Я понимал: меня на расстрел вывели

Я хочу начать издалека, с «Азовстали». Можете ли вы, как врач, рассказать, в каких условиях вам приходилось работать из-за того, что постоянно были обстрелы, была блокада «Азовстали», как там вообще удавалось лечить людей?

Смотрите, на «Азовстали» был буквально 6 или 7 часов. «

Ильича», точно.

Тут в принципе можно оговориться. Я понимаю с какой целью наше правительство продвигает идею именно «Азовстали», потому что так надо, я с этим соглашусь, потому что обмен – это такая же военная спецоперация. Если надо, то я могу рассказать и за «Азовсталь».

Нет, я на самом деле просто оговорилась. Вспомнила, что вы работали на «Ильича», я хотела узнать про «Ильича» больше.

По большому счету они друг от друга ничем не отличались. Госпиталь 16 марта был, по-моему, уничтожен российской авиацией и артиллерией. На тот момент из остатков личного состава, техники и имущества сформировали 2 врачебно-сестринские бригады. Одна работала на «Азовстали», вторая на «Ильича». Суммарным количеством это было 18 на одной и 18 на другой. Я работал на «Ильича». В первый же день, когда я спустился в этот подвал, это было помещение большое по площади, что меня больше всего удивило – оно было все заставлено ранеными. Там не было вообще свободного места, куда можно было бы просто шагнуть. Дошел до конца этого помещения, я думал, что это уже конец этого помещения. Потом я увидел дверь, прошел в эту дверь, а там еще одно такое же помещение. То есть, огромное количество раненых. До сих пор не могу посчитать, сколько их там было, ориентировочно около 300 раненых. Причем, чтобы у вас было понимание, количество личного состава врачебно-сестринской бригады в 10 раз меньше, чем количество в госпитале. При этом медицинская помощь оказывалась в объемах полноценного госпиталя военного, как обычный госпиталь наш, Днепровский. А это группа на 18 человек нас было очень мало. Много людей было, большой поток раненых. И поток по количеству большой, по структуре тяжелый. Самые большие массовые поступления у меня были – 26 человек за раз. Одномоментно вам приносят такое большое количество людей. Из них 2-3 человека крайне тяжелые, которые нуждаются в первоочередных мероприятиях лечебных, остальные могут чуть-чуть подождать. Но самая большая сложность была в том, что мы не могли эвакуировать этих раненых. Мы могли бы работать и при таком потоке, это реально, это нормально для врачебно-сестринской бригады, так организована медицинская помощь в армии, что в принципе мы можем это осилить. Грузом на нас легла эта невозможность эвакуировать раненых из Мариуполя. Были в осаде, были в блокаде, этих раненых нужно лечить. Мы же не можем их просто стабилизировать и положить на коечку. Мы должны медицинскую помощь оказывать комплексно и полноценно. На мое мнение, это была самая большая трудность.

А раненые на завод «Ильича» поступали, я так понимаю, что это жители Мариуполя, которые пострадали от обстрелов?

Да. Были гражданские, дети были раненые. К военным медикам на тот момент уже стекались все, потому что так сложилась ситуация на начало войны – хаос, паника. Благодаря именно мариупольскому госпиталю, командиру госпиталя, старшим офицерским составам, была организована помощь не только в самом госпитале, а и скоординированы гражданские учебно-профилактические учреждения. Туда были отправлены военные врачи, которые управляли, координировали работу гражданских систем здравоохранения. За счет этого, госпиталь смог уменьшить количество нагрузки именно на сам госпиталь. Но опять же, это все было до 16 марта. 16 марта, когда бомбили госпиталь, уже…

Не мая?

Марта. К тому моменту из всех больниц, которые были в Мариуполе, помощь оказывал только мариупольский военный госпиталь. И то, на одну из этих врачебно-сестринских бригад с «Азовстали» и «Ильича». По большому счету, лечить там было некому гражданских. Если бы не мы, они бы вообще остались без какой-либо медицинской помощи.

Жители Мариуполя?

Да.

Обстреляли не «Ильича», а мариупольский госпиталь, правильно?

Не понял вопроса.

Я так понимаю, что помимо «Ильича» был центральный госпиталь в Мариуполе. Или это и есть «Ильича» на тот момент?

Смотрите, еще раз. 16 марта 555-й военный госпиталь, который находится в Мариуполе, он был полностью разрушен. Здание, корпус – все разрушено. Остатки личного состава, вещей, техники. Из этого личного состава были сформированы 2 лечебные врачебно-сестринские бригады. Врачебно-сестринская бригада – это хирург, анестезиолог, терапевт, медсестры. Такие бригады были сформированы на заводе «Ильича» и на заводе Азовском. Они до конца боевых действий в Мариуполе оказывали медицинскую помощь гражданским, военным, всем, кто нуждался в ней.

Как все на заводе «Ильича» было устроено? Я так понимаю, там же не было изначально госпиталя. Как все там выглядело?

Это подвальное помещение, такой общий большой холл и были еще небольшие комнаты по периметру этого холла. В этих помещениях была развернута операционная, склад, аптека. Мы на базе подвала смогли организовать полноценный хороший госпиталь. Это все заслуга личного состава. Ту работу, которую должны делать 180 человек, делало 18. Я могу вам рассказать врачебные особенности медицинские, они вам будут не слишком понятны. Кроме лечебных мероприятий, кроме оказания медицинской помощи, госпиталь взял на себя функции логистики. Эти 300 раненых надо было кормить, одевать. Когда приносят раненого, вся одежда, которая на нем есть, она срезается, срывается, она уже непригодна к использованию. Надо найти где-то 300 комплектов одежды, нужно найти еду на 300 человек, и все это делал личный состав госпиталя. Это очень большая тяжелая работа. Транспортировка этих раненых, мы 4 раза меняли эти бункера. Не то, чтобы мы были до конца боевых действий в одном месте. 4 раза разрушался бункер, в котором мы находились. 9 апреля этот бункер русские почти что захватили. В один прекрасный день мы услышали, был приход сильный авиационный, потом артобстрел, уже над головой мы слышим стрелкотню. Командир уточнил тактическую обстановку, по результатам которой оказалось, что подразделение, которое нас охраняло, держало жизнь на этом месте, было уничтожено. Мы оказались на самой передовой линии. Там и так все в окружении, буквально на маленькой территории все боевые действия уже происходили, практически русские зашли на территорию бункера, в котором мы находились. Уже стоял вопрос о том, что защищаться. Приходилось менять скальпель на автомат. Благо, среди этих раненых, это просто… Я настолько сильно восторгаюсь этими людьми, этими военными, бойцами. Просто представьте: человек, у которого прострелены обе ноги, он стоит на костылях, держит в руке автомат и говорит: «Док, вколи мне что-нибудь, чтоб я хотя бы наверх поднялся». Я говорю: « Братан, ты же понимаешь, что это поход в один конец?», – « Я все понимаю, ты только уколи». Из этих 300 пособирали с десяток людей перемотанных, переломанных, они встали на защиту госпиталя. Те самые раненые. За счет этого мужества, героизма, просто невероятно, если бы не они, то возможно бы дело кончилось немного по-другому.

Они пошли защищать завод, сколько из них вернулось?

Они отдувались еще сутки. Это было с утра и до вечера – отбивались, и мы вечером из этого бункера перешли уже на другой. Там потерь среди этих раненых не было, все обошлось. Просто сам факт.

Вот перед вами стоит человек на костылях, у него прострелены обе ноги, он просит вас вколоть ему обезболивающее, чтоб он мог отбиваться. Что вы в тот момент переживали вообще?

Я не переживал, я просто восхищался этими людьми и все. Для меня военный, который сбил самолет или я, как врач, который кого-то спас – ничего сверхъестественного в этом нет, это наша работа. Мы это делаем, потому что это наши прямые функциональные обязанности. Выполнив их на 100%, мы являемся профессионалами своего дела. Но люди, которые работают на грани своих физических возможностях, просто сверхчеловеческих, они вызывают у меня, во-первых, глубокое уважение, восхищение. Одна лишь мысль, что я не зря прилетел туда 31 марта. Я не зря увидел этих людей и ради них действительно стоило рисковать своей жизнью.

С учетом того, что врачей-медиков на заводе было довольно мало по сравнению с мирной жизнью, как вы вообще работали? Вы же тоже работали на пределе человеческих возможностей. По сколько часов вы спали, удавалось ли вам вообще спать в таких обстоятельствах?

Вообще у меня вся эта ротация прошла как один день какой-то. Один большой сплошной день. Да, мы спали. Сколько спали? Я не знаю. Этот день, он как-то тянется. Есть раненые – много работы, пока нет работы – ты спишь. И так тянется сутки. И эти сутки у меня вышли во всю ротацию мариупольскую.

То есть до плена?

Тяжело, да. Было очень сложно. Настолько сложно, выматывало очень сильно, я по себе чувствовал. Принять какое-то решение, касающихся каких-то непрофессиональных вопросов, было сложно. Чувствовал истощение. Как пример, я бы хотел рассказать за свою медсестричку. Так сложились обстоятельства, что у нас был раненый тяжелый с геморрагическим шоком, которому нужна была кровь определенной группы, резуса. И только у нее одной была эта группа крови. Я у нее забрал пол литра крови. После чего она бледная пошла дальше работать. Просто чтобы вы понимали, до этого у нас был в части когда-то день донора. Мы совершали забор крови у обычных солдат, там забиралось где-то 250 миллилитров в среднем. И из 10 этих солдат, двое теряли сознание. Она после того, как сдала свою кровь, еще продолжала работать. Для меня это был пример неимоверного профессионализма. Эти девочки, медсестры, врачи, которые там были, они в корне изменили мое отношение к женщинам в армии как таковым. Во всяком случае, в медицине я был очень удивлен, восхищен. Для меня она пример, олицетворение всей нашей работы яркой. Мы там все отдавались на все 100%.

Каждый медик Украины, особенно те, кто работает в военных госпиталях, это просто герои. Меня это приводит в невероятное восхищение, конечно, просто безумие. Как у вас все было устроено с медикаментами, различными приборами, препаратами, которые были нужны? Хватало ли вам всего? После того, как Мариуполь был взят в кольцо, перестала поступать помощь от Украины, как у вас с этим было устроено? Были ли медикаменты и другие инструменты, которые нужны для лечения людей?

Как ни странно, благодаря усилиям, профессионализму командира, старших офицеров, начальников отделений, после разрушения госпиталя удалось собрать остатки имущества, аппараты искусственной вентиляции. Всю техническую часть, плюс материальную – лекарства, перевязочные материалы. Даже смогли с операционной забрать сухожаровой шкаф.

Для обеззараживания инструментов?

Да-да. Мы не подняли лапки кверху, не оправдывались и не говорили, что у нас чего-то нет. Если у нас у нас не было каких-то лекарств, то командир разрешал эту проблему. Командир выходил из бункера, ездил по Мариуполю и искал, где это можно достать, в какой разрушенной больнице есть аппарат ИВЛ. Это может звучать типа, он поехал куда-то за каким-то имуществом. Чтоб вы понимали, один из наших сержантов, который ездил за консервами на склад, вернулся просто без двух ног. Это тяжелый монотонный труд постоянный, 24/7. До последнего дня, до момента прорыва, у нас было практически все необходимое за исключением, возможно, антибиотиков, возможно растворов. Это то, что действительно уже исходило на нет. В Днепре, когда поднимался вопрос о том, что взять с собой, сказали, что это транспортировка нас туда, это усиление личного состава. В плане материально-технического оснащения, к сожалению, нет возможности. Приоритет все-таки война, боевые действия, поэтому вертолеты были заполнены БК. Мы посовещались, просто взяли таблетированные препараты, таблетированные обезболивающие, антибиотики. Если, допустим, мне нужно брать целый ящик антибиотиков метр на метр, то я просто беру банку антибиотиков, 4 тысячи штук, которая заняла у меня обычная банка как под кофе. Сидели полночи, щелкали в эти банки антибиотики, обезболивающие. За счет этого в принципе решили проблему. Что такое военная медицина? Это умение адаптироваться к любой сложившейся ситуации. У нас никогда не будет ничего идеального, но мы всегда должны уметь приспосабливаться. Если гражданский врач, он, скорее всего, спасанет, поднимет лапки и скажет: «Мне нечем лечить», то мы всегда выходили из ситуации. У нас не было такого бойца, которому мы не могли бы оказать помощь из-за того, что у нас нет каких-то лекарств. Самый большой камень преткновения – кровь, крови у нас донорской не было. Единственный источник – моя медсестричка, как пример. И опять же, она одна сдавала. У меня были раненые бойцы, у которого было прострелено одного легкое, он сам бледный, давление низкое, при этом он подходит ко мне: «Возьми еще, возьми еще». Еле сам на ногах двигается. У другого рука оторванная, тоже в тяжелом состоянии, при этом он сдавал свою кровь. Так хлопцы сами друг друга тянули, спасали.

Еще хотела подальше откатить, раз мы затронули. Как вы решили стать именно военным врачом?

На момент окончания университета, это 14 год, я закончил Луганский Государственный Медицинский Университет. Началась война, я переехал в Полтаву, поступил на службу в бригаду фельдшером. Служа в бригаде я понял, каким именно врачом я хочу быть. Я хочу быть врачом анестезиологом-реаниматологом, врачом интенсивной терапии. Это доктор, который спасает жизнь и вытягивает оттуда, ни один из специалистов не может сделать того, что я умею делать. Это то, почему я выбрал именно свою специальность. Почему военный? Да, наверное, только в Мариуполе я понял, почему именно военным врачом я хочу быть, хочу оставаться. Мариуполь именно был военной медициной. В госпитале в Днепре, в Киеве вы этого не понимаете, разницы никакой нет, между гражданской больницей и военным госпиталем. А Мариуполь — это реальное олицетворение, что такое военный врач. Это человек, работающий по всем направлениям, кроме медицины занимающийся еще второстепенными задачами, работающий 24/7 на пределе своих возможностей. Именно в Мариуполе я понял, что хочу быть военным врачом. Я хочу работать там, откуда остальные убегают, пасуют.

Специальность военного анестезиолога-реаниматолога вы получили уже в 14-м или попозже?

В 14-м я просто пошел служить в бригаду. Большинство молодых врачей студентов, если кто-то будет читать это, они возможно поймут, о чем я говорю. Мы как куча все эти 6 лет университета, у нас нет понимания, кем ты хочешь быть. Есть представление о том, кто такой хирург, кто такой терапевт. Ты рассуждаешь на тему этих специальностей, какого-то действительно понимания в этой работе у тебя нет. Только с годами, с опытом, с практикой ты понимаешь, что я хочу быть этим доктором. Я для себя увидел, что хочу быть реаниматологом. Я полюбил эту работу, я почувствовал, что это мое. Почему военным реаниматологом? Именно в военной медицине я наиболее эффективен, именно в военной медицине на 100% проявляются мои военные навыки, качества и умения. Все приходит с опытом и с практикой.

Давайте перейдем к моменту, когда случился плен. Вы уже были на «Азовстали», правильно?

Нет. 10 числа командир госпиталя получил приказ от командира бригады готовиться к прорыву. Прорыв был из Мариуполя. В ночь с 10 на 11 мы должны были погрузить всех раненых, уничтожить вещи, технику и готовиться к прорыву. 10 числа был первый прорыв, он не удался. 11 числа был второй прорыв, он тоже не удался. По результатам этих неудачных прорывов мы попали в плен к русским. До сих пор это такая скрытая информация, я не буду называть числа, которые я там слышал. Но парни сказали, что там гибло очень много людей. Я говорю это не для того, чтобы поплакаться, что много погибших. Я говорю это для того, чтоб каждый знал и понимал, что мы готовы были сдохнуть там, но не попасть в этот гребанный плен. Мы выходили с боем, приложили максимум усилий к тому, чтоб вырваться оттуда. Но, к сожалению, не получилось. Бойцы очень истощенные были. Да, кстати, это очень важно, показывает насколько были истощены военные. Раненый, который ложится ко мне на операционный стол, я, как анестезиолог… У вас представление об анестезиологе – тот, кто дает сон, как я классически говорю, на операцию. Что такое сон? Это обезболивание, плюс препараты для сна. Так вот, я раненым в Мариуполе просто давал эффективное обезболивание, а сна минимум. Меня поймут только мои коллеги анестезиологи. С моей профессиональной точки зрения это характеризует высокую степень истощения пациента. Потому что он засыпал просто от того, что у него не болело. Он погружался в такой глубокий сон на уровне наркоза, при котором можно было проводить какую-то операцию. Я такого в своей практике еще никогда в жизни не встречал. Это очень большая, существенная особенность. Она показывала то, насколько истощены эти бойцы, они боролись до последнего. Они были голодные, бессонные, пацаны просто мужественно стояли на смерть.

Эти попытки прорыва, где вы в этот момент были? Что вы видели?

Давайте опустим это. Мы оттуда прорывались, а все остальное, все эти детали, до конца войны лучше ничего не рассказывать.

Но вы занимались в этот момент подготовкой, транспортировкой раненых, да?

Да. В этом сложность военной медицины была. Мы отвечаем за этих раненых, мы их никуда не бросаем. Мои девочки-медсестры их грузили, там по 50 килограмм веса девочки, и они загружают этих раненых. Мы грузим в машину, рядом приходят минометы. Легли, пошли дальше в бункер за следующим. Это то, как был этот прорыв, мы никого не бросили, никто не сбежал. Если личностно подходить к вопросу, можно было сказать, что мы врачи и мы только лечим, все остальное делайте сами. Мы не стали абстрагироваться от этих проблем, мы, кроме своей медицинской работы, выполняли еще дополнительную, которая на наших функциональных обязанностях не была возложена.