Убили, застрелили, насрали

Давайте начнем с самого начала. Павел, насколько я понимаю, вы были свадебным фотографом до войны?

И им тоже, я фотографией занимаюсь больше 10 лет. Да, начинал я со свадеб и, в принципе, все это время я их снимал. С 2016 года мне стала интересна документальная фотография. Я учился у Миши Доможилова в школе «Докдокдок», может быть, знаете такую. Это питерская онлайн-школа, есть и оффлайн. Очень хорошая школа. С 2016 года мне стала интересна тема документальной фотографии, арт-фотографии, я продолжал снимать свадьбы, но и продолжал изучать это все, постигать. Я недавно вспоминал, что в прошлом году в Одессе я летом снимал свадьбу. В последний год их было немного, я от них устал, мне стало скучно немного, неинтересно. Но да, я снимал свадьбы, семьи, детей, всякие love story, няшные штуки, милые и прекрасные. Кроме этого, снимал кладбища, работал с архивной фотографией. У нас есть в Харькове такая барахолка, где продается очень много пленок, на которые люди снимали, в основном в советское время. Мне очень нравилось работать именно с архивной фотографией, находить каких-то интересных людей. Несколько выставок у меня было в Украине именно по этим штукам, по архивным. Снял я еще коротенький документальный фильм короткометражный. В рамках лаборатории документального кино, он тоже был основан на моих работах с пленками. Как-то так, было интересно достаточно.

И вот 24 февраля началась война. Вы были в Харькове, правильно? Как вы решили начать снимать свидетельства войны?

Да, я был в Харькове, рядом с Харьковым, буквально 10 километров это место. У нас там было достаточно тихо и спокойно. Первые полдня как раз больше всего и был такой диссонанс. Я читал новости, созванивался с мамой, с бывшей женой, с мамой моего сына. Они были в панике и шоке, а там, где был я, было тихо и спокойно. Зима, конец февраля, птички поют, снег лежит. Первые полдня я не мог понять, что мне делать, заниматься обычными делами я не мог. Через друзей документалистов сразу же появилась потребность в людях, которые могут помогать зарубежным журналистам понимать, что происходят здесь, ориентироваться на местности – в общем, фиксер это называется. И я написал, что я знаю английский, у меня есть права, Я написал и со мной сразу же связался канал. но машины не было на тот момент. Я подумал, что это прекрасная возможность увидеть все своими глазами, я буду с журналистами, значит, я смогу снимать. На тот момент у меня не было разрешения для съемки. В первый день мы поехали прям сразу в место контакта с российскими военными. Там был российский БТР разбитый, лежала уже, к сожалению, пара гражданских трупов, не знаю, что там за история. Первые трупы, которые я видел – это были гражданские. Я близко не подходил, но видел, что они есть. С первого дня это был один из инструментов принятия реальности. Мы все не могли поверить, что это действительно началось, что началась война. Она как бы идет с 2014, но когда она не в твоем родном городе, кажется, что это где-то далеко и не совсем, вроде как, и война. Опять же, это все пропаганда, она работает и с одной, и с другой стороны. Поэтому, трудно было понять. Теперь, конечно, по-другому на это все смотришь и на конфликт на Донбассе, который начался в 2014. Но здесь было максимально важно увидеть все своими глазами и понять, что это действительно, к сожалению, есть и от этого никуда не сбежать.

И вы начали регулярно…

Да, я начал снимать, я начал выходить. Самый переломный момент – это было первое марта, когда было атаковано здание Областной администрации в центре города, потому что это центр города, сердце города, главная площадь. Я жил неподалеку у знакомого, потому что никакой транспорт не ходил, и добраться к себе домой я не мог. Поэтому, я с 24-го числа жил у товарища, ночевал. Это даже прикольно, вместе как-то веселее было. И 1 марта это было прям, да. Во-первых, это было ужасно. Я пришел туда, по дороге я простоял под дулом автомата, потому что по дороге там здание СБУ, они были на стреме всегда, пришлось объяснять: кто я, что я, паспорт показывать издалека, там чувак с окна с автоматом на меня выглядывал и говорил: «Куда? Стоять!». Я пришел на площадь, я помню, что первые минут 5-10 я даже камеру не поднимал, просто ходил и пытался это все принять. Там просто треш. Деревья, которые росли возле администрации, разложило на молекулы, все валяется, выносят трупы из здания. Буквально, я пришел, стали выносить тела, дичь просто. Там напротив есть палатка такая, она с 2016 года стоит, « Все для победы» называется. 28 февраля, за день до, я снимал волонтеров, которые там что-то делали, они собирали еду, теплые вещи для военных и нуждающихся. Я утром просыпаюсь у товарища, мы смотрим это видео, где ракета просто подлетает в здание, эту палатку тупо сносит взрывной волной, а я там вчера был. Я прибежал туда, помню, спросил про главную волонтерку, с которой мы там познакомились, Юля. Чудом остались все живы в этой палатки. Там просто мешки с песком стоят, и они спасли людей, которые там находились. Да, там никто не пострадал, именно в палатке. В здании, конечно, много людей погибло и раненых было много. Этот день, я помню, стал таким… Причем, опять же, я помню, что мы были дома, мы почувствовали взрыв, потому что это было не так далеко, реально дом аж трясся. Товарищ прибежал, он тоже попал под обстрел, он ходил в магазин с утра. Мы сидели, пытались понять, что делать. Они остались, потому что люди бояться, а я не мог сидеть на месте, мне просто хотелось туда пойти, посмотреть, увидеть. Для меня это такой способ, простите за мой французский, чтоб не ебнуться. Понимаешь, оно как-то так немножко по-другому в тебя входит, как некий фильтр какой-то. На следующий день была тоже атака на здание рядом с домом, эти первые недели было очень тяжело. Съемка была для меня и возможностью самому как-то справиться с тем, что происходило, и я видел отклик, видел, что люди это показывают, транслируют, используют для того, чтобы донести информацию до тех же русских. У меня была очень интересная коллаборация в первые же дни. Товарищ мой, который в Киеве жил, он к этим фотографиям с 1 марта после атаки на здание обладминистрации добавил переписку со своими родственниками из России.

Так это ваши фотографии!

Да, это мои фотографии и Димина переписка. Он указывал, просто, когда они разошлись дальше, как обычно авторство потерялось, это нормально, я уже к этому спокойно отношусь.

Это очень мощно было.

Да, я знаю, что они разошлись большим этим. Я Диме очень благодарен, что он предложил такую идею, это реально было очень круто. Я к тому, что я видел, что это помогает, это хотя бы какая-то попытка донести до людей там и вообще до мира информацию о том, что здесь происходит. Поэтому я это делал и продолжаю делать. Сейчас, может быть, не так активно. Я немножко на других вещах сконцентрировался сейчас. Но продолжаю снимать войну. Она никуда не делась, к сожалению.

К сожалению, это правда. Если сейчас будет какой-то вопрос, на который вы не хотите отвечать, это нормально, можете не отвечать. Я просмотрела ваш Instagram перед интервью, почитала ваши тексты. Я давно подписана на вас, вас указывала вроде бы Meduza в списке фотографов. Вы написали в Instagram, что, когда случилась история с Олегом, вам нужно было время прийти в себя. Если честно, простите пожалуйста, я не очень поняла, что за история с Олегом? У вас погиб знакомый или друг?

Нет, в том-то и дело, что это абсолютно незнакомые мне люди. Я работал вместе с журналистом из Германии. Это, скажем так, знакомый знакомых, Олег. Когда эта история здесь в Харьковских пабликах была, когда это случилось с его женой, тогда она получила огласку. Не скажу, что прям большую, но получила. Я с ним договорился, то есть, я рассказал эту историю журналисту, он сказал да, это интересно, давай попробуем с ним пообщаться. И я с ним созвонился, и мы поехали, он показал нам место, где это случилось, фотографии увидели. Потом мы поехали на могилу. Я тогда не очень много снимал, я больше работал как переводчик. Я сделал несколько кадров, потому что не мог не сделать – это было настолько сильно. Но я больше был переводчиком, мы большую часть времени ехали на машине, и он рассказывал всю эту историю. Она в меня так глубоко зашла, что после встречи мы с журналистом, Кристофером, мы минут 15 пытались прийти в себя. Слава богу, это был последний день, потом работа заканчивалась, и я после этого реально два дня приходил в себя. Эта история … Понятно, что по каким-то личным, свои причинам она в меня зашла глубоко. Но это незнакомые мне люди, я их до этого не знал. Просто Олег еще достаточно такой интересный персонаж. Классический, простите, бандос. Он сам этого не скрывает, он в 90-х был связан с криминалитетом, в двухтысячных. Когда он рассказывал, он был настолько открытым, делился своими эмоциями, делился своими переживаниями, он плакал при нас – ему было все равно. Это настолько трогает каждый раз, когда ты это видишь, когда ты это слышишь, оно входит в тебя. До этого была еще поездка в Тростянец. В Тростянце я тоже наслушался очень много историй о том, как военные русские не давали забирать тела с улицы, как просто расстреливали людей, идущих мимо. Я нашел человека, которого они пытали, сверху, простите, насрали на него. И такого, к сожалению, было очень много. Это было на протяжении какого-то такого короткого периода времени, оно все накопилось-накопилось и Олег был такой, знаете, крышка гроба – такой бах. После этого несколько дней вообще ничего не хотелось, пытался прийти в себя. И в себя я пришел, и я знаю, как это делается, есть какие-то инструменты для этого. Но было очень тяжело. И каждый раз, когда ты… Самое тяжелое – это эти личные истории, потому что когда ты читаешь какие-то цифры погибших, оно в тебя не входит, а когда ты лично с человеком… Ты в его этот кусок жизни влазишь, это очень тяжело. Меня это трогает и продолжает трогать.

Это правда трогает сильнее всего. Можете ли вы рассказать об истории, которая вас тронула?

Это ребята, они были женаты не так давно, у них достаточно большая разница в возрасте – Юле было 23, а Олегу 40 с чем-то. После того, как началась война, они вывозили людей, помогали, вывозили из Салтовки. Салтовка – это район, который больше всего обстреливается и с самого начала, и сейчас он продолжает обстреливаться. В основном там высотные дома, девятиэтажки панельные, шестнадцатиэтажки. При одной из эвакуаций они приехали на место, Олег говорит, что люди опаздывали выходить. Напротив этого дома, куда они приехали, находится его тренажерный зал, в котором он работает как администратор, тренер. Они с Юлей познакомились в этом зале. Он побежал, Юля очень любила батончики вот эти энергетические, и он побежал за батончиками. Во время того, как он был в спортзале, прилетела ракета прям в угол дома под подъезд, где они стояли. Олега тоже привалило, но он смог выбраться, не сильно его привалило, с него только сорвало кроссовки, он говорит, что босиком был. И он говорит: «Я иду, несу этот батончик. Думаю о том, что Юля, наверное, подумала, что я там умер, а я ей сейчас батончик несу». К сожалению, он пришел, и увидел, что Юли нет, погибла. Причем, самое, как всегда в таких историях, те кто был вокруг, то, кого они эвакуировали, они были рядом, они все выжили. Все выжили, кроме нее. Как я понял, эта любовь была для него прям любовь всей жизни. Я вообще не знаю, как он это все вывозит. Он говорил, что он после этого… Там настолько все было плохо с Юлиным телом, что он не мог то ли найти кольцо, то ли понять оно не оно, ее обручальное кольцо. Там все было очень плохо. Снаряд разорвался прям очень близко, поэтому я представляю. После этого, он говорит, что он шел пешком домой, босиком, а там километров, наверное, восемь идти. Потом он рассказал про похороны, что все устроили его друзья, он ничем не занимался. Они даже забрали тело ее. Он долго отбивался, чтобы забрали тело – там просто в то время были очень активные обстрелы, но полиция все же разрешила, но забрать тело нельзя было. Он через два дня, по-моему, приехал сам, но тела уже не было. Там друзья помогли, забрали, и устроили похороны. У него осталась их собачка. Юля очень долго просила эту собаку, зовут ее Мохито, сорян, Текила, это маленькая чихуахуа. Она теперь с ним и, кажется, что она его вместо Юли поддерживает, потому что, он говорил, когда мы ехали в машине, что сегодня так было тревожно, если бы не собака, я бы наверное, не знаю, что бы было. Юля, как он рассказывал… Он достаточно агрессивный чувак, по нему видно, у него с этим проблема. И он говорит, что она умела его успокаивать, гладила его по спине, в районе поясницы и таким образом он успокаивался. И ночью, он говорит, что это, получается, та ночь, когда мы встретились с ним, он говорит, что как раз в эту ночь собака шкрябала его лапами по спине, он из-за этого проснулся и успокоился. Теперь он с этой собакой. Он остался в Харькове и продолжает помогать людям, вывозит их, развозит гуманитарку, лекарства. И ищет каждый день смысл, зачем ему просыпаться и жить дальше, потому что, ну... Мы с ним общаемся иногда. Периодически я ему пишу. Не знаю почему, мне интересно, что с ним происходит. Меня очень тронула эта история, очень сильно зашла в меня. Мы так поддерживаем контакт. Не скажу, что часто, но периодически списываемся. Вот такая вот история.

Вы еще сказали, что вы ездили в Тростянец. Можете рассказать про эту поездку и про эту историю человека, который рассказал вам про пытки?

Это не про пытки, я их сам видел. Мы приехали одни из первых журналистов, так получилось, что у нас так все сложилось, что мы приехали туда одними из первых. Буквально, военные наши зашли за день до этого. Мы приехали, как раз все местные записывались в тероборону и все были настолько рады, что они могут выйти. Они месяц сидели без света, без новостей, без ничего. Они все были безумно рады, они были очень открытые все и рассказывали об этих ужасах. Мы там зашли в полицейский участок, мы поняли… Там настолько было грязно, это просто свиньи какие-то. Даже свиньи по сравнению с ними – это какие-то благородные животные. Опять же, они уходили и насрали на втором этаже в каждый кабинет. Перформанс у них был. Написали на доске: « Мы не хотели этой войны, но вы молчали 8 лет». Такое было послание на доске в актовом зале полицейского участка. Город был ужасно засранный, закиданный этими бумажными сухпайками их со звездой, знаете, такой зеленый. Вокзал был просто ужасный. Они там стояли, собственно вокзал, это место расхерачили, сравняли с землей, там хорошо отработала наша артиллерия. И люди делились очень… Чтобы вы понимали, люди не могли похоронить, потому что доступ на кладбище был закрыт русскими, они не пускали похоронить. Поэтому очень много могил появилось за это время, а люди умирают и от обстрелов, и просто от старости. И очень много могил появилось у людей во дворах. То есть, они у себя во дворе закапывали, потому что доступа на кладбище у них не было. Очень часто, и таких историй я слышал несколько, одну прям я ездил, у меня есть фотографии, где стоит мужчина у могилы. Его сына застрелил снайпер, и несколько дней они не могли забрать тело. И уже когда его мама пришла, попросила, тогда им даже дали похоронить. По поводу пыток. Тут никто не рассказывал, точнее, рассказывал. Мы там встретили местную журналистку, она рассказывала о нескольких парней. Их задерживали, прям на улице брали, отводили, пытали, били. Не скажу, что их прям до смерти, слава богу, они живы. Но били, и как-то морально пытались, и угрожали. А человека, которого лично я видел, да, это был гараж возле обладминистрации, местное здание администрации в Тростянце. В гараже его достали, но он был в этой яме, знаете, такая яма для машин, для осмотра. Он был в яме и сверху эти, я даже не знаю как их назвать, насрали. Убили, застрелили и насрали. Он был со связанными сзади руками, естественно, его пытали, лицо было достаточно разбито. Непонятно, то ли ему выстрелили в лицо, то ли избивали. И таких историй там много. Таксиста тоже расстреляли, он долго стоял в машине и не давали забрать тело. Надо отдать должное, слава богу, девушек они не трогали. Слава богу, это не Буча, не Ирпень. Наверное, часть другая была. Но опять же таки, вопрос в том, что непонятно скажет ли кто-то. Все же это такое табуированное, все стесняются, все боятся. Но вроде на тот момент про изнасилования, слава богу, я, не слышал. Были и случаи, когда они вели себя по-человечески, если так можно сказать. Женщина рассказывала, они пришли к ней, когда был мороз, пришли к ней двое военных русских, один был типа бурята какого-то, они попросились ночевать. Она говорит: «Вы что, вы пришли в мой дом с оружием. Нет, я вас не пущу». И они развернулись и ушли. А были те, народ их называл чеченцами и кадыровцами, но потом разобрались, это были то ли осетины, то ли кто-то восточной народности, Кавказ. Они несколько домов выселили, просто выкинули людей из дома и жили там. Люди боялись просто ходить по улицам. Они там все разбили, разграбили все магазины. Да, конечно и местные тоже немножко подворовали, но большую часть мародерили [российские военные]. Причем, мародерили до смешного, там, магазин секонд-хенда. Я потом видел на позиции, где стояли русские, валялись эти вещи, детские колготки. Наверное, пытались как-то согреться, потому что они тупо в земле стояли и не очень у них там было все хорошо оборудовано для зимы. Было видно, что им там тоже было не весело. Сами виноваты, нехер было лезть. Так что да, в Тростянце мы наслушались много всего. Больницу они обстреливали, они встали с позиции и с танка херачили непонятно зачем. По административному корпусу херачили с танка. Вели они себя там, непонятно зачем… Было забавно, в Тростянце есть шоколадная фабрика. И вот начальнику службы охраны приходилось иногда общаться с ними, потому что там организовалась выпечка хлеба в магазине, и он им поставлял муку. Местные сами организовались. Но потом, когда пришли русские и уже все подмяли, пришлось у них это все спрашивать. Тоже интересный факт, что они хотели раздавать гуманитарку, ту, которая на фабрике, которая и так принадлежит населению. Они написали объявление: «Приходите с паспортами». Естественно, никто не пришел.

Это, конечно, всегда про такой огромный стержень в каждом украинце.

Да, да. Там местные теробороновцы, которые там подпольно были, показывали нам видео как они херачили эти танки с гранатометов. То есть, партизанское движение работает. Мэр Тростянца с первого дня ушел из города, он по соседним селам как-то организовывал работу вместе с военными. Насколько он там ее организовывал я не знаю, но сам факт того, что партизанщина работала, люди работали, имеется в виду, что они не давали расслабиться ни одного дня. В общем, все работали на то, чтобы эти люди, вряд ли это люди, чтобы они ушли.

Есть хорошее слово орки.

Да, согласен. Знаете, есть смешной мем, когда орк говорит: «Не оскорбляйте нашу нацию». Мне кажется, и орки для них жирно. Это как мем: «Что ты такое?».

Еще слова такого не придумали.

Да, к сожалению или к счастью, пока нет. Может, потом придумают. В общем, это было ужасно. Это был первый город, который я увидел после оккупации. Местные говорили, что фашисты себя так не вели, как они. Это было видно по тому, что произошло с городом, как он выглядел, и как люди отзывались.

С Тростянцом ужасная ситуация, но более-менее стало понятно. Можете теперь вернуться к вашему родному городу, к Харькову, можете рассказать – вот последний месяц вы же там находитесь, что происходит в городе?

К сожалению, люди уже привыкли к войне, я привык к войне. Тяжело очень было первые несколько недель, когда были атаки на центр каждый день практически. Здания, которые исторические памятники, как раз до войны я очень много снимал архитектуру и Харьковскую в том числе. Мы готовили вместе с архитекторкой путеводитель по Харькову архитектурному. Я как раз много снимал и слава богу, что я успел это снять до войны. Допустим, Дворец труда – это здание начала ХХ века, памятник архитектуры. Оно, конечно, подлежит восстановлению, но сам факт того, что оно разбито, уже не очень хорошо. Было очень тяжело, потому что город превратился в город-призрак. Нет людей, нет машин. Ты идешь, разбитые здания, обломки валяются на улицах, февральская погода мрачная. Я Харьков называю маленький Питер, там тоже серое небо, свинцовое. Очень было тяжко, никаких людей. Ты идешь по центру города, там разбитые витрины, в некоторых звучит сигнализация. Реально как пост-апокалипсис, только машины ездили и то крайне редко. Сейчас уже, последние недели две, люди возвращаются, люди гуляют в парках, пытаются, по крайней мере, гулять. Пытаются найти какой-то консенсус с войной, она никуда не делась, мы ее слышим, слышим работу нашей артиллерии, иногда какие-то взрывы приходящие. Мы уже научились разбираться что такое прилет, что такое исходящий – изучили словарь войны. И сейчас как-то люди пытаются жить, жизнь-то идет, погода прекрасная – сейчас все зеленеет, цветет, очень красиво. У нас Харьков очень зеленый город, очень много парков, есть где погулять. Он этим всегда и славился, еще и своей чистотой, но это уже такой прикол. Да, то есть люди пытаются, но война здесь. Салтовка обстреливается постоянно, Индустриальная обстреливается. Районы, которые находятся на краю города, они постоянно подвержены атакам. Ну и в центре буквально неделю назад было несколько прилетов, погибли люди, раненые. Безопасного места в Харькове сейчас нет, но люди живут, пытаются жить. Открылись пара кофеен, можно попить кофе. Немножко больше стало людей, наверное, из-за погоды, потому что погода наладилась, тепло, хорошо. Мы привыкли к этому, ты уже не обращаешь внимания. Они тебя, конечно, беспокоят эти разрушенные здания в центре города, но их немножко причесали, поубирали осколки. За город если выехать, там вообще мирная жизнь, все прекрасно, птички поют, деревья цветут. Сложно. Я какое-то время, несколько дней, был за городом, очень тяжело возвращаться опять сюда, в войну. Это не кайфово сюда приезжать, но когда приехал, то а, ну ладно, все окей, жизнь идет. Очень тяжело было первые несколько недель, первый месяц был очень тяжкий. Потом уже все втянулись, к сожалению.

Это понятно, у вас еще и Сумы рядом, которые тоже…

Сумам не так сильно досталось, насколько я понял, досталось Ахтырке сильно. Это такой маленький город на пути из Харькова в Тростянец. На Ахтырку с первых дней сбрасывали 500-тонные бомбы. Я лично видел эту воронку, метров, наверное, 8 в диаметре, а в глубиной метров 5. Тростянцу досталось тоже. А Сумы, вроде их минула участь. Какие-то, конечно, там разрушения есть, я не видел, но надеюсь, что не так сильно, как в Харькове.

У Харькова еще такая территориальная особенность – с одной стороны, вы близко находитесь к Днепру и Запорожью, которое сейчас такой тыл, а с другой стороны – это в равной удаленности от Донецка и Луганска.

Да, до русской границы 40 километров, до Белгорода 40 километров. Тут до 2014 половина, ну не половина, часть Белгорода приезжала в Харьков отдыхать, ходить в кафе, рестораны, на базар – у нас был Барбашова, да и есть, хотя частично его нет. Много очень россиян приезжало к нам сюда, спокойно проводили время. В том то и весь сюр этой ситуации. И Тростянец, и Харьков, и Сумы – это все города русскоговорящие. Здесь 80% людей говорят на русском языке, у них есть родственные связи с Россией. То есть, это чьи-то родственники, сестры, братья, тети, дяди. Мы общались с женщиной, у нее тетя в России. Они говорят: « Раз вас бомбят, значит, вам так надо». Это люди, которые в Харьков приезжали и им здесь безумно нравилось, они приезжали здесь гостить, а сейчас они рассказывают, что ну, значит вам так надо. Ну какой-то сюр, просто сюр. В Тростянце тоже была история про того парня, которого застрелил снайпер. Потом уже, после похорон, какой-то старший чин из этих российских, он извинялся перед мамой. И отец этого парня, который убитый был, он говорил, что он извинялся на суржике, то есть, на смеси украинского и русского языка. Это просто в голове не укладывается.

Это правда. Мои троюродные сестры живут в Одессе и наши общие родственники примерно тоже самое им говорили: «Значит, так надо. Значит, вы заслужили». Это просто какой-то взрыв мозга абсолютный. Как вообще в Харькове с гуманитарными проблемами? Все ли в порядке с водой, со светом, с едой?

Это зависит от района города. На Салтовке нет ни воды, ни света, ничего. Там люди ходят заряжать телефоны за 5-8 километров. С едой все нормально магазины, супермаркеты. Опять же, смотря где. Там, где более-менее безопасно, там все хорошо, там работают магазины, супермаркеты, причем там выбор как до войны. Слава богу, все нормально. Но в районах, где постоянно обстрелы, та же Салтовка, там не работает ничего. Туда нужно носить постоянно, там стоят очереди. При том, что есть угроза обстрела постоянная, они стоят в очередях по 4-5 часов за курицей, кашей и так далее. Все зависит от района, где живут люди. В большей части все нормально. Вода есть, есть интернет, вот мы с вами общаемся, бензин есть, тоже, слава богу, с этим никаких проблем нет. Но есть моменты, опять же, в зависимости от района.

Я сейчас открыла карту, Салтыковка и Индустриальный район – это прям пограничные…

Да, да. Ну как пограничные, это край города и просто с той стороны русские войска пытаются зайти, поэтому эти районы больше всего страдают от обстрелов. Салтовка, Индустриальный, Горизонт, Солнечный, Пятихатки и Жуковское. Пятихатки и Жуковское – это со стороны Белгорода, ну и Алексеевка. Больше всего это Салтовка. Салтовка – это огромный, один из самых больших жилых районов в бывших республиках СНГ. Там до войны жило порядка полумиллиона человек, 350-400 тысяч человек в одном только районе Салтовка. Сейчас весь практически район – это тупо руины. Стекол там нет, очень много домов уже не подлежат восстановлению, там все очень грустно. Но в большей части города, центр, все хорошо. Сейчас можно ехать по району, ты видишь кучу людей, базары работают, народ тусит, гуляет с детьми. Такой тоже легкий сюр. Понятно, с одной стороны война, с другой, надо жить же дальше. Непонятно насколько это, когда это закончится. Все, конечно, очень хотят, чтобы это уже закончилось как можно быстрее.

Но перемогой. Только перемогой.

Да, да. Это само собой, что победой, конечно, все ждут победы, все верят и знают, что она будет. Но люди хотят ее вчера.

Вы сказали, что Салтовка страдает из-за того, что русские военные пытаются зайти в город. Получается, сейчас идут бои за вхождение в Харьков?

Они как бы рядом, они очень близко к городу. Они уже даже не пытаются зайти в город. Была у них попытка, в какой-то день они прорвали оборону. Несколько диверсионно-разведывательных групп, но их сразу очень быстро ликвидировали. Сейчас я даже не знаю, что они хотят. Они постоянно обстреливают. Понятно, что наши пытаются как-то отодвинуть на границу Российской Федерации. Наверное, они отстреливаются, я не знаю. Но со стороны Чугуева они пытаются пройти. Они пытаются занять как можно больше территории. Не понятно, зачем им это нужно и что они с этим будут делать, но пытаются.

Как вы сейчас сказали? Со стороны…

Чугуева, это юго-восток, со стороны Донецка, оттуда они идут, пытаются идти. Там тоже страдает район сильно жилой, Горизонт называется.

Поправьте меня, если я не права. Я помню, в Харькове пострадал роддом или нет? Роддом да, там было рядом, получается.