Надели мне пакет на голову. Розовый, новый

Первое, с чего хочется начать разговор с вами – вы сейчас одна из самых популярных женщин Украины, одна из самых популярных публичных личностей.

Это очень громко сказано прям.

Ну слушайте, весь TikTok про вас говорит, по крайней мере. Давайте начнем с того, что вы расскажете, как вы вообще решили снимать TikTok. Почему вы к этому пришли? Как так получилось?

Я работаю в детском саду, и рядом со мной ну очень много молодых девчонок. Ну, я просто обратила внимание, что они о… очень, так сказать, залипли на как… на каком-то интересном сайте. И когда я спросила: «Что это такое?» – они говорят: «О, Вячеславовна, так это же TikTok». Я говорю: «А что это?» – «А это, – говорят, – социальная сеть такая, ну, в основном молодежная». Да просто просмотрела, думаю, что они… то, что… то, что они смотрят, а там, оказывается, есть по интересам. Что бы человек ни выбрал, что бы ни лайкал – тогда TikTok присылает им массу видео и материалов интересных по этой теме. Ну, я решила, думаю: да зарегистрируюсь. Интересно просто, о чем люди говорят, что думают, чем делятся, какими талантами обладают. Ну, сначала я решила назвать свой аккаунт «Стихи на заказ», так как я всю жизнь писала стихи и были такие моменты, что люди просили написать поздравление, там, какой-то сценарий. Ну, думаю: может быть, смогу этим зарабатывать. Но, к сожалению, эта тема не пошла. Потом я просто переключилась на свою основную работу – работу с детьми. Деткам тоже стало интересно, зачем там Вячеславовна иногда в телефон заглядывает. И у меня тема юмора, она очень близка мне, потому что я по жизни такой человек с юмором. А когда появилось шоу на 1+1 «Рассмеши комика», я попробовала поучаствовать в нем. Моя первая попытка была не очень удачная, но я была все равно рада, что меня показали по телевизору, хоть я и проиграла на первой минуте. А потом у меня возникла такая мысль – привлечь детей к этому процессу. Спросила у родителей. Родители говорят: «О, мы не против, Вячеславовна, давайте». И мы попробовали с детками выступать на «Рассмеши комика». Получилось… Дело в том, что это был взрослый сезон, и появление детей, оно было какое-то такое, знаете, непредсказуемое, какое-то необычное. Даже редакторы со временем поняли, что это очень интересно, и они потом создали сезон, детский сезон «Рассмеши комика». И так я своих деток привлекала, с помощью родителей, мы ездили в Киев, детки выступали, их показывали по телевизору. Мы зарабатывали деньги. Мы часть денег перечисляли нуждающимся. Просто вот эта тема была мне интересна. Я по жизни такой, знаете, человек-юморист, душа любой компании. И, ну, как-то так потом мне стало близко. А когда началась война, мы перестали работать, я перестала видеться с детками. Я переключилась полностью на тему войны. Я очень переживала и проводила стримы из Херсона, рассказывала всему миру, что здесь происходит, делилась своими эмоциями, впечатлениями, старалась поддерживать людей. Всю оккупацию, полгода, вот до моего плена, до 23 августа, я проводила стримы трижды в день. В промежутках между стримов занималась волонтерством. Меня мои подписчики в эфире уговорили, чтобы я собирала деньги, которые они во время стримы бросали мне на карточку, я находила людей, которым нужна была помощь: пенсионерам, инвалидам, многодетным, матерям-одиночкам, переселенцам. Я проверяла документы, просила: «Закройте серию и номер паспорта или удостоверения». Проверяла прописку, действительно ли это удостоверение многодетного, инвалида. Перечисляла эти деньги людям на карточки – не только в Херсон, но и в Херсонской области.

Эти люди сами к вам обращались? Или как вы их находили?

Некоторые сами. Сначала я помогала своему окружению, людям, пенсионерам на моей улице, нуждающимся на моей работе. Потом я начала заходить на сайт «Гуманитарная помощь. Херсон». Была там отличная команда, которая всю оккупацию поддерживала. Они доставали продукты, лекарства и сто пакетов продуктов и лекарств раздавали каждый день у себя на пункте. Я заходила на этот сайт, смотрела, кто молил о помощи, просто умолял о помощи. Проверяла документы. Если это действительно были реальные люди, я перечисляла им деньги. И потом у нас с 1 мая в Херсоне закрылся «Ощадбанк». Значительная часть пенсионеров получали деньги наличными в этом банке, а после этого они остались просто без средств к существованию. Поэтому некоторые суммы я собирала на карточки и обналичивала. У нас были менялы в Херсоне, которым мы перечисляли деньги на карту, а они нам давали наличку. И поэтому я наличку отдавала людям, прямо живые деньги в руки отдавала или же покупала продукты.

То есть тем пенсионерам, которых вы знали?

Даже те, которых не знала. Даже на улице люди вечером гуляли, и мы разговаривались… Вот шли три пенсионерки, я говорю: « Вы получаете деньги с Украины?» Они говорят: «Мы на банк получаем, а вот эта женщина не получает, у нее «Ощадбанк». Вот. И я давала таким людям деньги прямо в руки.

Когда вы еще участвовали в шоу с детьми, вы тоже перечисляли деньги какому-то фонду или кому-то помогали. Можете про это чуть подробнее рассказать?

Да, да, да, у нас в садике был мальчик онкобольной. И после того как мы выступали с Соней и с Мишей, мы там, оставили мы детям на подарки, а остальную сумму мы перечислили этому ребенку на лечение. Но, к сожалению, мальчик не выжил. Это была большая трагедия. Ну, вот такой шаг мы сделали. И родители были не против: «Да-да, Вячеславовна, конечно». Мы оставили деткам буквально на игрушки небольшую сумму, а основную сумму мы перечислили тому ребенку. Это деньги, которые заработали мы на «Рассмеши комика». Ну, я еще и до войны, вы знаете, я всегда, у меня есть лишняя копейка… У сотрудницы [ детского сада] был мальчик – инвалид от рождения. Она постоянно возила его в Киев на реабилитацию. Каждый раз я перечисляла то пятьсот гривен, то тысячу гривен от себя. Потом, у меня сестра моего бывшего мужа, она инвалид, она двадцать лет в коляске, она не выходила [на улицу]. Ну какая коляска? Только сидеть. Я ей купила в Херсоне хоть и бэушную, но электрическую коляску за восемь с половиной тысяч, отправила ей. Она была очень счастлива. Вообще, я хоть и разведена с мужем, но вот этой семье я постоянно помогала: на все дни рождения, на праздники, просто чтобы заплатить за газ. Я знаю, что они живут очень тяжело. Ну, если я видела объявление какое-то, надо помочь ребенку на операцию, я всегда выделяла какую-то сумму, для того чтобы перечислить этому ребеночку, для того чтобы они жили. Ну, вот как-то вот всегда, всю жизнь я старалась. Вижу – кому-то плохо на рынке, кто-то не может… Во время оккупации встречаю женщину, она ходит, и у нее несколько монеток в руке. Она говорит: «А где бы хлебушка купить?» Я беру ее за руку, веду, покупаю ей продукты, даю ей с собой денежку, потому что она переселенка из Александровки, а это село в Белозерском районе, оно полностью разбомбленное. Женщина жила у знакомой, и понятно было, что она голодная, сухая… ну, высушенная такая. Ну просто жалко было на нее смотреть. Вот таких людей я всегда останавливала на рынке, и вот со своих денег, не с тех, которые высылали ребята мне со всей Украины, со всего мира, именно со своих денег таким я людям помогала – ну, для того чтобы не отчитываться, тут чеков не было. Вы же понимаете, что цены на рынке были ниже, чем в магазинах в этих, обрусевших. Вот таким образом я помогала вот почти до плена, потому что там дальше пошли такие тревожные сигналы, что волонтеров забирают, за волонтерами охотятся, забирают их «на подвал». И потом ограничения в банках были по переводам – там либо сто переводов, либо сто тысяч [гривен]. А мы собрали больше чем полмиллиона рублей (так и сказано – прим. ред.). Я пыталась открыть карточки в других банках…

Вы имеете в виду – полмиллиона рублей вам перечислили ваши подписчики?

Гривен, гривен, гривен.

Ой, гривен, да-да-да. Извините.

Ой, рубли – то ерунда. Да, больше полмиллиона гривен только официально прошло по моим картам вперед-назад. Это те деньги, которые собрали простые украинцы и наши… и которые в Украине, и которые за кордоном оказались, и наши друзья из Израиля, из Америки, из Италии, Испании. Из многих стран просто высылали мне какую-то копеечку, и мы распределяли людям. Потому что цены в оккупации ужасные! Лекарства в три, в четыре раза были дороже. И то они были привозные с Крыма. Ну, вот они очень некачественные, так сказать, вещи.

Вам кто-то помогал? Или вы одна со всем этим разбирались?

Я старалась справляться одна. Но когда ко мне обращались из сел, там у меня появлялись помощники – местные лидеры, активисты, которые указывали, каким людям нужна помощь. Я перечисляла деньги им на карту, они покупали продукты, разносили пакеты, присылали мне видео, отчитывались. Или же просто давали координаты людей, которым надо перечислить деньги на карту для лечения, для питания, для того, чтобы уехать, просто на переезд с оккупированной территории, потому что это тоже было очень недешево. Звонили мне, говорят: «Вот есть двое инвалидов лежачих. Чтобы их вывезти, нужны деньги». Там семья – двое инвалидов, двое детей, двое взрослых. И надо было нанимать две машины. Мы оплачивали. Восемь тысяч мы дали на бензин людям, чтобы они вывезли этих людей с оккупации. И таких вот случаев было очень много.

Скажите, пожалуйста, когда началась война и еще была возможность уехать, почему вы не уехали?

Вы знаете, я все время верила, что этот ужас вот-вот закончится, что наши соберутся с силами и освободят Херсон. Я не могла бросить Херсон. Я всегда говорила: «А кто же будет наших ребят встречать? Мы же будем их встречать». И потом, тут людям нужна была помощь. Одна подписчица мне написала: «У вас там ребеночек умирает в областной больнице, сирота, новорожденный». Боже, я… У нас транспорт ходил только до трех часов, а это было вечером, в восемь часов. Я просто на улице поймала машину, такси. Мы с таксистом поехали в больницу, разыскали этого ребенка. Там он был не один, там было двое деток. Спросила: «Что нужно?» Мне сказали: «Вот такие и такие лекарства». На следующий день я просто оббегала все аптеки, уже русские, купила необходимое и привезла им. И так было дважды. Потом были там малыши, которые остались без родителей – ну, отказники. Они просто застряли вот в этой системе во время войны, и они жили в больнице. Им мы тоже помогали и детским питанием, и памперсами. Я покупала все это, относила в больничку, всегда спрашивала: «Как там детки?» Мне их не показывали, потому что это против правил, но сказали: «Детки очень хорошие. Все нормально. Растут, развиваются».

Это были отказники, которых в детский дом просто…

От которых мамы отказались, да. Их после роддома перевозят, как правило, в детскую областную больницу, пока там оформляют документы на то, чтобы их усыновили. А вот с началом войны эта система просто остановилась, и дети просто жили восемь месяцев в больнице.

А продолжали ли вы общаться с детьми, которые у вас были в детском саду, которых наверняка вывезли?

Ну, мы, да, мы продолжали работать онлайн. Мы снимали маленькие видеоролики с занятиями, с какими-то рассказами. Мы отправляли в свои Viber-группы, в Telegram, в WhatsApp. Я уже не помню, что у нас там было. Ну, половина детей разъехалась, половина осталась в Херсоне. Так воочию я их почти не встречала. Пару раз встретила своих ребятишек, обнимала, тискала, до слез просто, так как я за ними скучала. Было обидно. Старшая группа, мы их готовили к школе, и тут самый такой момент, когда мы уже начали читать, писать потихонечку. И вот этот процесс оборвался.

Расскажите, пожалуйста, что произошло в августе, когда был плен?

А в августе… Ну, мне все время в стриме говорили: «Ты не боишься?» Я говорю: «Вы знаете, люди, если под дулом автомата меня заставить говорить что-то не то – знайте, что это не я». Ну, угрозы поступали постоянно – все полгода, пока я вела TikTok. Постоянно угрозы от русских ботов и от русских военных.

Вы сказали про военных. К вам приходили? Или как это было устроено?

Да, приходили ко мне полицейские якобы сказать, чтобы были аккуратными, что рядом грабежи происходят, чтобы предупредила соседей. И потом, когда меня показывали по телевизору с митинга, там, где я пела песни, фрагменты моего TikTok показывали в телемарафоне с моими рассказами о Херсоне. Были такие моменты, что я чувствовала, что надо спрятаться. Несколько раз я просто жила у родственников, затаившись там на пять, на семь дней. Но в последний раз, когда я затаилась, я потом сообщила, что я уже дома, и на следующий день буквально за мной приехали. Приехали военные в балаклавах, с автоматами. Зашли в дом, без предупреждения произвели обыск, искали оружие. Я говорю: «Вы серьезно? Я воспитатель. Какое у меня оружие?» – «Ну давайте проедем». Я говорю: «По какому вопросу?» Он говорит: «Вы знаете, Елена Вячеславовна, по какому вопросу. Возьмите водичку, печеньки. Полдня поговорим, потом мы вас вернем обратно». Я взяла запасной телефон. Я приготовилась к такому случаю, на втором телефоне завела тоже TikTok. Там у меня был… ну, были звонки, были сообщения, всякое такое. Ну, «живой» телефон. Я просто перестраховалась. Но когда я приехала туда, они сразу поняли… «Давай телефон». Сразу поняли, что это не тот телефон. Говорят: «Это не тот телефон». Я говорю: «Ну как не тот телефон?» – «Это не твой телефон».

То есть он был пустой практически, да?

Ну как пустой? Он не пустой, он рабочий. У меня было два рабочих телефона. Но на этом телефоне не было украинской символики, не было переписок с моими друзьями. Понимаете? И когда они приехали, я в окно увидела, собака залаяла, я основной телефон выключила и зашвырнула его под шифоньер. А они, оказывается, слушали мои стримы. Накануне вечером, когда я сказала, что я вернулась домой, я начала стрим, как обычно, в девять вечера. Через полчаса пропал интернет, меня заглушили. Я не обратила внимания. Утром то же самое – в восемь часов, как обычно, начала свой утренний чай со всей Украиной, через полчаса опять оборвался интернет. Думаю: как-то странно. А они через пятнадцать минут подъехали. Короче, я этот телефон зашвырнула… А в плену они мне говорят: « Где второй телефон?» Я говорю: «Я утопила вчера в туалете». Они говорят: «Не ври, ты полчаса назад была в эфире». И тут начались угрозы, страшные угрозы такие, знаете… Ну, я поняла, что дело очень серьезное, что они действительно могут сделать, привести в исполнение их. Я сказала, где мой второй телефон.

Что вам говорили?

Мне говорили, что: «Мы тебе сейчас руки-ноги переломаем. Мы тебя бомжам отдадим. Мы к электрическому току тебя подключим. Мы тебе…» Это самое… Как это называется? Ой… «Монтажную пену зальем в одно место». Ну, вы поняли, да?

Кошмар!

Я сказала, где телефон. Они поехали, вернулись, еще раз обыск сделали. Забрали кучу блокнотов моих и соседских, потому что у нас дом на двух хозяев. Привезли этот телефон. И тут начались допросы: «Кто еще из таких, как ты, топит за Украину? Кто такой экстремист?» Я говорю: «Да не знаю я. Вот все, что есть, есть в TikTokе». – « Кто, кто есть в Херсоне?» И я тогда, ну, когда начали слишком, очень сильно давить, я называла имена просто тех людей, которые точно выехали, вот я знаю, причем давно выехали. Они перепроверяли, потом психовали, нервничали, говорили: «Вот мы с тобой по-хорошему, вот мы женщин вашего возраста не бьем». И тут… А я же сижу спиной, да еще все время оглядываюсь. Они говорят: «Не оглядывайся». И тут залетают еще две свинособаки, и один из них кричит: «А, вот она!» – и как залепил мне по лицу со всего маху! А я от неожиданности расплакалась. Они же сказали, что бить не будут. А потом, когда я все время оглядывалась, они говорят: «Не оглядывайся!» Опять одели мне пакет на голову, с которым я потом и была все это время. Вооот. И начали пытать, кто мои друзья, кто… Связывали руки и ноги, поливали водой, присоединяли провода к локтевым сгибам, клеммы, угрожали подключить ток.

Я сейчас уточню одну деталь: вас били током?

Они хотели бить меня током, но я… Вы знаете, мне и страшно было, и надо было сыграть, что мне страшно, для того чтобы они подумали, что я действительно не имею никакого отношения ни к подполью, ни к партизанам. А я действительно не имела никакого отношения. Я плакала, говорила: «Да я не знаю ничего! Что вы… Спрашивайте, только током не бейте. Спрашивайте, что вы хотите знать». Понимаете? И они вот задавали свои вопросы. Я опять им давала какую-то дезинформацию, которую им трудно было перепроверить. Потом они спрашивали, откуда такое движение денег на карте. Я им объясняла, для чего это. Они не верили: «Да нет, ты наводчица ЗСУ! Ты на СБУ работаешь! Ты рассказываешь, где наши колонны ходят». Я говорю: «Да о чем речь? Нет, это просто мы людям помогаем. Людям тяжело в оккупации». А они не любят волонтеров. Им надо было, чтобы люди наши шли за гуманитарной помощью российской, за теми десятью тысячами, рублями, которые они раздавали направо и налево. Им надо было уничтожить вот это вот наше волонтерское движение. Хотя волонтеров в Херсоне была масса – от простых людей, которые просто помогали соседям, до тех, которые собирали продукты и развозили их по ближним и дальним селам, по больницам, по городу. Это такое количество людей, что вам не передать! Я просто одна из них, маленькая крупиночка. Кто-то кормил людей в Белозёрке, пенсионеров. Я им перечисляла деньги три раза на продукты. Ну, я ж говорю, масса таких случаев, даже и не упомнишь. Я просто в маленький блокнотик записывала, кому я отдала деньги, когда и что это была за категория – либо инвалид, либо…

Вы сказали, что из дома привезли блокноты. Это были как раз блокноты с этими записями?

И в том числе и этот блокнот был, да. И они меня спрашивали: «Что такое «інв»?» Я говорю: «Инвалид». – « А что такое «пер»?» – «Переселенец». – « А что такое «б/д». – « Багатодітна родина», – ну, многодетная семья. Они пролистали все, весь блокнот. Они за четыре дня допросов весь мой Telegram проверили, Viber, WhatsApp. В Telegram проверяли: «А это что за люди?» Я говорю: «А это инвалиды, я перечисляла им деньги». – « А это что?» А там же люди высылали свои документы, по которым я определяла, что людям нужна помощь. Ой, так они проверили все. Ну, пытали меня… нашли моих друзей, моих… Олеговну и Кошмарика ( украинские волонтеры – прим. Они просто были у меня в ленте, ред.). в нескольких роликах. И потом, в Telegram-канале они были. И они когда свели концы с концами, они поняли, что они в Херсоне. И пытали меня, выпытали название улицы. Ну, я название улицы сказала под страхом тока, а номер дома не сказала. Думаю: там частный сектор. Думаю: ребята услышат, как собаки лают, как ездят орки, и они спрячутся или убегут. А он мне говорит: « Номер дома, номер дома скажи!» А я сижу в пакете, мокрая вся, и я кричу: «Да не знаю я номер дома, хоть расстреляйте меня!» И тут такой слышу удар кулаком по столу и крик такой: «И расстреляем!» Думаю: Господи, ну, уже или расстреляйте, или… или туда, или сюда. Потому что это… это такое шоковое состояние, что даже не все помнишь, что там происходило. Понимаете? Сердце колотает, давление прыгает, во рту пересохло, сахар повысился. Ну, с-с-страшно. И они потом сказали, что за все мои деяния – это подвал, Отвели меня в подвал с пакетом на голове, это подвал. открыли дверь, затолкали в камеру и сказали: «Условия хорошие». Я захожу в камеру – метров тридцать камера, высокая…

А с вас сняли пакет уже с вас там?

Ну, сказали: «Как зайдешь в середину, снимешь пакет. Но если мы стукнем, ты должна сразу одевать пакет и сидеть вон там, на стульчике, спиной к двери». Затолкали меня туда. Я снимаю пакет и вижу, что четыре метра потолки, где-то глубоко, все цементное – и стены, и пол, и потолок. И стоит всего два старых стула. И они мне дали водичку с собой, Больше ничего, вообще ничего. мою воду вылили, а мне дали какую-то странную воду. Сказали: Стучали в дверь – и я нервно набрасывала пакет на голову и слышала, « Сидеть вот на том стуле». А потом просто издевались. как они хихикали под дверью, заглядывая в щель. А потом зашли – я вскочила с пакетом на голове. – « Сидеть!» Я села. И вижу в темноте… Пакет был розовый такой, новый. И вижу в темноте экран планшета, какие-то мультики показывают. И я потом только сообразила, что один показывал мне мультики, а второй снимал меня – то, как я с пакетом на голове смотрю мультфильмы. Потом они мне дали какую-то водичку странную. Я села в углу на стульчике, выпила этой воды – и у меня начались галлюцинации. Вы знаете, как будто по полу ползают какие-то твари, какие-то скелеты вот вырастают. Смотрю на трещину – вырастает гусеница такая фиолетовая. Смотрю на другую трещину – дикобраз, скелет дикобраза. Смотрю на стену – а они розовые, и такие черви розовые сползают. То есть они мне подмешивали наркоту. И я вот так всю ночь просидела на стуле. И на следующий день, когда меня вели на допрос, меня просто шатало. Они спросили: «Как вы себя чувствуете?» А я сижу с пакетом на голове и говорю: « Какие-то глюки у меня, – я говорю, галлюцинации, – голова сильно кружится». Они там хихикали. Ну и допросы опять вели: что, где, когда. Четыре дня допрашивали. Потом наконец вручили мне ведро для туалета. На четвертый день.

То есть до этого не было даже ведра? Кошмар.

Не было, не было. Я в мусоре нашла там какие-то пластиковые маленькие коробочки из-под еды и бутылки пластиковые. Вот так вот обходилась.

Кошмар.

Да.

То есть в этой камере не было ничего, кроме мусорного ведра и стульев?

Ничего. там не ведро даже мусорное, Я же говорю, а был просто пакетик от предыдущих пленников, там были пластиковые коробочки и была пустая бутылка из-под воды. И так вот мне приходилось выходить из положения. При чем при всем, что в камере были камеры видеонаблюдения.

Кошмар.

То есть это такое унижение. Вы представляете, да? А я в одной маечке летней, в летней юбке, вообще без ничего. И так одиннадцать дней в этой одежде. Ну, вначале еще холодно не было. У них была открыта дверь задняя, А потом было похолодание в конце лета, наверху, во двор, и еще как-то тепло проходило. и я очень-очень сильно мерзла, лежа на полу.

Ужасно.

Просто они семь дней меня не водили на допросы. Вот раз день приносили, там, сто-двести грамм еды какой-то – либо солдатскую тушенку, малюсенькая коробочка, которая была несъедобна, либо потом уже начали приносить в пластиковых коробочках двухсотграммовую порцию еды, там рис с грибами или гречка с мясом. И я поняла, что они должны были так все время нас кормить – ну, хоть и раз в день, но хотя бы все время. А они отдавали мне свою тушенку, а сами ели ту еду, которая предназначалась пленникам. Вы же понимаете, если в СИЗО… Допустим, они меня пугали СИЗО. Но я понимаю, что СИЗО – это более или менее официальная какая-то организация. Ну, там… там регистрируют людей. Там они с пакетами на голове не сидят. Там есть какие-то нары, где можно полежать. Там, возможно, кормят чаще, чем один раз в день. То тут это было вообще беззаконие полное, вот полное беззаконие! Я не видела, кто меня допрашивал. Меня содержали в таких нечеловеческих условиях. То есть эта вот система подвалов, это вот чисто варварская система по отношению к мирным людям. Я понимаю, военные, у них тяжелая работа, но они морально… подспудно они осознают, что, в принципе, им может угрожать плен, ранение, даже погибнуть за Родину, понимаете? А вот мирный человек, он к этому кошмару не готов после тридцати лет демократии, после того, что мы выходили на площади тогда, когда нам было плохо, когда нам что-то не нравилось. Мы спокойно выходили, и нас полиция не забирала, а наоборот, охраняла. То есть, мы дышали воздухом свободы абсолютно спокойно. Нас никто не притеснял, нас не кидали “на подвал” за наше инакомыслие. Вот так вот пытались нас сломать. Я же говорю, сотни, таких как я были сотни, не все вышли из подвалов. Многие выходили, да, истерзанные, измученные, потому что молодых били всех: и женщин, и мужчин… и мужчин, и пожилых, — всех били. И током, и просто избивали. Моего друга — он был в соседней камере, — его просто целый день избивали, потом еле живого бросали, пристегивали руки-ноги и еще и пристегивали его к трубам. Он просто лежал и стонал, понимаете?

То есть вы слышали других пленников? Е: Я слышала звук лязгающего металла в соседней камере. Мне казалось, что там какие-то инструменты изготавливают для пыток. Я боялась туда… Там дырка была, Я боялась туда обратиться. я видела, что там кто-то есть. А 28 августа были сильные взрывы и была стрельба на первом этаже. Я все-таки осмелилась, встала на колени, заглянула в дыру — вижу человек лежит. Вы имеете в виду, в соседнюю камеру заглянули?

Да-да-да.

Там была какая-то дырка в стене, да?

Да, дырки в стене были, потому что трубы проведены, и они были не заделанные. Я вижу, лежит молодой человек. Я говорю: «Как вас зовут?» Он говорит: «Да я Кошмарик». Ну, это мой друг Кошмарик, Валера. У него такой ник, «Кошмарик». Я говорю: « Валера, это наши? Наши бьют?». А он говорит: «Да нет, похоже вылеты». Не прилеты, а вылеты. И вот только тогда я поняла, что Валера рядом. Я говорю: «А где Оля?». Его подружка. Его гражданская жена, мой друг. Он говорит: «Оля в соседней камере». Я говорю: «Как вы?». Он говорит: «Нормально». Ну он вообще такой боец, он такой, вообще… Он, хоть и беларус, но он такой патриот Украины, он такая умничка. Мы вместе стримы проводили. Он тоже вместе с Олей… Они проводили стримы, херсонцев, поддерживали украинцев, — всех-всех поддерживали, говорили: «Люди, ждем ЗСУ, все будет добре, надо просто подождать». И вот Валерку держали месяц… избивали. Потом еще месяц он рыл окопы с кайданками (наручниками – прим. ред.) на руках. Его выпустили только через два месяца. Олю выпустили со мной в один день, потому что она там просто заболела. Нас всех кормили одной ложной, вот из камеры в камеру эту чайную ложечку переносили. Она просто подхватила ротавирусную инфекцию, она уже не могла говорить, ничего. Да ее и били, и током, и так били. И они ее выпустили со мной в один день, 2 сентября. Ну, сначала записали видео извинений, а потом с пакетами на голове отвезли домой, сказали: «Готовьте деньги на переезд, заказывайте перевозчика, мы вас экстрадируем. Вы экстремистка, мы вас тут не оставим, депортируем на год. Но в итоге откладывали трижды… Трижды откладывали отъезд, потому что вокруг моего имени началась шумиха.

Это вам сказали или ей? Вы просто про подругу в начале начали говорить, про то, что вывезли и стали говорить: « Готовьте деньги на переезд». Это вы про себя сейчас говорите или про нее?

Это про себя. Они с них тоже вымогали деньги. Они просто вывезли все: У них дома были деньги, они им отдали. всю технику, всю электронику, все… все, что было там у Валерки. Он вообще занимался продажей этих радиодеталей. У него там куча всего было. Они просто все выгребли из дома, от компьютеров до самых мелких деталей.

Скажите, пожалуйста, сколько вы в итоге провели времени с момента вашего плена?

11 дней и 10 ночей.

Расскажите, пожалуйста, подробнее о том, как вас отпустили. Что произошло? Вас заставили записать извинение?

Да, заставили записать извинение. Вы видели его, да?

Да. Е: Вот, заставили. Потом еще одно видео, сказали: « Будешь много болтать…», еще одно видео записали, якобы для СБУ наклеп вот на этих на моих друзей. Что я сообщаю ГРУ, что эти люди ведут экстремистскую деятельность. Я думаю: «Да, господи, я первая… я сама пойду в СБУ и предупрежу о том, что было, и о том, Мне было просто… Я понимала, что записали». Поэтому я спокойно это записала. что еще немного, и я просто там заболею и умру. То, что еды не хватало, — это организм привыкает быстро к тому, что есть не хочется. Я боялась, что у меня закончится вода и что я замерзну, потому что спать на цементном полу… ну, это, знаете, не очень удобно. Что это за здание было? Вы знаете об этом?

Да, теперь я уже знаю, что это было здание Суворовского райисполкома. Кстати, меня чуть не задержали первый раз именно возле этого здания. Если хотите, могу рассказать.

Да, расскажите, пожалуйста, когда это было и что произошло.

Это было 25 мая, Я все время с площадей, последний день, когда я вела стрим из города. с улиц, Это было на площади Свободы, с рынка вела стримы. я шла мимо, смотрю, там толпа людей возле этого здания. Люди записывались на получение гуманитарной помощи. Ну, потому что уже жить было не на что. Там двое солдат стояли просто, следили, чтобы эта толпа не ворвалась. А я шла мимо и издалека снимала. Потом смотрю, один солдат бежит ко мне и говорит: «Женщина, отдайте телефон». Я телефон спрятала за спину, а вела стрим. Люди все это слышали. Я говорю: «Не отдам», — «Что вы там снимаете?». Я говорю: «Я с сыном разговариваю», Хватает меня за руку, — « Пройдемте». за сумку. Я говорю: «Я не пойду». Я сделала вид, что я тоже в этой очереди стою. Я говорю: «Я завтра к вам приду». Вырвалась, повернулась и спокойно пошла. Ну, как спокойно: меня, конечно, трясло всю, но я думаю, сейчас меня под белы рученьки заберут и отведут. за второй, Вот именно в это здание. И я захожу за угол уже, за один, достаю телефон и понимаю, что стрим идет. Люди там уже в панике, мои друзья: «Давайте, едем туда, едем, забираем Лену, выручаем! Кто со мной». Я говорю: «Народ, все нормально, я в порядке». Они мне говорят: « Пожалуйста, больше с улицы не ведите стримы». Вы понимаете, какой-то рок, вот прямо в этом здании я потом и очутилась.

Да уж…

Да. Потом только из дома вела стримы.

Мы остановились на том, что вас заставили записать вот эти видео. Что было дальше? Вас отвезли домой или вас просто отпустили?

Да, с пакетом на голове меня отвезли домой, На какие деньги ты собираешься ехать?». на полпути остановились и говорили… Взяли мой телефон, зашли в приложение банковское, говорят: «Почему так мало денег? Я говорю: «У меня дома есть деньги на переезд, 4 тысячи», — « Ой, а на что ты там будешь жить?». Я говорю: «Мне Украина платит зарплату, мне сын шлет деньги из-за границы. кормит, И потом Украина встречает, спать укладывает, деньги дает, одевает, обувает, отправляет бесплатно дальше, куда хочешь едь… Платит деньги». Они говорят: «Нет, тебе для устройства в Украине надо 70-80 тысяч». Я говорю: «Зачем мне столько?», — « Чтоб устроиться». Я говорю: «Так мне достаточно, у меня зарплата идет», — « Ты, вот прячешься, чтоб деньги были, мы тебя знаем, давай, мы через три дня придем, назовешь нам перевозчика, и чтоб были деньги». И когда они через три дня пришли, я говорю: «Заходите, я вам деньги отдам». Они такие: «Нет, что вы, это деньги для вас!». Я потом поняла, что поднялась шумиха. Мои родные начали меня искать, мои друзья по Тик-току, мои подписчики и вообще обычные люди во всем мире, потому что по телевидению была информация, что меня забрали. Они [российские военные] говорят: «Нет, без денег мы тебя не отпустим». Божечки, я звоню, — родственники собрали эту сумму, я хотела им [российским военным] отдать. А они даже во двор не зашли, говорят: «Сюда выходите». А сами в балаклавах. Стали мы чуть ли ни на перекрестке, на виду у всех, среди бела дня. Они со мной разговаривали. Говорят: « Ну, вы завтра не едете, заказывайте через пару дней». То есть, у них по мне решения не было свыше, что со мной делать. Потом откладывали несколько раз. И в самом начале говорят мне: «Понимаете, вот там, на Украине, из вас сделают звезду буквально на одну неделю, а потом про вас все забудут, Если будете много а мы не забудем. болтать, мы экстрадируем вас не на один год, а на 10 лет». « Ой, — думаю, — ЗСУ вас депортирует быстрее,

Я правильно понимаю,

чем вы думаете».

что вам нужно было собрать деньги, найти перевозчика и уехать в любой город Украины?

Да. Ну, уехать на территорию, на подконтрольную [Украине] они меня экстрадируют. И только в том случае они отдадут мне паспорт. Паспорт-то у них.

А паспорт у вас забрали, когда забрали в плен?

А мы ж с паспортами все ходили. Да. У меня в сумке был паспорт и два телефона. Они сказали, не вернут [ телефоны], а паспорт вернут, когда будет перевозчик и когда я соберу деньги. А потом начали откладывать, хотя в начале сентября через Васильевку был практически свободный проезд. Они мне начала лапшу на уши вешать, что там сейчас сильно бомбят, люди по неделе стоят в полях, « берите побольше еды». Я потом только поняла, зачем вот это они говорили. Они ждали удобного момента, чтобы вывезти меня и остальных людей, которые были в плену или в подвале… Они пришли ко мне 19 сентября и сказали: «Вот, на этой неделе точно поедешь». Я говорю: «На какое число заказывать?». Они говорят: « Мы сами вывезем». Меня аж тюкнуло, знаете. Я говорю: «Ага, вывезете в ближайшую лесополосу». Он тоже так дернулся, как будто я его мысли прочитала. Они ушли, Он говорит: «Нет, все будет нормально». а я вот просто застыла возле двора, как стояла, так и стояла. Я под домашним арестом была, я практически не выходила. Так, пару раз мне разрешили в магазин выйти, на рынок. Идут люди мимо меня и все меня обнимают. Я и не знаю этих людей. Они же крутили вот это видео с Просто весь город знал. извинениями и на херсонском телевидении, и на крымском целый месяц.

Кошмар!

И говорят: «Что с вами?», говорят: « Как вы?». Говорю: «Да вот, меня собираются вывезти, я чувствую, что вывезут они меня на два метра вглубь. Никак не дальше». Они говорят: «Слушайте, давайте мы вам поможем. У нас есть знакомые знакомых, через знакомых, Давайте мы с ними договоримся, и вы туда через пятых знакомых, у них есть квартира. придете, мы вас спрячем».

В Херсоне квартира?

Да, в Херсоне. Даже в нашем районе. говорят, Но, при одном условии, что не будет никаких контактов. Ни с кем. « Ни с вашими родными, ни с кем. Оставьте открытыми двери, Пусть думают, что вас опять выкрали. сумку сложенную оставьте, телефон, тот кнопочный», который разрешили мне купить для переезда через Васильевку. Потому что там без телефона не пропускают.

А те два у вас забрали, да? Которые у вас были?

Да, те забрали. Я говорю: «А как же я через Васильевку проеду без телефона?», — « Ну, вы женщина в возрасте, купите кнопочный, к вам претензий не будет». Вечером начались сумерки. Я тихонько-тихонько с другой сумкой ушла на эту квартиру. Я пришла, меня встретили. Я восемь недель просто просидела с закрытыми шторами, без свежего воздуха практически. Ну, проветривала, так, иногда окна. Просто сидела при лампе, читала книги. На балкон не выходила. я уже имела какую-то информацию. Потом мне принесли планшет, Но я понимала… меня телепало, я понимала, что мои родные опять сходят с ума.

То есть, ни ваш сын, никто не знал, где вы?

Это уже за неделю до освобождения я подала весточку родным. Нет, никто не знал. Ну, как весточку, тоже через десятые телефоны для того, чтобы… Ну, закодировано я написала, я просто думала, что что они поймут, что это я. Ну, там определенные я там словечки вставила, такие, свои традиционные, чтобы они поняли, что я жива.

А можете рассказать, какие?

Могу.

Давайте.

Я написала… С сыном я вообще не общалась, потому что я уже знала, что он меня разыскивает, я напрямую на него не выходила. Я выходила на сестру, которая была за границей. Мы когда с ней переписывались во время оккупации, я ей постоянно утром посылала смайлик, такая божья коровка улыбается и глазками мигает. Она мне в ответ смайлики слала утром и вечером. И она мне говорит: «Ленка, ты так похожа в детстве была… ты так похожа на эту божью коровку». Я послала ей… и даже не ей, а племянникам я послала… сейчас, секундочку прикрою дверь.

Да: конечно.

Тут я у брата в гостях. И я пишу племяннику: «Сантик…». Вот мы его в детстве называли Сантиком, он был такой маленький, хорошенький, голубоглазый. Мы говорили «Сантик-бантик». Я пишу: «Сантик, передай родителям привет от божьей коровки. Все нормально, сидим тихо. Все будет хорошо». И вот они колдовали… Сашенька передал им эту смс-ку. А, и написала еще: «Сюда не звонить». И он передал родителям, моей сестре с мужем, эту смс-ку, и они долго гадали. Они потом уже рассказывают, говорят: «Да, Сантик…». Это только я так называла его, Сантик. Божья коровка. Ну, понятно, что божья коровка — это я. Но они до конца не были уверены, потому что телефоны были у них. Они это все читали, они это все могли понять, понимаете? Я уже просто на свой страх и риск просто отправила им такое сообщение, просто понимала, что у сестры сердце разорвется, она не выдержит этого безумия. И вот я послала им такую смс-ку. И по этой смс-ке у них затеплилась надежда на то, что я жива.

Это было уже за неделю до освобождения?

Где-то за неделю, да, за две до освобождения. Мы уже слушали Арестовича, мы уже понимали, что наши идут по Херсонской области, по правобережью. И я просто вот этих людей, которые меня прятали, я попросила, говорю: «Пожалуйста, ну, хоть передайте, хоть какую-то весточку, ну вот…». Так они через Кипр передали эту смс-ку, через родственников тех людей, которых я не знала, понимаете? Оттуда.

Обалдеть! И квартира, в которой вы жили, это тоже была квартира случайных знакомых.

Абсолютно. Меня привели туда, я эту женщину увидела впервые. Этого святого человека, который прятал меня. Мы думали, недели на две - на три… Думали, может, сделаем мне какой-то паспорт, и удастся выехать через Васильевку. И в итоге это затянулось на долгие восемь недель. И мы стали с этой женщиной просто… просто лучшими подругами. Она мой ангел-хранитель.

А эта женщина тоже там жила?

Ну, это была ее квартира. Она жила рядышком. Она просто каждый день приносила мне продукты.

Обалдеть! Действительно, ангел-хранитель. А когда вы оттуда вышли? Когда освободили Херсон?

Да. Да, вот она забегает утром, кричит: «Лена! Наши! Наши в городе! Наши, хлопчики! Наши, ЗСУ!». Мы плачем, обнимаемся. Я говорю: «Я не верю, я не верю!» Она говорит: «Одевайся, идем! Одевайся!». Мы выскочили на улицу. Я побежала в свой дом. На чердаке нашла флаг. Потом в пакетах, которые я принесла… ну, самое ценное с детского сада, – нашла два маленьких флажка украинских. Я завернулась в этот флаг. Мы с флажками, с цветами… Нарвали желтых хризантем, перевязали голубой ленточкой. Мы выскочили на перекресток в нашем микрорайоне, там уже были люди. И ехали наши ребята, наши военные. Мы все кричали, махали. Это было такое… вы знаете… Они нам сигналили. Я говорю: «Поехали, поехали в центр». Она говорит: «Да завтра поедем». Я говорю: «Поехали сейчас!». Я ловлю машину, такси, мы едем на центральную площадь, а там уже наши разведчики стоят на пикапах, и к ним невозможно было подойти: все люди пытались их обнять, прикоснуться к ним. Все плакали. Все обнимали. Мы подарили им цветы. Фотографировались с ними. Я говорю: «Можно с вами обняться?», — « Конечно, можно». То есть, не зашла колонна техники, как вот орки заходили, понимаете? Устрашающе, на всех улицах носились колонны техники, стояли на центральной улице колонны техники. Наши тихонько зашли. Колонны-то зашли по окраинам, просто обогнули Херсон со всех сторон, а по центру ездили наши на пикапах, наша разведка на внедорожниках. На второй день заехали “старлинки” (системы спутниковой связи – прим.ред.) на площадь. Ребята военные раздавали связь, раздавали… Давали подзарядить телефоны, потому что мы уже неделю сидели без света, без связи, без ничего. Это было такое единение! Люди все, все с флагами, все с флажками, с какими-то ленточками, с шарами… Насколько были счастливы, просто плакали. Возле памятника стоял арбуз, военные наши подходили, брали в руки арбуз и фотографировались с этим арбузом на фоне наших флагов.

В смысле живой, настоящий арбуз?

Настоящий живой арбуз, да. Кто-то притащил, и он так все дни и стоял, его никто не украл, все время наши военные с ним фотографировались. Я тоже с ним фотографировалась. Там есть, где-то есть снимки. Ну, вы если наберете в ТикТоке “Олена Наумова”, там очень много роликов. Можете это увидеть.

Вы решили завести новый ТикТок. Почему?

Ну, потому что система заблокировала мою эту симку, я не могу ее восстановить.

То есть вы не можете войти в старый ваш аккаунт?

В старый не могу. Я могу войти как гость, а как хозяйка я не могу войти. Я буду искать помощи у моих молодых друзей TikTok-еров, возможно, они мне помогут как-то вернуть. Ну, симку саму я вернула, но она почему-то не открывается. Она светится на телефоне, но она не открывается, не знаю, как ее открыть, чтобы забрать этот аккаунт, переподвязать его к новому телефону. И там все-таки 105 тысяч подписчиков, мне жалко. Эти люди чисто искренне поддерживали меня и всех херсонцев. Мне бы не хотелось их терять. Ну, и на новом аккаунте у меня уже 50 тысяч, за эти две недели, я уже набрала.

После того, как освободили Херсон, вы живете не у себя дома?

Нет, я живу у родственников.

А почему вы не уехали к себе домой?

Ой, очень сильно бомбят Херсон. Я неделю прожила там, было тихо. Потом меня телеканал СТБ вывез, чудом просто вывез. Там еще не было выезда, они там… Молодцы, ребята, они такую работу провернули, что удалось меня с моей подругой, которая решила поддержать меня на передаче “ ДНК Cвои”… нас просто вывезли в Киев для того, чтобы снять программу со мной, которая вчера вышла. А потом я после программы, после пяти дней съемок, я перебралась в Киевскую область к брату, тут я зарегистрировалась, пока живу здесь. Но собираюсь в ближайшие дни переехать в Киев. Моя подруга меня пригласила. У нее есть квартира лишняя, она дает мне там пожить.

То есть пока вы планируете там жить, пока не успокоится?

Да, пока бомбят очень сильно, бомбят Херсон. Ну, я говорю друзьям: «Ребят, ну, я не для того выжила в оккупации, чтобы там погибнуть под минометными обстрелами, под ракетами, под кассетными снарядами». Там просто сейчас ад. Ад. Ад кромешный. Они делают с Херсоном то же, что с Мариуполем. Они просто ровняют все с землей. И люди там постоянно сидят в подвалах, и постоянно пропадает у них вода, свет… Потому что эти вот… враги постоянно подрывают инфраструктуру, постоянно. Наши восстанавливают — они опять подрывают, наши восстанавливают — они опять подрывают. Ну, это такой геноцид против украинского народа, понимаете? Кричали: «Херсон — наш город! Это тут наши люди». А как же вы теперь с ними обращаетесь?

Теперь по своим… Да, к сожалению, так и есть. Скажите, пожалуйста, общаетесь ли вы сейчас с другими TikTok-ерами?

Да, да. Я очень боялась, что мои друзья на меня обижаются из-за того, что они попали на подвал. Но в день отъезда, 18 числа, мы все-таки встретились. Оказывается, что никто ни на кого не обижается. Ну, они тоже вели такую деятельность, они тоже все время были под ударом. Мы обнимались, мы сняли видео о том, что банда херсонскиx TikTok-еров передает вам привет, там видео у меня есть.

Кого именно вы имеете в виду?

Там у меня есть видео, одно из первыx, там посмотрите. Нас трое, там Валера, Кошмарик, и Оля, Олеговна. Вот это мои друзья, которые сидели в подвале со мной. Мы встретились аж на 7-й день или на 8-й после освобождения. Я приходила на площадь с утра, а они приходили после обеда, понимаете? Мы никак не могли встретиться, а телефона-то не было. А идти к ним, туда, на ту улицу, которую я назвала, и номер дома, который я не назвала, я не рискнула. Я подумала, что ребята, возможно, обижаются на меня, но оказалось, что все с точностью наоборот. Наоборот, они меня искали, они меня поддерживали. Они же за меня переживали, – ну и как и все наши херсонцы, и очень много-много людей в Украине и во всем мире. Я им очень-очень благодарна. Низкий им поклон за поддержку, за… за ту… вот… информацию, которую они все время распространяли в интернете про меня. Огромная им благодарность.

Я сейчас уточню: когда вы назвали их улицу, их после этого задержали тоже, и вы потом встретились в подвале с ними?

Да, но их не после этого задержали. У них была еще целая ночь для того, чтобы уйти. Они просто утром не успели. Их вычислили по моему второму телефону с русской симкой. Валерка там забил в свои телефоны, свои и Олины, а телефон этот был слабый, там батарея была слабая. А они за ночь подзарядили батарею, на следующее утро просто открыли телефон и увидели среди списков номеров «Кошмарик» и «Олеговна». И они просто по маячку приехали туда. Ребята только вышли с сумками, и они подъехали. Им не хватило буквально пары минут, чтобы скрыться. Ну, и они не выключили телефоны. Если бы они выбросили эти симки, их бы не нашли. Но они боялись за родителей. Они жили с родителями. Они могли забрать родителей, могли их пытать. Они не хотели переводить на них стрелки для того, чтобы… ну, уже сами так сами, понимаете? Молодые.

То есть, их задержали на следующий день после того, как вас задержали?

Да, на следующий день, да. Они меня заставляли назначать им свидание. Я якобы назначала им свидание, ну, они сами назначали по моему телефону. Написали… А там последнее сообщение было еще до плена: «Валера, приди, сделай велосипед». Я ездила на велосипеде, часто пробивала камеру, и Валера мне ее клеил. И все подписчики в эфире говорили: «Валера, да приди, сделай тетушке велосипед». Ну, называли мы так в шутку: я тетушка, а они мои племянники. И вот орки говорят: «Как назначить свидание?». А там последняя фраза была: «Валер, сделай велосипед». Я говорю: «Ну, Валер, сделай велосипед». Думаю, может он и на этот раз не придет. А Валерка приходил, оказывается. Один раз пришел днем, – слава богу, они его не застали. И меня он не застал, он удивился. И второй раз он тоже пришел вечером, тоже никого не застал. Он не знал, что меня забрали. Он потом только…

Они с вашего телефона отправляли ему сообщения, чтобы он пришел?

Да-да-да-да. Да, чтобы вычислить других. Они, я подозреваю, и другим моим друзьям отправляли такие сообщения. Ну, я не знаю, про кого там еще речь.

Потом вы с ними встретились в камерах?

Да-да-да-да. Нас держали рядом.

Скажите, пожалуйста, сейчас вы продолжаете вести ТикТок? Насколько я понимаю, вы снова собираете деньги?

Лично я не собираю, потому что [банковская] система мне заблокировала [счет], я просто не могу собирать деньги. Но я там… один из первых роликов там есть, мы собирали деньги на карту другой волонтерки, Любы. Там [в соцсетяx] она была Л. Белецка, а в жизни он Любовь Панькив. Она всю оккупацию с мужем, помогали они херсонцам, Херсонской области. Они развозили пакеты с гуманитаркой. Она глава организации «Матусi Херсона» — «Мамочки Херсона». И она всю оккупацию помогала семьям с детками. И сейчас она просто обратилась ко мне, говорит: «Помогите собрать деньги, нам надо помогать дальним селам, — потому что гуманитарка туда не доезжает». Так, показова в Xерсоне (примечание – “показова” – укр. “ показательно”)… Ну как показова – не показова, а реально помогают херсонцам, хотя очереди тысячные. Но все равно люди получают гуманитарку, а до дальних сел не доезжает. И поэтому я сняла ролик и сказал, что вот: «Ребята, есть мой друг волонтер. Сбросьте, пожалуйста, ей на карту деньги для помощи дальним селам». И народ очень активно стал бросать деньги, потому что они доверяют мне. Раз я верю этому человеку, и люди верят мне. Вот так мы собираем деньги. Вот таким образом. Пока я на карту не собираю, но уже есть украинская власть, уже там есть, кому помогать, уже выплачивают пенсии, дают гуманитарку. Я думаю, что там сейчас без меня обойдутся. Просто я боюсь, что система опять меня забанит, и мне опять придется идти в ПриватБанк восстанавливать свои карточки. Так что я пока не собираю.

Хотелось бы немножко вернуться назад. В начале вы рассказывали про то, как вы выходили на площадь, пели песни, старались как-то протестовать. Можете подробнее про это рассказать?

Да. Вы знаете, первый раз я вышла на площадь 13 марта. Ну, это день особенный в Херсоне. Это день освобождения Херсона от немецко-фашистских захватчиков. И вот херсонцы по велению сердца и души… Вот раньше нас сгоняли на митинги, да, в советское время, а тут мы сами вышли – с флагами, с символикой. Мы многочисленной толпой пройдя по всем районам, собрались в центре на площади Свободы, мы… с протестом. Мы кричали: «Домой, домой! Идите домой! Украiна, Одна єдина соборна Украiна!». Очень много лозунгов, пели «Ой у лузі червона калина», пели «Stefania», говорили: «Зеленский молодец, а Путину —трындец!». Очень много разных лозунгов было. И мы кричали. Оккупанты просто стояли возле здания, около администрации, возле своей техники и пританцовывали под эту музыку.

Серьезно?

Да, серьезно. Они ж освободители, у них не было команды нас обижать пока что. А стояла колонна техники по проспекту Ушакова, это центральная улица, как раз от площади, стояла колонна техники. И мы потом понесли свой флаг, стометровый флаг украинский мы понесли по этой улице туда, в Парк Славы. И сколько мы шли, сколько мы кричали эти лозунги… Некоторые солдаты разозлились и начинали стрелять в воздух, потому что… Просто женщины не выдерживали, просто говорили им такие слова, оскорбительные, понимаете? Ну, мы ж понимали, что происходит, что гибнут люди, мирные жители. Ну, вот такое, вот такое было единение. Вот я была своя среди своих, понимаете? Это был подъем, я держала в руках телефон, я вела стримы. Больше тысячи человек постоянно одновременно было в стриме. Людям было интересно, что происходит в Херсоне. Не только я, моя подруга Оля тоже снимала стримы. Много-много блогеров снимали стримы, не только на Тик-токи, на Фейсбуке, на Ютюб. Мы показывали, что происходит в Херсоне. Мы каждую неделю выходили на митинги, но оккупанты становились все злее и злее. В итоге они начали нас разгонять дымовыми шашками, свето-шумовыми гранатами, стрельбой в воздух, стрельбой под ноги. Таким образом, за два, почти за полтора месяца они прекратили наши митинги. Ну, мы перешли на другую площадь, в сквер Шевченко, вот там я и пела песню. Просто получилось так, что мы кричали лозунги, пели песни, а потом была пауза. А я как педагог-организатор в прошлом в лицее, я понимаю, что на мероприятиях не должно быть пауз. И я такая выхожу и говорю: «Народ, а вы знаете песню про Херсон?». И спела им песню: «В городі Херсоні Ночі, ой, безсонні, Наші хлопці гасять москалів! Хай запам'ятають І більше не питають, Як ми зустрічаєм ворогів!..» И смотрю, меня снимают люди. Ну, снимаю, так и снимают. ну, митинг был короткий, сказали, что едут оккупанты, мы разошлись быстренько. И пока мы дошли до остановки, уже ехала колонна техники. Она просто вот… просто мчала на то место встречи. Она обогнула полностью вот сквер Шевченко, вот между ДКТ и “Спутником” (примечание – ДКТ – Дворец молодежи и студентов; “Спутник” – советский кинотеатр, на месте которого несколько лет назад началось строительство жилого дома). А я стояла снимала эту колонну. Божечки, мы… хорошо, мы все успели уйти. И прихожу домой, отдыхаю — пешком домой пришла — отдыхаю, звонит мой брат двоюродный, который в Херсоне. Говорит: «Лен, ну, ты, конечно, молодец, но, может, пересидишь у нас 2-3 дня?». Я думаю: «А что такое случилось?». Думаю, наши заходят что ли? Я говорю: «Да нет, все нормально, у меня тут подвал есть, все хорошо». Он говорит: «Ну-ну». И тут я открываю телефон, а мне уже шлют фрагменты вот этого моего выступления на митинге, шлют, что его уже показали по телевизору, по телемарафону. Меня так затрясло немножко, думаю: «Да-да, Вячеславовна, наверное, брат прав, надо сходить к нему в гости на несколько дней». Так я пересидела у брата неделю, потом вернулась, и как ни в чем не бывало…

То есть вас показали по телевизору как героя? Или как предателя?

Не как героя, просто показали митинг и показали, что я там спела песню группы «Спів братів», вот этот один куплет про Херсон. Ну, я поняла, что надо быть поаккуратнее. Ну, тем не менее я не прекращала вести стримы, снимать видео. Знаете, вот, пока это все делаешь, чувствуешь, что я среди украинцев, среди своих. А когда выходила из стрима или после видео, то ко мне реально возвращался инстинкт самосохранения. Но я понимала, что дело сделано, дорогая, назад дороги нет. Но, кстати, много роликов я вот так вот в страхе удаляла. У меня была масса интересных роликов. Например, я показывала в доме, говорю: «Русские, смотрите, у меня один унитаз, — потом соседский показываю, — второй унитаз, биде… Ой, боже, вы ж на слове «биде» вообще зависнете. Давайте так, я вам отдаю все вот это, а вы выходите из Херсона». Такой у меня был ролик, я его со временем удалила, потому что понимала, что просто хожу по лезвию ножа, понимаете? Я уже не помню, какие еще ролики были, но я старалась какие-то в приват, закрыть, только для друзей и подписчиков, какие-то просто… Но потом до меня доходило, что среди друзей и подписчиков тоже могут быть враги. Ну, среди друзей, допустим, нет, хотя всякие варианты были, а подписаться-то на меня мог любой. И они могли смотреть эти ролики. Короче, это было так… помахала палкой перед огнем, короче.

Я правильно понимаю, что люди, которые вас пытали, военные, они старались не показывать своих лиц и сделать все для того, чтобы вы не видели их?

Да, да. И я была с пакетом на голове. Ну, им же было некомфортно в кабинете сидеть с балаклавами на лице. Они вначале заставляли, чтобы вот я была с пакетом. А, подождите, я запуталась. Ну, первый, там, час допроса, когда они пытались еще играть в добрых, они сидели сзади, я сидела без пакета. А потом, когда я сильно оглядывалась, они одели мне пакет на голову и больше не снимали. Вот до самой камеры не снимали. Чтоб я их не видела. И когда они ко мне во время домашнего ареста когда приходили, тоже Балаклавы не снимали. То есть, в принципе, я видела только глаза. Они перестраховывались. В это время ж, вы понимаете, раскопки под Изюмом были, и у них тоже там где-то… Где-то их трясло потихоньку, потому что все равно всех найдут, все равно всех накажут. Все равно всех опознают.

Скорее бы.

Мои друзья говорят, что они их запомнили, потому что когда они окопы рыли, там они уже были без балаклав. И ребята говорят: «Мы их всех запомнили, мы их всех найдем».

Вы были под домашним арестом в промежуток между пленом и тем, как вы нашли вот эту квартиру. И все это время к вам продолжали приходить? Проверяли, что вы сидите дома и никуда не выходите?

Да, и за мной следили: машина регулярно либо стояла рядом их, либо проезжала мимо несколько раз день, в окно я видела. Да, постоянно была под наблюдением, потому что когда меня из машины выпускали, в день отпуска моего [из подвала], они звонили… Демонстративно звонил на свою точку и говорил: «Да, такой-то адрес, да, наблюдаем». Ну, я реально видела, что наблюдали, потому что у меня собака такая, она со двора выскакивала, а обратно ее надо было запускать. И я часто подходила к воротам, открывала калитку, чтобы Байрактрар мой зашел, и я видела эту машину часто.

Его зовут Байрактар?

Да, ну, он у меня был Джеком до войны, потом стал Байрактаром. Кот у меня был Леликом, стал Хаймерсом. А Дживелинку мы нашли на улице просто во время стрима. Подписчики говорят: «Где-то что-то мяукает». И мы нашли Дживелинку и сразу ее так назвали. И вот когда орки видели, что я запускаю собаку, они убеждались, что я дома, тогда они отъезжали (примечание – “Байрактар” – турецкий беспилотник, “ Xаймарс” – американская система залпового огня, “ Джавелин” – американский переносной противотанковый ракетный комплекс; вся эта теxника и оружие используется на войне в Украине).

Скажите, пожалуйста, после того, как война закончится, вы планируете вернуться к работе? Или вы останетесь только блогером?

Да, да, и к работе вернуться, и к детям вернуться, и домой вернуться, – там надо ремонт делать, если дом уцелеет, конечно. Обязательно вернусь. А почему вы так спросили?

Нет, просто. Вдруг вы решите уйти в блог окончательно и будете только Тик-током заниматься?

Ой, а что мне помешает параллельно вести блог? Мне и до этого ничего не мешало. У меня замечательная директор, молодая, прогрессивная. Она знает, что это не в ущерб моей работе. Я снимала, допустим, с детками, только рано утром или поздно вечером, когда их оставалось несколько человек. То есть, когда уже занятия проведены, знаете, беседы, игры, все. Детки сами просили: «Вячеславовна, а мы будем тик-токи сегодня снимать?». Я говорю: «Ну, если покушаете все, если задания все выполните, тогда поснимаем тик-токи». Понимаете, у меня такой сад маленький, такая группа, мало детей в группах, поэтому… Родители были не против, они дали свое добро, там, несколько человек. Вот с этим детками я все ролики и снимала. Моя заведующая была не против.

Здорово.

Методист, конечно, скрипела немножко зубками, но она женщина хорошая, она понимала, что я все равно все успеваю. Ну, вот, просто [переживала,] чтобы другие все не ударились в это дело.

Здорово, когда так.

Ну, просто, мой авторитет в городе, еще до этого был… уже он был, понимаете, поэтому никто ко мне не приставал особо. И стихи у меня есть, три книги стихов. Поэтому знают меня немножечко в Херсоне.

Здорово. Спасибо большое вам за разговор.