Бабушка, соберитесь, будем проносить вас в окно

Давайте начнем с вашего волонтерства в горячих точках. Можете ли вы рассказать, как для вас началась эта история с волонтерством, насколько давно и как вы решили ездить в горячие точки?

Вообще волонтерство у меня начиналось не с горячих точек. 24 февраля увидел объявление от городского совета нашего, что требуются люди в помощь для городских работ: обустроить блокпосты, укрепить больницы мешками с песком. И с 25-го числа, получается, мы начали строить блокпосты, потом перешли на укрепление больниц. Потом в марте начала ехать гуманитарка в город, вагоны, фуры. Начали разгружать гуманитарку, раздавать ходить по городу, если была возможность ездить, развозили. Если нет, на велосипедах развозили, просто пешком ходили. Собрали группу людей, единомышленников, что с нами работали. Сначала около ста человек было, потом все рассеялось, осталось, 20-25 человек постоянного коллектива нашего. И с начала лета нас уже увидели, что мы занимаемся таким, гуманитарную помощь по городу развозим. Дальше с нами начали связываться громады или какие-то, скажем так, люди, которым не все равно на села, с которых они эвакуировались. Просили завести гуманитарную помощь на фронт. Тогда еще фронт был по Северскому Донцу, по речке. И мы охватывали полностью фронтовую территорию по Северскому Донцу, возили гуманитарную помощь.

А ваш город, я правильно понимаю, что это Краматорск?

Да, да, мы с Краматорска, но по городу тоже возим гуманитарную помощь, но в основном это в малых объемах и исключительно для таких людей, которые не могут ее получить. Это не ходячие, инвалиды, либо совсем старенькие уже люди, которые они не имеют телефона, допустим, чтобы зарегистрироваться на гуманитарку. Мы все понимаем, что даже при телефоне нормальном не каждый сумеет зайти на сайт, заполнить форму-заявку. Мы уже от себя просто, будучи в каких-то отношениях с исполкомом просили, чтоб нам выделили где-то по десять, по двадцать, по тридцать пайков в неделю развозили пенсионерам.

В основном это прифронтовые города, насколько я понимаю, да? Я видела Бахмут…

В основном, да, да, именно в объемах – это уже по фронтовым городам. Там брали заявку, допустим, сколько в селе осталось человек, и на каждого человека везли пакеты гуманитарной помощи.

Я понимаю, что рассказать весь практически год полномасштабной войны сложно, но за январь, например, последний месяц, как обстоят дела в прифронтовых городах? В каком состоянии люди, что происходит, что вы видите?

Если так начнем с малого, допустим, деоккупованные территории, на которые я в основном сейчас ездил. Получается, Лиман, Святогорск и ближайшие села, поселки. Там, в принципе, относительно тихо, нормально. Конечно, слышно, война там рядом все равно, взрывы слышно. Но люди уже научились с этим жить. Они, Уж точно в пассивном состоянии ходят. Им помогают, много волонтеров туда ездит, [ возят] гуманитарную помощь, продукты питания – полный, можно сказать, объем: от самого незначительного до консервов каких-то хороших. Также и одежду полностью: от шлема до верхней одежды. Деткам памперсы, игрушки, одежду. В принципе, мы всем обеспечиваем людей. На мой взгляд, гуманитарной помощи хватает, люди рады хотя бы тому, что о них не забывают, о них заботятся, всегда приезжают и помогают.

Люди, которые остались и пережили оккупацию на деоккупированных территориях, они вообще как? Вы наверняка слышите много историй от них.

Многие люди боятся рассказывать о том, как это все пережили, потому что мы все понимаем… Война, не каждый может полностью рассказать свою историю. Может, они еще боятся того, что война не ушла далеко. Может, боятся, вновь что она вернется, что их увидят, накажут за всякие слова. В основном, пережили и на этом главное. Лишь бы войны не было, скажем так. Это самое частое, что я слышу, это: “лишь бы не было войны, лишь бы не стреляли, лишь бы все были живы-здоровы”. Сказать о какой-то явной стороне… По крайней мере, мне встречаются все патриоты. Тут такая тенденция, что я исключительно в кругах всех наших, любителей Украины. Мы за Украину, мы все делаем для нее. Либо я контакты не нахожу, либо, и, дай бог, всегда так будет, не вижу я сепаратизма какого-то, ничего такого. Либо они умело прячутся от меня, ну, пусть так и будет.

Я, скорее, спрашивала про людей, которые именно рассказывают про ужасы, которые им пришлось пережить в оккупации. То есть про последствия российской агрессии.

Да, тут сама суть войны, это все убийства. Очень многие потеряли тут дома, дома это еще ладно, но и семьи потеряли. Сколько горя было. Допустим, в Святогорск приезжали, женщина с двумя детьми, маленький сынок вырос. Отца убило сына, и он родился через неделю в оккупации города. А тогда за город бои только-только начинались… конечно, все это ужасно слушать… Люди все это рассказывают, может, уже просто переболело. Уже немало времени прошло, переболело, они все легко рассказывают. Но, конечно, это все равно слышишь и понимаешь, насколько это все было ужасно. Война это не просто слово, как многие, допустим, у нас в Краматорске к слову “война” не относятся с прилежным, скажем так, пониманием.

А можете про это поподробнее рассказать? Потому что всё-таки Краматорск не то чтобы далеко от линии фронта, насколько я понимаю.

Краматорск недалеко от линии фронта, ракеты прилетают, так же как и сегодня ночью, сегодня днем. Прилетает все, но, мне кажется, все равно люди не до конца осознают, что такое война. Эвакуации у нас с области толком нет, она очень такая, слабенькая. Если мы сравниваем с началом войны, когда было сотни автобусов, десятки поездов, которые тысячи людей в день увозили, то сейчас это сто человек с области в день вывести, это очень мало. Все как-то так привыкли к этому. Но, к сожалению, допустим, мы приезжаем в Бахмут и видим эти взрывы уже не в километре, не просто глухие бухи где-то далеко, а уже на себе их ощущаем, когда в паре метрах от нас все. Там, конечно, осознание именно слова “война” абсолютно другое. Война служит для убийства. И, к сожалению, по крайней мере, мне кажется, что не до конца все это понимают, и то, что не хотят эвакуироваться – это очень большая проблема.

А можете попробовать описать, что происходит в Краматорске в последние месяцы? Как вообще живет Краматорск, в каком состоянии город, часто ли прилетает, в каком состоянии люди?

Прилетает у нас довольно часто, каждую неделю сто процентов у нас практически есть какие-то прилеты. В основном, это все на промзоны, на заводы уходит, либо по каким-то складам, просто зданиям каким-то пустым. По крайней мере, я не вижу, чтобы это были какие-то военные объекты, нет, просто стреляют по каким-то зданиям. Может быть, предполагают, что там может кто-то сидеть или что-то такое. Это просто метод запугивания какой-то, не знаю. Это просто лишь бы куда-то попасть, лишь бы куда-то стрельнуть, напугать людей. Насчет настроя. Да, настрой, я думаю, у всех позитивный, все мы понимаем, что перемога буде за нами. Тут люди все равно возвращаются, налаживают все равно жизнь. Какая-то работа появляется. Если у нас в марте было совсем мало людей, 30 тысяч на весь город или 20 тысяч, выходишь на улицу – и никого нет, то сейчас это уже оживленный город. Конечно, не как до войны, но к этому приближается.

А в какой момент люди начали возвращаться в Краматорск, по ощущениям?

После того, как освободили Харьковскую область, Изюм, Лиман, вот эту значительную часть освободили и сказали, что будет газ. Многие выезжали из-за вопроса нерешенного с газом, будет ли отопление. Потому что ни у кого нет толком котла твердотопливного, денег это таких стоит, что на войне этого не купить, когда и так выживаешь на запасы свои. И многие уезжали. Как только сказали, что газ будет, сразу поток людей стал в Краматорск возвращаться. И постепенно-постепенно, думаю, за месяца два-три вернулось в такое обычное состояние. Около 80 тысяч, может быть, даже 100, в городе сейчас уже проживает.

То есть это где-то, получается, с конца сентября – начала октября, да?

Да. Вот как раз Святогорск и Лиман 9 сентября освободили. Как раз после этих дат в середине сентября начали возвращаться люди.

Мне кажется, правда, что Лиман освободили ближе к началу октября

Может быть, уже размазаны эти воспоминания, давненько было.

То есть в последние 4-5 месяцев Краматорск более-менее возвращается к жизни?

Да, именно так. Возвращается к жизни и живет все так же. Есть гуманитарная помощь людям, какая-никакая находится работа. Конечно, не в таких объемах, как раньше. Заводы сейчас не работают, но все равно люди приспособились к этому.

А можете попробовать описать вот это возвращение к жизни, чтобы понять как Краматорск живет прямо сейчас? Что работает, что не работает, где есть существенные проблемы, а что вернулось в прежнее состояние?

Я даже, наверно, и не смогу это сказать, потому что у меня все внимание на волонтерстве зациклено и у меня нет, скажем так, времени на жизнь, чтобы я мог оценить как и что поменялось, где и что требует каких-то поправок. Просто все время уходит на волонтерство. Особенно сейчас, начали ездить в Бахмут, эти прилеты. Много очень это все занимает времени и сил.

А прилеты в Краматорске сейчас участились, да?

Мне кажется, да. Особенно мы, не особо привыкшие к прилетам по городу, именно в центр города, это вообще какой-то кошмар, как вчера.

Да, мы сейчас к этому перейдем. Мне все хочется понять – Краматорск довольно близко находится к линии фронт, и эта война ощущается, мне кажется, даже на звуковом уровне. Почему люди по-другому ощущают в Краматорске войну, чем чуть дальше? Понятно, что в Бахмуте совсем другая ситуация. Но вот вы сказали, что люди немного безответственно относятся к безопасности, например, да? Почему в Краматорске так происходит?

Я думаю, это из-за привычки к этому всему действию. Уже с первых дней войны мы начали слышать взрывы. Тот же Бахмут чуть попозже начали. Но все равно, когда начали штурмовать Лиман, ту часть области, которая находится за Донцом, слышали эти все взрывы снарядов, эти все вспышки. И эти вспышки не утихали долгие месяцы, и до сих пор они не утихают. Просто раньше мы слышали сторону Лимана, сейчас мы слышим сторону Соледара, Бахмута. Постоянно эта слышимость, хотя, может быть, в чем-то это и хорошо. У нас же есть уверенность, что к нам ничего не дойдет, здесь все будет хорошо, ребята защищают нас и, скажем так, есть основания, почему быть спокойными в этом плане.

Как вообще с тревогами в Краматорске?

В основном, у нас тревоги происходят уже после прилетов. Просто сколько на нас ракете лететь – это минута дела, может, две минуты. Реагировать сирена не успевает, обычно пять минут, две минуты после прилета сирена. Мы слишком часто их слышим, чтобы реагировать. Поначалу, я помню, в начале войны мы, допустим, разгружаем фуру, слышим сирену, заходили прятались. Сейчас уже как-то… это не есть хорошо, это плохо, но такая тенденция. По сравнению, тем более, с другими городами. Допустим, я был в Киеве месяц. Там абсолютно по-другому люди реагируют на сирены, спускаются в метро, они там как-то более ответственно относятся к этому. Скорее всего, это все из-за привычки, из-за того, что слишком это все часто [в Краматорске], много и вечно прятаться не получится.

Да, это правда. А вообще еще хочется немножко про вас узнать. Я прочитала, что вы спортсмен. Вообще до полномасштабной войны вы всю жизнь прожили в Краматорске, да?

Да, да, я родился и вырос в Краматорске, занимаюсь спортом, таксую.

Армрестлингом, да?

Да. Я с первого класса начал. То гимнастика, то бокс, то плавание, потом тяжелая атлетика, и остановился на армрестлинге. В 2017 году на Чемпионате мира выступил, 13-е место занял, это было по юношам до 18 лет. Ну и также, в принципе, продолжаю заниматься армрестлингом. Сейчас просто уже то пандемия, то теперь еще и война. Не получается выехать на соревнования, потому что то соревнований нет, то с подготовкой все срывается. Потому что волонтерские будни очень сильно выматывают, а потом на тренировки сил вообще нет. Если даже находятся силы на тренировку, то у организма в этот момент будет не лучшее состояние после этого всего.

А чем еще вы занимались до полномасштабной войны? И хватает ли вам сейчас времени на что-то кроме волонтерства?

Раньше работал фотографом спортивным. Фотографировал соревнования, публиковал посты – кто что занял по городу, по области. В основном о спортсменах Краматорска. На занятия кроме волонтерства сейчас вообще времени нет, потому что я всего себя отдал этому делу. Если какое-то время находится, это идет либо на какой-то тренинг по медицине, по минной безопасности, либо на какие-то встречи, договоры о гуманитарной помощи, чтобы я мог куда-то что-то развести. Это исключительно волонтерские будни.

А ваша семья остается в Краматорске?

Да, да, я живу с родителями. Они с первых дней мне сказали, что никуда уезжать не хотят, все будет хорошо. В принципе так и по сей день их точка зрения не меняется, выезжать не хотят. Хотя в начале еще войны я предлагал куда-то за границу выехать, у меня уже старенькие родители, не захотели, сказали: “Наш дом. Мы здесь будем”. Ну, все так и остается.

А как они вообще, в каком они состоянии?

Такого чтоб прям состояния чего-то нет. Все также продолжают радоваться жизни, что все хорошо, что все живы-здоровы, по крайней мере, у нас в семье. Понятное дело, когда случается прилет или куда-нибудь я еду на выезд на передок, это все очень тяжело для них. Волнуются, переживают, тем более если видят, что кто-то из волонтеров погибает. Уже много случаев таких, особенно в 2023 году началась эта череда неприятностей, много волонтеров покинуло нас. А все мы понимаем, это одна большая семья. И они же видят, что я переживаю, они потом за меня переживают. В общем, спокойно не поживешь, когда война и сыновья не в сторонке от войны, а именно там, где это все происходит.

Сыновья? Вы еще с братьями или братом?

Да, у меня брат тоже занимается волонтерством, тоже ездим везде командой всей.

Мне кажется, это очень помогает.

Да, конечно. Все мы за одно дело, все объединены этим. Это, конечно, сплочает семью. Это и волонтерская семья такая, и дома семья более сплоченная, потому что это все одна идея, есть вообще много точек соприкосновения. Это прям очень хорошо.

С учетом того, что вы часто ездите близко к нулю и в горячие точки, не страшно ли вам туда ездить? Как это вообще переживается?

Конечно, страшно. Особенно, если есть определенные населенные пункты, где одна дорога туда только. И ты понимаешь, что за тобой по-любому следят, тебя видят с дрона, по тебе могут корректировать огонь. Страшно, но никакой страх не заменит чувство долга. Я знаю, что люди есть, люди ждут, людям нужна помощь. Мы попадали в разные ситуации. И обстрелы, по нам стреляли, и чудом уходили живыми. Но все равно, после того, как мы возвращаемся с передка, это все уже с улыбкой, потому что мы живы-здоровы и сделали важное дело. Это главная мотивация, наверное. Мы знаем, зачем мы едем туда и что мы помогаем людям. Мы видим именно на фронте, на фронтовых городах, прифронтовых максимальную отдачу от жителей, которые получают эту помощь. Они искренне радуются, ты видишь эти слова поддержки, благодарности. Общаясь с людьми, эти все истории, как они это все переживают – это все очень трогает и заставляет все больше и больше ездить и помогать людям.

А вообще много ли такие села и города получают гуманитарной помощи?

Скажем так, фронтовые города… Волонтеры доезжают разные, но тоже это все в зависимости от обстановки. Бывают села, куда вообще не доезжают волонтеры. Скажем, три-пять домов – это уже какое-то село у них. Часто волонтеры забывают о таких селах. Во-первых, это с медийной точки зрения никак не выгодно для них. Все мы знаем, как сейчас Святогорск, это очень красивые места, о них все знают, все слышат, много туда гуманитарки идет, но о соседних селах часто забывается. Но мы стараемся полностью все села покрывать по деоккупированной территории. По фронтовым селам немножко посложнее, потому что на это направление наступления идет, там гораздо все серьезнее, сильнее обстреливают. Куда получается проехать, проезжаем тоже. Волонтеры тоже другие проезжают. Частенько можно просить, волонтеры ездят, передают через военных помощь, военные уже на месте на селах раздают. Есть гуманитарная помощь в любом случае практически во все села поступает. Конечно, в разных объемах. Куда легче возить, туда больше везут. Если это какой-то Лиман, Святогорск, туда каждый едет, каждый помогает, просто без проблем это все делается, без каких-либо рисков для здоровья. В Бахмут тоже много волонтеров ездит, но что везут, я не понимаю. Со многими людьми в Бахмуте общался, у многих чего нет, многие просят и еды, и одежды, воды – много чего есть запрос. Учитывая то, сколько едет туда волонтеров, я не понимаю, куда эта вся гуманитарка девается. То ли настолько реально много людей, что этого объема не хватает. То ли его как-то по одним и тем же местам развозят только и не захватывают подвалы, именно где люди живут. Там не только на пунктах незламності, но и в каждом практически доме есть подвал, где люди живут, укрываются от обстрелов – им тоже нужна помощь.

Давайте перейдем к произошедшему сегодня ночью. Можете ли вы подробно вспомнить где вы были, что происходило, как вы услышали взрыв, то есть попробовать восстановить все, что произошло?

По времени это, наверное, без десяти 10 было, может, без пятнадцати 10 вечера. Услышал гул, как от самолета. По опыту я сразу понял, это не самолет летит.

А вы были дома?

Да, я был дома. Уже, можно сказать, спать собирался, отдыхать. Услышал, что пролетает надо мной, успел в это время отойти за стенку, понял, что летит по направлению в город, и услышал взрыв. Сразу в эту же минуту позвонил знакомому, который предположительно в том районе, в центре города, живет. Я позвонил, спросил, как дела. Он говорит, рядом прилетело. Я сразу оделся. У нас вообще в 9 начинается комендантский час до пяти [утра]. Но при таких обстоятельствах, я думаю, уже и полиция не сильно спрашивает за такое. Быстро оделся и уже в 10 я был на месте, а мой друг, ему там один квартал до места прилета было, он уже без пяти 10 был на месте. Еще не было ни ДСНС, ни парамедиков, никого еще не было. Только-только все начинали съезжаться. Мой друг, он волонтер с нашей командой, с которой мы ездим и на передок, и фуры разгружаем. В общем, с первых дней войны вместе. Мне дальше с поселка ехать в центр города, он успел троих жителей вывести с разрушенного дома [пока я ехал]. Там еще не сильно разгорелось все. Приехал уже я в 10 часов вечера, и мы с ним начали также выводить [людей]. В основном там пенсионеры были. Пока приехали ДСНС, мы вывели 7 человек: бабушка, потом бабушка с ребенком, бабушка с внуком, бабушка и, может, сын, и старший дедушка.

Я бы хотела попросить вас остановиться на моменте, когда вы приехали к дому. Когда вы увидели, что произошло, можете ли вы описать картину разрушений, которые вы увидели? Все, что перед вашими глазами было.

Можно сказать, что это шокировало, потому что полдома нет, все горит, все задымлено, стоит вонь газа, какая-то паника, люди кричат с балконов. Это, конечно, ужасающе.

Вот таких описательных элементов, как люди кричат с балконов, вокруг запах газа – можете попытаться вспомнить такие детали, все, что вы увидели.

Самое первое, что я увидел — это разрушение, то, что полдома нет. Четырехэтажный дом, половина его ушла. Второе — это крики людей: «Спасите, помогите, не можем выбраться». Также увидел горящие машины рядом, запах этого газа. Сразу осознание в голове, что огонь с газом — это вообще страшная штука. Потом, не сказать, что это правильные поступки, это излишнее геройство. Мы с напарниками, мы были втроем уже в этот момент. Мы когда начали слышать крики помощи, что нужна помощь, мы, не обращая внимания на газ, на то, что мы шли возле газовой трубы прорванной, недалеко были машины горящие, мы все равно пошли в этот дом вытягивать пострадавших. Это все на шоковом таком… Просто шок, надо срочно помочь, адреналин. Там все быстро побежали быстро помогать, но сейчас, анализируя это было, конечно, очень рисковано. Такого, конечно, делать нельзя, это пример нехороший больше.

Но я думаю, что тогда было не до размышлений.

Да, 100 процентов, тогда не до размышлений, сделали все так, как говорило сердце. Побежали вытягивать, благополучно все сделали. Из подъезда выходы завалены были практически во всех подъездах. Мы людей со второго этажа по обломкам выносили вниз. Уже как-то начали выносить. Получается, первые три пострадавших мой напарник Коля вынес еще до того, как я приехал, а мы потом уже втроем, начали вытягивать остальных людей, уже подъехала скорая помощь, уже начали ДСНС подтягиваться. Мы уже передавали людей в руки скорой помощи, чтобы они уже оказывали первую помощь, потому что мы понимали, в доме находятся люди. Еще крики продолжались, фонариками светили. Сразу побежали обследовать каждую квартиру, каждый подъезд дома. В итоге оббежали быстро дом и услышали с завалов крик о помощи. Мы сразу все остановились, уже ДСНС подбежали. По днепровскому опыту, сделали минуты тишины, услышали, что действительно под завалами есть человек. На тот момент нам показалось, что он отозвался как Валентин,, но впоследствии оказалось, что его имя Константин было. Он лежал на диване, его зажало плитой. Но он дышал, говорил с нами, все было в порядке. Мы сразу начали, все дела мы отодвинули на потом. Мы поняли, что сейчас наша задача — спасти человека. Начали откапывать. Проблема была в том, что 4 этажа упало в этом месте. Очень много надо было разгребать всего. Мы [там были] с 10 вечера, у нас буквально 15 минут ушло на то, чтобы увести пострадавших, которые были мобильные, просто их через окна вынесли, все хорошо. И 2 часа мы пытались откопать Константина, он с нами общался, все было хорошо, но в процессе того, как мы откидывали, уже мы приготовили носилки, уже все было готово, мы уже были рядом совсем, произошел обвал. Мы с двух сторон копали. Одни люди копали с первого этажа вглубь обломки, и группа была сверху. В этот момент, когда произошел обвал, все с нижнего этажа ушли, слава богу, хоть никого не затянуло под низ, все нормально, живы-здоровы. Но после этого Константин перестал… Мы его перестали слышать, сразу ком в горле, такое… Не могу даже описать это чувство, когда ты вроде в голове ты все понимаешь, но все-таки хочешь надеяться, верить, что это все не то, все не то, как ты хочешь думать. Начали, продолжили копать, и прокопали до двух ночи, потом у нас был перерыв полчаса, потому что сирена начала гудеть. Угроза ракетного удара была. К этому моменту мы, получается, впервые отвели глаза от дома, уже увидели, что много очень человек помогает, и по краям дома везде очень прям много… Помощь была максимально оказана со всех сторон. Все работали, приехала палатка волонтеров, начали [раздавать] горячий чай, кофе, бутерброды. Молодцы все, работали как слаженный механизм. Шатер, сразу можно было согреться, пока полчаса сирена гудела, мы смогли согреться. Потом где-то полтретьего мы опять начали разбор завалов, и около полчетвертого… Нет, это, скорее всего, уже 4 утра, второй раз обвалился дом. Получается, первый этаж провалился в подвал, и тоже чудом ребята уцелели, остались наверху. Мы смогли вытащить их, и, к сожалению, увидели бездыханное тело.

Это был Константин?

Константин это, да. Впоследствии выяснилось, что у него есть жена, директриса 24 школы в Краматорске, тоже погибла в этот момент. И опять два часа мы пытались вытянуть тело. Только в 6 утра, после того, как мы вытянули тело, я ребятам сказал своим: «Отбой, давайте по домам расходиться», — потому что, как нам сказали уже, людей вроде как нет. Дальше начали уже экскаватором разгребать и искать более подробно, более глубинно уже в подвал. С 10 вечера до 6 утра занимались разбором завалов всех.

А вот когда вы услышали, как Константин звал на помощь под завалами, вы вместе с ДСНС уже были?

Да, да, с ДСНС. Когда услышали, не могу сказать. Тогда уже начали подходить разные ребята, и мои волонтеры были, и, скорее всего, ДСНС были. Это все как-то в один момент произошло, что услышали крик, сразу минута тишины, определили где он, начали копать. Надежда была огромная, конечно. Мы все верили, делали все, что вообще в наших силах. Все равно, конечно, чувство после этого обвала — не передать словами. Это ужасно было. К сожалению, это чувство у меня уже второй раз возникает. Первый раз это было 8 апреля на железнодорожном вокзале, когда мы тоже в первые 5 минут, 10 минут приехали на железнодорожный вокзал, начали помогать людям, тела выносить, пострадавших в машины грузить.. И подходили к электричке, которая стояла в этот момент у вокзала, услышали крик с нее. Подбежали, тоже с ДСНС были мы тогда, побежали в электричку. Нам понадобилось минуты 3, наверное, 5, чтобы открыть дверь. Она тяжело открывается. Мы впятером ее открыли, и пока мы смогли зайти в электричку, уже, к сожалению, человека не стало. Тоже это максимально плохое чувство было, потому что ты в душе понимаешь, ты хочешь помочь, ты все делаешь для этого, но, к сожалению, этого недостаточно. Какая-то вина на себя, почему все так, а не по-другому. Ведь все могло как-то хорошо закончиться.

А как вы вообще справляетесь с этим чувством, как вы переживаете?

Я не знаю. Скорее всего, я не переживаю это, не пережил это. Все равно это чувство во мне живет, что вот так оно все произошло. Все это неприятно вспоминать, это все больно. Плюс сама деятельность наша волонтерская создана, чтобы помочь людям, а когда такое происходит, человек уходит, как-то ты делаешь эту помощь, но это все тяжело. Это каждый раз… Вчера сразу ком в горле, аж сказать нечего, просто стоишь и 5 минут осознаешь… Не хочешь просто верить и все, и просто стоишь в ступоре, что дальше.

А как вы находите в себе силы после такого продолжать делать что-то вообще?

Если не мы это будем делать, то кто за нас? Сейчас наш долг помогать людям. И я думаю, мы после войны останемся также помогать людям. И надо собой показывать пример, что в этом наше все единство. Война нас всех так объединила, я бы раньше никогда не подумал, что можно быть настолько единым, как один механизм работать за одной целью. И моя команда волонтеров тоже, мы настолько уже слаженная команда – единый механизм, который дышит одинаково. Я думаю, можно, глядя на это, гордиться тем, что мы создали такую команду, которая всегда, в любых вообще моментах, может прийти на помощь.

Это правда очень важно, и, наверное, очень сильно держит.

Да, Я горжусь вообще своей командой, каждым, кто вчера пришел, это прям до слез было. Я понимаю, тут у нас война, это для каждого угроза для жизни, все равно они пришли. Они пожертвовали своим временем, ночь, тем более холодно, вода, это пожар, все промокли. Но все равно все сделали прям максимум своей работы.

А все члены команды пришли?

Практически все, за исключением тех, кому правда далеко ехать. С поселка на велосипеде ночью они уже не поедут. Но отозвались полностью все. В момент, когда мы разгребали завалы, звонили, говорили: «Богдан, давай мы приедем». Тут уже я некоторым говорил, отбой, потому что на велосипеде ехать в гололед или бежать пешком, 3 километра, 5 километров — это для них будет убийство совсем.

Конечно. А можете ли вы чуть подробнее рассказать про процесс того, как вы и людей с этажей вытаскивали, и завалы разбирали? Как это вообще происходит? У вас же еще экипировки специальной нет, нет никаких приспособлений. Как это происходит?

Вообще у нас специальные приспособления есть. У нас носилки есть. Мы занимались и по возможности занимаемся эвакуацией с горячих точек. У нас практически все, чтобы людей транспортировать, есть. Но в этот момент, как мы приехали на этот весь кошмар, не было даже мысли о том, чтобы побежали за носилками. Мы ринулись без ничего. Мы просто в руках переносили быстро. Заходили в квартиру, находили там бабушку, брали ее на руки и выносили через окно, по обломкам спускались аккуратно, выносили ее на улицу, чтобы подальше было от газа и не воняло уже. Там в метрах 30 от дома отходили, чтоб все были в безопасности.

Ну, и передавали уже волонтерам…

Да-да. Первые три пострадавших, еще не было никого, впоследствии им оказывали помощь, если нужно было. Бабушку увидели, спросили, как дела — нормально, ходите — ходите. Взяли на руки и быстренько относили, потому что еще угроза взрыва газа. Это так на психику давит, сразу хочется все сделать побыстрее и все в таком духе. Насчет как находили… Заходим в подъезд, кричим: «Есть ли кто живой? Отзовитесь!». Отзываются, либо фонариком мигают нам. Находим, там уже дальше, если человек пострадавший, уже нужны носилки, если турникеты – все есть, но благо в этот день нам не понадобилось ничего. Все были легко раненные, ссадины на руках, на ногах от осколков стекла, но ничего критичного. Насчет завалов — по кирпичику просто, в руку что взял, то и кидаешь. Там человек 5-10 копает, меняемся, кто устал, кто лопату, потом уже лом, и все это по кирпичику, по семечку выкидываешь, и процесс идет. Дальше, уже когда кран подъехал, плиту снимаем, там уже все быстрее, если техника есть. Молоток, какой-нибудь топор, лом в помощь. Если это кирпичи, то разбиваем на полкирпича, если это какая-то стена кирпичная была, то стену дробим на кирпичи, кирпичи откидываем, и так пока не найдем. Постоянно, наверное, каждые минут 5-10 мы останавливали все и связывались с Константином. Ну, до того момента, как мы услышали, это было прям часто, когда мы перестали его слышать уже, где-то раз в 15 минут мы стали минуту тишины объявлять. Часам к трем мы уже понимали, что если человек не отвечает, то шансов мало, но мы все равно объявляли раза 2, раз в полчаса до четырех, пока не случился второй обвал и пока его не увидели, еще раза 2 объявляли минуту тишины.

То есть вы до последнего…

Да-да. Может быть, это и моя инициатива, потому что ребята некоторые уже расслаблялись как-то, но в этом деле расслабляться нельзя, потому что нужно до последнего. Пока мы не нашли его, не увидели, нужно было выкладываться, мало ли что. Чудеса случаются, люди, бывает, из таких ситуаций выходят.

До этого обвала он выходил все время на контакт?

Да-да, коммуницировал. Спрашивали, как самочувствие, все ли в порядке. Два часа он с нами был на связи. Пошевелиться он не мог. Как он говорил, со спины его придавило плитой, но дышал свободно, насколько я понял, говорил с нами постоянно.

Очень, очень сочувствую.

Это ужасная трагедия, да.

Это абсолютно непередаваемо, конечно. А вот то, как вы разбирали этот завал, последствия этого теракта, то, как вы среагировали, — это опыт, которому вас научили выезды на горячие точки? Почему вы хорошо знали, что нужно делать прямо сейчас?

Это и опыт, уже сколько война идет. Плюс просто знание, что ты делаешь, ты не один в этом участвуешь, это команда. И волонтеры наши, и ДСНС, и военные, и полиция. Все в одной команде, все друг другу, если что надо, подсказывали. Кто на себя брал инициативу, у каждого была возможность покомандовать, потому что это дело такое… Либо я, либо из моих волонтеров, либо кто-то из ДСНС всегда брали управление под свою руку, потому что коллективом тут только так можно, чтоб у каждого была четкая задача, что делать. Не было такого, что кто-то просто стоит, наблюдает, и ему нечем заняться. Каждый выполнял свою функцию. Это, конечно, давало свои плоды. Очень это все быстро, оперативно было. И плюс опыт, я не один день помогаю в таких условиях экстремальных, с ДСНС сотрудничать как волонтер мне уже приходилось не раз. У нас тут, если леса горят, если еще какой-то пожар, мы всегда приходим на помощь. На все это опыт, конечно, откладывается. Нет такого, что ты стоишь и думаешь: «Что мне нужно сделать?», — все уже на автоматизме отработано. Это опыт и из-за войны, и просто уже волонтерской деятельности, которая еще была до войны, когда тушили пожары, тушили леса, дома.

А можете еще мне такую вещь рассказать: вы про минуту тишины когда говорили, вы сказали, что днепровский опыт этому вас научил…

Я видел в соцсетях, писали, нужно минуту тишины объявлять, чтобы можно было услышать пострадавших, кто находится под завалами.

Недавний опыт теракта в Днепре, можно ли тут сказать, модернизировал, это не то слово, но как-то изменил подход?

Даже не знаю. Может быть, какие-то отличия были, просто мы уже понимали сам механизм, как это все работает. Мы понимали, что если там какая-то плита лежит как-то по диагонали, мы знали, что оно за собой может повлечь. Скорее всего, именно просмотр новостей из Днепра нам дал [эти знания], вот эту коммуникацию тоже. Пришло действительно очень много людей, очень все было слаженно. Никто не оставался в стороне. Подошли, сразу без лишних слов начали помогать. Именно в плане скорости, время очень много значит в такой ситуации. Это прям максимально было продуктивно все. Сколько раз в этот вечер я задал себе вопрос, почему так… Только-только смотришь на трагедию в Днепре, и тут у тебя в городе такое же, просто кошмар. За что это все? И за что это все людям, которые находились в этих домах, которые просто уже отдыхали? Ответа я не найду, за что, почему все так.

Да, к сожалению. А можете еще попытаться вспомнить, что было с людьми, которых вы вытаскивали, которые были живы, в каком они и физическом, и психическом состоянии были?

Абсолютно по-разному. Встречали бабушку, она вообще живчик, она не сдавалась, говорила: «Ребята, я все сама смогу». Она на двух палочках передвигалась, бодрячком, вообще она летела вперед нас. Бабушка такая, классная, и нас повеселила, и мы ее повеселили, пока доставали. Она нам всячески содействовала. Большую роль играет страх человека, когда он там боится, хватается, мешает, чтобы его эвакуировать с места. А тут прям бабушка сама знала, что делать нужно, супер прям. Была бабушка, испугалась сильно, но ее немного ранило, шок, конечно. Немного сложнее было, поэтому было четко командование: «Бабушка, соберитесь, мы делаем сейчас то-то, мы будем сейчас проносить вас в окно. Постарайтесь не цепляться за раму. Мы все это сделаем, не переживайте». В общем, разные сложности случаются, люди абсолютно разные. Каждый по-своему реагирует. Какого-то прям сверхгероизма бабушка, удивительно, что на двух палочках! Знаете, мы подходим к ней: «Бабушка, вы как там?», — а она: «Со мной все хорошо, ребятки, я сейчас сама выйду, вообще, стойте и смотрите». Бывает такое, конечно, шок, стресс, плюс эти все раны, непонимание вообще, что произошло. Некоторые кричат еще: «Заберите моих собак, кошечек с квартиры». Переживают за своих питомцев, за свою квартиру, что же будет. Все накладывает свои отпечатки. Как там эвакуировать, сложно, не сложно – кто как воспринимает.

А физически в каком они состоянии были, насколько тяжелые ранения?

Слава богу, были легкие. По крайней мере, те, которые мы увидели, были легкие ранения. Там, может, осколками просто немножко руку порезало, ногу, но ничего критического не было. Уже впоследствии, по мере того, как мы работали, по слухам, какие до нас доходили, там были тяжело раненные. Я так понимаю, то ли как-то мы это пропускали, то ли это как-то во время того, как мы в одном подъезде были, в другом подъезде спускали женщину тяжело раненную. Не могу сказать вам, кто там был тяжело раненный. Погибших тоже видели, но в плане именно того, кого мы спасли, слава богу, все были в нормальном состоянии.

А известно сколько раненых?

По новостям написали 18. У меня не было такой возможности прямо посмотреть, новости полистать, потому что сегодня только в 6 утра с разбора завалов пришел, помылся, покушал, дальше разгрузка гуманитарки, две фуры воды. Потом сразу на учебу по медицинской помощи, домедична допомога. В итоге только к 6 вечера домой пришел, покушал и все. Новости пока нет возможности посмотреть. Все, что мельком взглядом увидел, либо по слухам, которые ходили во время самого разбора завалов.

Богдан, я знаю, что вы сейчас начнете отнекиваться, но абсолютно героически, все, что вы делаете. Я знаю, что вы делаете то, что должны делать. Это правда очень важно. И на этом держится очень много тыла в том числе.

Спасибо большое.

Скажите, есть ли что-то про Краматорск, про волонтерство, про теракт в Краматорске, что вы бы хотели сказать, а я вас об этом не спросила?

Да я думаю, что вроде все рассказал, как это все происходило. Вроде про теракт этот, кажется, все рассказал. Отдельное удивление, восторг от слаженности вообще всех, этой толпы людей, огромного количества, я не знаю, 100-200 людей, 300 людей, но все настолько слаженно работают, это прям… Это вызывает именно уверенность в том, что все получится, все сделаем. Это прям класс. Люди невероятные просто.

Так и победите.

100 процентов, только так.

Богдан, спасибо вам большое за разговор. Сил вам, отдыхайте. До свидания. До свидания.