я не уверен, что на все 100, но тестируют очень хорошо. Говорят, что правый глаз отлично, а левый 3-5 процентов видит. Если на солнце посмотреть, например, и поднять руку, то я тень увижу от руки. И то это было не сразу. Первые добрые 3 недели у меня темнота полная была. Что открытый глаз, что закрытый глаз, было одинаково темно. Но единственным хорошим знаком было то, что мне когда светили фонариком в глаз, прямо в левый открытый глаз, я видел хотя бы какое-то свечение. Говорили, это уже хороший признак. В дальнейшем мои волонтеры, эти американцы, я очень благодарен им, проекту «Соняшник», они позаботились о том, чтобы у меня более достойное было лечение, они меня перевели в одесскую больницу, в Филатова. Это было 24 числа. В Николаевской я лежал всего 3 дня. Меня перевезли в Филатова, институт имени Филатова в городе Одесса. Там мной начали заниматься. Я, честно сказать, очень доволен персоналом, очень доволен людьми. Пока насчет операции ничего не могу сказать, так как мне еще не делали. У меня только были процедуры и очень-очень много осмотров и обследований. Много делалось УЗИ, каждый день обследования, каждый день осмотры, были уколы, капельницы, таблетки. Тоже, кстати, очень интересный момент, не хотелось бы его упустить –– это предположение врача, которые делал мне УЗИ. Он говорит, что у меня очень интересный случай в том плане, что мне разрушил глаз очень маленький, но очень быстрый предмет. Он говорит, это могла быть даже песчинка. Но она была с такой мощнейшей кинетической силой, что она влетела в переднюю часть глаза, будучи маленькой, имея очень маленький вес, у нее хватило только чтобы войти в переднюю часть глаза. Но она влетела на большой скорости, и она сделала там взрыв. Говорит, был бы это даже кусочек стекла более-менее весомый, глаз бы прошило полностью и надежд на то, что видеть будешь, меньше. Был бы это металлический осколок, тут вообще могло быть совсем плохо. А так, говорит, тебе в глаз влетела буквально песчинка, которая сделала большой взрыв в передней части глаза. Если вы читали диагноз, там очень такие интересные диагнозы, там множество разрушений и всего прочего. В дальнейшем, когда ушла кровь из глаза, мне продолжали делать обследование, говорят, сетчатка не отстала, это очень хороший знак. Говорит, шансы видеть есть. Единственное что, там много чего надо ушивать, много чего убирать. Будут удалять мой хрусталик, потому что он помутнел, будут ставить другой хрусталик. Говорят, что перспектива видеть есть левым глазом, но даже примерно не могут сказать на сколько процентов я буду видеть. Это могут быть и образные 15 процентов, может быть и 70 процентов. 100, конечно, вряд ли, но в принципе плюс-минус с помощью очков возможно как-то получится поправить зрение. То есть правый глаз будет нейтральным, а на левый будут искать плюс или минус по зрению. То есть вот так.

Очень надеюсь, что зрение хотя бы в какой-то мере восстановится. Я вам потом еще пришлю фонд сапера, который тоже подорвался на мине, он совсем полностью потерял глаза, и он помогает…

А, я должен вас перебить, это видимо Владислав…

Ещенко.

Да. Я с ним общаюсь. Он, кстати, мне звонил первые дни, когда я был в Одессе, он меня поддерживал морально, говорит: «Ты не расстраивайся, я знаю твою историю, я знаю, что с тобой случилось. Чтобы ты понимал, я тебе звоню и разговариваю с тобой, благодаря слуховым аппаратам. Я не вижу вообще на 2 глаза, еще и не слышу, общаюсь с тобой благодаря слуховым аппаратам». Он мне говорил, что если нужна будет какая-то помощь, обращайся.

Да-да, я просто недавно с ним записывала интервью, не знала, знаете вы или нет, но если вы общаетесь, то супер.

Даже скажу больше, мы договорились о встрече.

Класс!

Я хочу с ним посоветоваться, сейчас я нахожусь на амбулаторном лечении, вчера меня выписали на амбулаторное лечение. У меня закончился курс уколов-капельниц, говорят, нет смысла тебя в больнице держать. Ты сейчас переходишь только на капли и мази 2 недели, потом повторное обследование. Я думаю за это амбулаторное лечение договориться с этим Владиславом. Я уверен, что у него с глазами точно есть знакомые по клиникам, хотел бы просто проконсультироваться, что мне могут другие специалисты сказать, так как я только в Филатова общался, больше мне никто ничего не говорил.

Конечно, это правильное решение.

Я хочу с ним встретиться и, возможно, он мне поможет хотя бы с обследованием.

Несмотря на то, что это были временные работы на посевных, на уборке, все равно к для вас земля, работа на фермерстве — важная часть жизни. Спустя месяц после подрыва какие-то, может быть, мысли у вас сформировались?

Кстати, очень хороший вопрос. Я бы в первую очередь хотел бы посоветовать проводить тренинги, рассказывать фермерам что почем, как вообще с этим делом всем обращаться, потому что, как показывает практика, обойти все поля они не могут. Проще, наверное, собрать в один день всех фермеров и рассказать, показать, как это работает. Это первое, второе — я бы очень хотел, это лично от меня совет, самый минимум— купить баллистические очки. Всем, кто работает на тракторах, просто ездить в баллистических очках, которые держат осколки. Случай подрыва на тракторе не первый, всегда люди страдают, выживают, но чаще всего страдают глаза, отрывает руки-ноги. Хотя бы самый минимум, взять за правило, чтобы фермера выходили в баллистических очках. В обычных может быть опасно, потому что само стекло очков может повредить сразу два глаза, причем очень здорово повредить. Это должны быть исключительно баллистические очки. В Украине цена очков может быть от 2,5 до 5 тысяч гривен. Извините, сколько уже у меня на это все ушло сил и денег, то купить очки за 2,5 тысячи — это вообще самое малое, что может быть. Они бы меня в тот момент спасли бы. Купить бронежилет, купить шлем – это еще лучше, но это дорого. Опять же, не каждый сможет для себя помочь. Как минимум, в трактор не нужен бронежилет с каким-то суперски классом защиты, достаточно просто кевларового, просто с кевларом и все. И хотя бы какой-то минимальный шлем. Лично от меня совет, что самый-самый минимум — это очки.

А про само минирование, про само поле – почувствовали ли вы, какая цена теперь у хлеба, например, какие-то такие мысли у вас в голове возникали?

Знаете, я давал интервью журналистам Радио «Свобода». И я это им и сказал, без преувеличения многие люди, кушая хлеб, они даже не понимают, сколько крови, сколько сил вообще потрачено на то, чтобы этот хлеб попал им на стол. Для меня до сих пор, по сегодняшний день, для меня хлеб –– взяв его в руки, он каждый раз напоминает мне этот случай. Каждый раз. Без преувеличения действительно, как я уже и сказал, что цена хлеба очень велика. Как минимум для меня в первую очередь и естественно, для всей Украины, потому что, к большому сожалению, жертв было много, и я уверен, что это не конец. К сожалению, я думаю, каждый это понимает, и еще будут случаи.

А вот когда вы условно берете буханку хлеба, какие чувства у вас вообще возникают в этот момент?

Я уже сказал, случай сразу этот вспоминаю, что это кровь, это боль. Для меня раньше кусок хлеба — это было пот в первую очередь. Пот и мозоли. Потому что я долгие годы, ну, мог на посевной какой-то не быть, мог еще на протравке не быть. На уборках всех я был, это самая лютая работа, к будучи на этом все деле, многие другие не выдерживали, уходили, бросали. А ты от начала до конца отрабатывал. Для меня тогда хлеб был — это пот и мозоли.

А теперь еще и кровь.

А теперь еще и кровь, да, совершенно верно. Знаете, в моей семье и на всех остальных праздниках, так как фермера основные у нас, всегда, всегда, все разговоры — это фермерство. Все за фермерство, с кем бы ты ни встретился, все говорят за какие-то проблемы, за какие-то дела. Я даже не будучи фермером полноценным, то есть я действительно не фермер, не владелец чего-то. Но я всегда в этом деле, всегда разговоры об этом. Всегда это слышишь.

То есть для вас это правда большая часть жизни, большая часть…

Да, большая часть жизни.

Дмитрий, спасибо вам большое за то, что вы со мной поделились всей большой огромной вашей историей. К сожалению, не все войдет в материал, потому что мы очень ограничены в количестве символов, и, как я говорила в начале, мы будем в основном говорить про поля и мины и про то, как произошел взрыв. Дмитрий, спасибо еще раз большое, выздоравливайте!

Все, добренько. Да, спасибо большое, до свидания. До свидания, всего доброго.