Херсон сейчас — лицо в ранах

Я буду, в основном, спрашивать вас о том, как живет Херсон сейчас, то есть после деоккупации, когда вы вернулись. И что происходит в городе, хочется вашими глазами показать то, и как живет ваш театр внутри всего происходящего в Херсоне. что происходит вокруг,

Да, будь ласка.

Спасибо больше. Давайте начнем, наверное, с самого начала. Можете ли вы рассказать, когда и как вы вернулись в город? Что происходило?

Первый раз я приехал 19 ноября. 11 освободили Херсон, и [мы] естественно, хотели, рвались сразу же, потому что мы ждали эти дни очень долго. Но нам не разрешили ехать, потому что сначала должны были наше здание осмотреть взрывотехники на предмет минирования, потому что в городе долго были оккупанты. Безусловно, они были и в театре, и везде. Поэтому мы приехали 19 числа. Приехал тоже министр культуры Украины Александр Ткаченко с нами. Он тоже хотел посмотреть, привезли подарки какие-то. Собрали работников культуры, кто в этот момент был в Херсоне – кто-то был с библиотек, директор филармонии был, несколько руководителей, директор Театра кукол. И мы приехали, вот мы зашли впервые в театр 19 числа. Не было еще света в городе, потому что взорвали, когда отступали, линии электропередач, долго не было света. но мы все равно вошли в свое здание. Не было тепла,

Мы — это вы с труппой, правильно?

Нет-нет, я был сам, буквально сам, и со мной еще там подъехали несколько наших работников, которые были в это время, все время в оккупации. Это было несколько наших артистов, они вот все 9 месяцев находились в Херсоне, прятались, чтобы их… Потому что рашисты хотели, заставляли, чтобы театр работал. Они ж и меня, когда арестовывали, пытались заставить, чтобы работал театр. Я потом уже, когда понял, что они от меня не отстанут, искал пути, как из оккупации выбраться. Мы фактически через 40 дней оккупации, смогли с женой и с младшей дочерью выехать через десятки блокпостов на подконтрольную [Украине] территорию. Потом вырвались и мои сыновья со своими семьями через несколько недель. И мы потом добрались до Львова, были 3 месяца во Львове, жили там, собрали все театры, друзей своих и провели даже фестиваль наш международный, потому что он должен был быть в июне-месяце в Херсоне, но… Мы хотели таким образом подать сигнал Херсону, что о нем никто не забыл, что мы помним, что все время о Херсоне говорят, потому что рашисты здесь все время говорили, что: «Вас забыли, мы здесь навсегда, Украина не вернется». И на людей психологически это очень действовало. Потом мы в Киев перебрались, там были. Там восстановили работу театра, собрали часть актеров, спектакли сделали на базе национального театра Леси Украинки, начали свою работу. Сделали спектакль о Херсоне большой, называется «Залишатися не можна». Это реальные истории выезда наших людей с Херсона, как кто вырывался, как останавливали, как возвращали, как чуть ли не расстреливали на блокпостах, то есть страшные эти исторические моменты. Плюс сопротивление херсонцев, потому что наши актеры были активными участниками всех митингов, которые были в Херсоне. Наш режиссер Сергей Павлюк вообще стал как бы лидером. Его показывали все каналы, потому что он начал с первого дня, с первого митинга стримы в социальных [сетях]. Он рассказывал что в Херсоне, его тоже задерживали несколько раз, он прятался, потом тоже смог вырваться со своей семьей, потому что у него пятеро детей, и тоже выезжали с Херсона, представьте, в маленькой машине легковой 7 человек. Это тоже отдельная история.

Ну, каждая история, да, такая.

И вот после всех этих событий мы вернулись. Мы правда побыли всего один день, потому что не было ни света, ни жилья, где было остановиться, и мы вернулись. У нас были до этого организованы гастроли, мы с театром должны были быть первого декабря в Одессе. Мы отработали там гастроли, и я вернулся в Киев, собрал вещи, и уже 7 декабря я вернулся на постоянно в Херсон. Тоже у меня нет здесь в Херсоне жилья, потому что я живу, мой дом в Олешках…

А они оккупированы.

Да, левый берег еще оккупирован, к сожалению, поэтому мне друзья дали ключи от дома родителей. И я вот тут уже с 3 месяца нахожусь в Херсоне. Мы восстановили работу театра. Мы его вычистили, вымыли, наполнили своей энергией, потому что, я ж говорю, рашисты пытались там создать русский театр. К сожалению, несколько буквально работников пошли на сотрудничество, я очень счастлив, что их не так много. Из 250 человек штата пошло сотрудничать всего 4 артиста, 2 артиста балета, одна музыкант и несколько еще работников цехов. Они нашего охранника, который работал перед войной охранником тоже одной части театра, назначили директором театра. И вот после всего этого мы начали театр восстанавливать. Они только позабирали все жесткие диски и фактически весь компьютерный парк, а в театре около 40 компьютеров, вот все фактически уничтожено было. Раскрали все инструменты в цехах, потому что театр — это ж такой завод специфический. У нас и слесарный цех, столярный цех, монтировочный цех. Мы сами изготавливаем декорации, костюмы. Вот, инструментов не было: ни шуруповертов, ни дрелей, ни молотка даже ни одного. Ну, я не знаю, наверное, России они нужней, не знаю.

А вот когда вы первый раз, еще 19 ноября, зашли в театр, что вы увидели? Как он, может быть, визуально или по ощущениям, изменился ли он за такую долгую оккупацию?

Ну, вы знаете, мы ж люди творческие. Ощущение такое было, что ты вернулся вроде в свой дом, а им пользовались чужие люди, не очень чистоплотные, знаете. И такое ощущение было, ну, я не знаю, как к изнасилованному человеку ты приближался. Вроде он твой и вроде чужой. Мы еще зашли, там еще такая ситуация была. Света ж нет, мы зашли с министром, зашли журналисты за нами. Они поснимали все наши портреты на парадной части, а свои оставили, вот эти несколько коллаборантов, которые были. И это так смешно выглядело, даже не сгруппировали, а вот они висели вразброс на своих местах. И вот сразу видно, кто пытался работать в театре, не надо там искать какие-то... Потом я попросил через социальные и через… Я русские слова вспоминаю.

Я понимаю, да.

И через телефон вызвали на работу всех, кто находился в Херсоне. На тот момент где-то больше 40 человек было, потому что, Херсон когда освободили, начались обстрелы. До этого ж, вы знаете, было и с продуктами очень тяжело, и со всеми другими вещами. И люди немного выехали тоже, потому что боялись обстрелов, а 40 где-то человек было. Вот мы всех вызвали на работу, и начали театр мы чистить. Мы восстановили освещение, запустили котельную, устроили творческий хаб в укрытии. У нас есть там бомбоубежище такое, там было кафе когда-то, до войны. Оно у нас аккуратное, чисто, ну как кафе, в принципе, которое у нас было когда-то…

Оно в подвале?

Да, оно бомбоубежище вообще. И мы там сделали, открыли сцену, назвали ее «Творческий хаб в укрытии», так, чтоб не привлекать внимание к театру, вроде не называли, что это в театре, но Творческий хаб в укрытии, он работает. И вы знаете, я даже не ожидал, что так много детей в Херсоне оставалось и было в это время. Мы на Новый год, вот начиная с 19 декабря, дня Святого Николая, мы приняли где-то 1700 детей. Там в бомбоубежище сделали приемную Святого Николая, мы привезли много подарков с Киева. Мы пока были на подконтрольной как бы территории, мы работали со спонсорами, нам очень люди помогали. Это и Таврийский фонд, и Support Kherson, такая общественная организация. И мы детям там устроили такие праздники: танцевали с ними, пели, вы б видели как, знаете, дети оттаивали. У них не детские глаза у всех были, это меня настолько поразило. И потом они шли к Святому Николаю на индивидуальный прием. Там он с ними общался, фотографировались, они получали подарки. И так вот мы начали работать.

А я так понимаю, что поскольку я читала какие-то материалы про ваш театр, я так понимаю, что Святым Николаем был администратор вашего театра?

Да-да-да. Был главный режиссер Сергей Павлюк и Алексей Могилевский, он администратор театра. Они с бородами, им не пришлось клеить бороды, они были очень такие, органичные. Вот, и так мы начали работать.

А дети… Я не знаю, насколько вы знаете или нет, но вот эти дети, они всю оккупацию прожили в Херсоне?

Да-да-да. Это вот с родителями эти дети всю оккупацию находились в Херсоне. Но, вы знаете, выезжать было очень сложно. Херсон в один день оказался в оккупации. Я сам, вот понимаете… Как бы, казалось бы, у меня много друзей, мне было, например, куда поехать. Мне звонили друзья из Грузии: «Приезжайте, Александр, с семьей, мы вас примем», — потому что у нас дружба такая, знаете, очень крепкая. Она еще со времен Великой Отечественной войны, Херсонщина и Озургети – это два района, области-побратимы. Мне с Турции друзья звонили, по всей Украине, но как выедешь? Вот в один день захватили мост они Антоновский, а я в Олешках, на том берегу. Все, Херсон отрезан, они между Николаевом и Херсоном встали, и все, дороги нет больше. Вот дороги на свободную Украину нет. Я в первый же день, я приехал на работы, мы там отключили свет, открыли бомбоубежище, значит, обесточили театр, газ перекрыли, потому что зима ж была, котельная работала. На всякий случай мало ли, чтобы пожара какого-то не случилось. И я собирался уже ехать домой, это был где-то обед, уже мне жена звонит, говорит: «Саша, приехали дети, мы будем решать, что делать, началась война». Сыновья приехали с семьями. И я ехать. И попадаю в пробку на Антоновском мосту. То есть машины из Херсона в Олешки, туда, в сторону Крыма, не ехали. И в это время уже танки заходили в Олешки. Мы тогда развернулись с водителем, уже появились вертолеты, начался обстрел моста. Начался бой, высаживался десант. Мы под этими обстрелами вернулись назад в Херсон, кинули машину. Я позвонил товарищу, и он нас на лодочке перевез не просто на левый берег, а это надо 18 километров по воде проехать, чтобы уехать в Олешки. Он нас отвез с товарищем, и вот так мы в один день очутились в оккупации. И уже до тех пор, пока не арестовали меня, и я не посидел в СИЗО… Все ожидали, что вот-вот все закончится, вот-вот, потому что гремели, бои шли все время. Мы верили, что вот-вот завтра-послезавтра их всех прогонят. И так многие люди — куда ехать, с кем ехать, на какие деньги? Там тоже ходили слухи, что и за тысячи долларов вывозили. Это у кого есть эти деньги. А у кого нет этих денег? Или кто не может кинуть, там, мать больную лежачую. Это были страшные времена, потому что не было ни хлеба, ни лекарств, ни еды никакой. Это первые две недели были такие жуткие. Ты только занимался поиском еды, поиском каких-то лекарств, пытался помочь каким-то соседям или стареньким людям. Это было жутко. Но тем не менее, мы это пережили, и сейчас вот выгоняем уже оккупантов со своей земли. Я думаю, что выгоним обязательно.

Да, конечно, тут не может быть сомнений. А вот когда вы вернулись в Херсон, в смысле когда уже 7 декабря вы окончательно вернулись и уже начали жить, что вообще происходило тогда и происходит сейчас в городе? Вот, можете рассказать как человеку, который не находится в Херсоне и не представляет себе полную картину того, что там происходит, попытаться нарисовать картину того, как происходит ситуация с обстрелами.

Ну, вот смотрите. Вот все эти 3 месяца обстрелы не прекращаются. Но они такие бессмысленны. То есть ты не знаешь, куда в какой момент прилетит. Это просто люди подбежали где-то к речке, там, в Олешках, развернули РСЗО, пульнули по Херсону, вот и куда оно прилетело. Я 3 месяца, я за 3 месяца не видел, чтоб был какой-то там военный объект, что была какая-то военная техника. Ее нет в городе. Военные стоят за городом. Они стреляют оттуда, контрбатареи борьбу ведут, но в город прилетает. В рынки, в аптеки, в парки, в школы, — все это, знаете, гражданские инфраструктуры, это каждый день. Это каждый день. Едешь на работу, ты вот целую ночь слышишь эти взрывы, прилет, отлеты, потом едешь на работу, видишь – вот тут прилетело, вот тут уже дом разрушило. У нас в Театр кукол прилетело буквально недели 3 назад, в крышу, прямо над сценой пробил снаряд. Слава богу, он не разорвался, но пробил и дырку здоровую сделал в крыше прямо над сценой. Вот, это происходит в городе. Но мы уже настолько привыкли на удивление. Мы там разгружаем машину – приехала гуманитарная помощь. Мы в театре с ребятами разгружаем гуманитарную помощь, начинается обстрел. Вот мины свистят где-то над парком, над нами. Мы прячемся. А в это время видим, возле банка стоит очередь людей, потому что банки начали работать, и люди оформляют карточки, потому что были заблокированы во время оккупации. И люди, толпа, даже не поворачивает голову. Это удивляет даже, насколько привыкли, понимаете. Но к сожалению прилетает. Вот буквально 4 дня назад заряд РСЗО прилетел в остановку общественного транспорта, и погибла куча людей, и очень много раненых. Тогда 6 было погибших и, по-моему, 26 человек ранило. Ну, это просто жуть. Просто жуть, просто невозможно. А вот эти 4 дня вообще очень громко. Такая серьезная тут… И наши насыпают, как говорится, выжимают их с левого берега, пытаются догнать дальше, чтоб они город больше не кошмарили, и они в ответ, и вот эти дни очень жестко все в городе. А позавчера так вообще даже что-то спать… Уже тоже привык, но вот как бы так грохотало, что ты все время подрывался. Такое впечатление, что летит в сторону твоего дома, в то место, где ты живешь.

А как вы с этим живете? Вы уже 3 месяца живете под постоянными обстрелами, как это вообще переживается, как вы с этим?

Ну, как переживается? С одной стороны, привыкаешь. С другой стороны, вот есть цель, есть много работы. Ты ж не просто там сидишь, ждешь, когда прилетит. Мы очень много работаем, очень много гуманитарных грузов с друзей. Вот я член Ротари клуба херсонского, мы в международной организации получаем каждый день грузы, ездим на новую почту, грузы эти привозим в театр, раздаем людям. Нам там тоже друзья прислали бронежилеты, мы ходим в бронежилетах. Вот я когда-то опубликовал свой прикид, как говорится. Для нас был знаковый момент, 23 февраля прошлого года у нас была премьера в театре. Мы приехали домой поздно, и утром, когда сын позвонил, сказал: «Папа, началась война», — такое впечатление, что я не спал. Потому что я где-то в 12 ночи, в начале первого приехал, а в 4 утра сын позвонил. И нам было знаково, что 23 февраля этого года мы должны сыграть спектакль. И мы сыграли. Приехала актриса наша. Мы восстановили этот спектакль, еще когда в Киеве были. У нас есть в репертуаре несколько живых, так сказать, спектаклей, вот один новый о Херсоне. И мы привезли актрису, она сама находится в Хмельницком сейчас, но она приехала и она сыграла спектакль. Мы 23-24 числа сыграли два спектакля. Были люди, были журналисты, были у нас французские журналисты. Они тоже удивлялись, что город обстреливают, а мы…. Но это было важно для нас. Вот ровно через год мы вернулись как театр в свой театр.

А можете рассказать поподробнее про вот этот день, 23 февраля. Какие спектакли вы играли, как все это происходило? Играли ли вы на обычной сцене, которая не так защищена, или вы все-так в бункере играли?

Нет-нет, мы играли в этом арт-хабе, безусловно. Мы сейчас наверх стараемся пока… У нас все готово. У нас в театре вообще находится 5 сценических площадок. У нас есть Большой зал на 700 мест, у нас есть Театр-кафе на 160 мест, у нас есть Сцена под крышей на 160 мест, у нас есть Сцена под сценой, где идут моноспектакли, на 75 мест и у нас есть Сцена во дворике. Это летом, в мае, мы открываем сцену во дворе театра, во дворике, и там тоже 200 мест посадочных, мы там разные программы. Это у нас во время ковида родилась такая идея, когда нельзя было в залах играть, мы решили играть на улице. И люди не могли тогда никуда ездить, и мы придумали такую фишку, что вы не можете поехать в Италию, а мы Италию сделаем здесь. Вот сегодня у нас итальянский дворик, итальянская музыка, итальянское какое-то оформление, итальянские в буфете в нашем вкусности какие-то, итальянское вино. А следующая французская программа тоже с таким же андерграундом. И так мы развлекали своего зрителя, билеты раскупались в один день. Это было, знаете, какое-то такое сумасшествие театральное, потому что люди соскучились, они сидели там какой-то месяц дома. Сейчас, естественно, мы играли в бомбоубежище. Там не так много места, там всего 60 мест, пока мы играем там. Сейчас у нас запланировано в марте-месяце несколько программ. К нам в гости приезжают, к нам часто приезжают другие артисты, для них знаково выступить в Херсоне. Мы не афишируем это сильно, чтобы не привлекать внимание к самому зданию театра, поэтому через социальные сети собираем [зрителей], у нас волонтеров очень много. Поэтому люди у нас есть всегда, единственное, мы об этом не пишем. И потом пишем через несколько дней, когда состоялось, как постфактум.

А вы не пишете, чтобы не было слишком сильного скопления людей?

Ну, и чтоб скопления не было, и чтоб не прилетело, не дай бог, в здание. Потому что у нас там – 100 метров в одной стороне прилетело в роддом 2 недели назад, 100 метров в другой стороне прилетело. Поэтому мы боимся, чтоб не разрушили здание театра. В 1943 году немцы взорвали театр, тот, который был до революции еще построен, и это один из архитекторов, который строил Одесский оперный театр. Очень красивый был театр, но его взорвали. Немцы ушли, и на другой день в 43 году взорвался театр почему-то. Не дай боже, не приведи, господи, мы этого боимся и хотим сохранить здание, но готовы работать. Вот только отгонят их, и перестанут обстрелы, мы сразу готовы наполнить все свои сцены. И люди ждут этого, они соскучились. Знаете, меня на улицах встречают люди, я захожу в магазин, я иногда лишний час там провожу, потому что меня останавливают, люди подходят, им приятно. Они спрашивают, а когда, а что, а когда откроется театр. У нас до войны март месяц был уже продан полностью. Мы херсонцам должны где-то порядка сорока спектаклей отыграть. У нас даже были такие случаи в Киеве: у нас спектакль, после спектакля подходит женщина ко мне, говорит: «Александр Андреевич, я когда бежала из Херсона, у меня билеты на 24 число». Я ж говорю, у нас 23 [февраля 2022 года] была премьера, и спектакль этот должен был быть 24 и 25. Ну, естественно, 24 уже не состоялся. Она говорит: «Я вывезла билеты, я их берегу, вы ж сыграете этот спектакль?» Я им обещаю, что да, мы его восстановим. Это был проект, мы его два года готовили. Это иммерсивный спектакль, когда небольшое количество зрителей, всего 150 человек, и заняты все 5 сценических площадок театра. Зрители передвигаются вместе с актерами с площадки на площадку. Назывался он «Вічність і один день», то есть «Вечность и один день», это Павич, Милорад Павич, есть такой сербский драматург. Это называется театральное меню, основное блюдо, десерт. Три финала было, и зритель выбирает, какой финал будем играть. То есть такая, долгоиграющая штука. И действительно, как написали потом, что мы его репетировали вечность, а сыграли всего один день. И он был настолько пророчий, мне некоторые журналисты уже потом писали, когда я вырвался из Херсона, что вы скажите своему режиссеру, чтобы он больше не ставил такие спектакли, потому что он нам войну показал и все, что происходит сейчас, эту кровь, эти ужасы. Вы знаете, человечество рождается в муках, поэтому это было в спектакле, безусловно, а люди это восприняли, знаете, как…

А этот спектакль, он был, получается, про военную тематику какую-то?

Нет, это такая сербская «Ромео и Джульетта». Там бог создает человека из глины, но для того, чтобы он стал человеком, вдохнуть в него эмоции и жизнь, он должен полюбить. Или его должны полюбить. И он должен пройти 7 кругов ада, увидеть все это и встретить этого человека, который полюбит его, и тогда ты станешь человеком. Вот это вкратце суть. И там были все эти 7 кругов ада. Тем более, это ж было [когда] как раз мы выходили с ковида. Там был этот чумной доктор, зрителям выдавали эти чумные маски, они ходили в них, чтобы такое ощущение было.

Ага, а вот эти вот спектакли, которые вы сыграли 23 февраля уже 23-го года, что это были за спектакли?

Есть такая у нас украинский драматург Неда Неждана. Она в 2014 году написала пьесу, называется она «Кицька на спогад про тімень» — Кошка на воспоминание о темноте. Это история беженки с Донбасса. Мы этот спектакль поставили в 2015 году. Мы его долго, много играли, играли на разных фестивалях, потому что там режиссер придумал, что героиня рассказывает свою историю и варит борщ. То есть она чистит картошку и в конце угощает зрителя этим борщом. А сейчас она стала вообще, вот символ Украины — это наш борщ, и плюс эта история. И мы ее и в Киеве играли, и уже по всей Украине с ней проехали. Сейчас вот Польша нас приглашает поехать. А для нас, для меня тогда, ну беженцы, ну с Донбасса… Мы сами их приняли, у меня в театре сегодня работает 7 человек, это артисты оркестра из Луганского украинского театра. Они беженцы, и они приехали, мы их приняли на работу, и ребята и сейчас работают у нас в театре. Часть разъехалась, а часть работает. Это главный дирижер оркестра нашего, он луганчанин. И он мне сказал, вот он не убегал с Херсона, говорит: «Я уже не могу второй раз убегать. Я убегал в 14 году», — и они все эти 9 месяцев были здесь. А сейчас он репетирует в театре. Тоже вспоминает, как играть на трубе. И сейчас эта история приобрела вообще абсолютно другое звучание, потому что мы сами прошли через это, мы сами стали беженцами. Вот вы уехали с семьей из дома 4 апреля, как говорится, в носках, курточке, и все. И все просто вот, что называется… Мы, благодаря людям, которых я никогда не знал, приехали во Львов, там абсолютно чужие люди встретили нас, забрали к себе. Мы прожили 4 месяца с ними в квартире, понимаете. И ты понимаешь, насколько нас эта война объединила и открыла в нас какие-то… И это дает нам силы выстоять, и мы верим в победу, потому что ну невозможно такую нацию победить, понимаете? Вот поэтому мы сыграли эту историю. Она звучит по-другому, все рыдают, понятно, и потом они кушают этот борщ. В сентябре мы провезли этот спектакль по семи городам в Украине, и заканчивали мы в Ивано-Франковске. Там тоже играли, у них есть там Держипильский Ростислав. Это молодой режиссер и директор театра, юный режиссер. Он когда-то участвовал у меня на фестивале, бывает в Херсоне. У нас огромный же фестиваль, самый большой в Украине, « Мельпомена Таврии». Все театры Украины перебывали у нас. То есть мы знаем всю театральную палитру Украины, как говорится. И мы первые сделали в бомбоубежище, то есть мы начали экспериментировать с пространством. Мы играли спектакли в лесу, у нас есть такой лесной театр. Он сейчас в оккупации. У нас есть площадка, где мы открываем летом, в мае, и закрываем в сентябре. И там спектакли, которые играются только там. То есть там «Лісова пісня» Леси Украинки, она в лесу поставлена. Там «Сон в летнюю ночь» Шекспира, тоже иммерсивный спектакль, когда артисты вместе со зрителем ходят полянами ночью, и тоже разыгрываются эти сцены. Вот, очень интересно, это и туристическая такая приманка. Но я ж не об этом. Ой, я уже съехал…

Да-да-да. Вы рассказывали про спектакли, которые 23-го играли, один из них, про беженку донбасскую…

Да, про Ивано-Франковск. Там такая история, что заканчивается этот спектакль, у нее там фраза такая: «Я ухожу, а вам оставлю свои очки на воспоминания о темноте». И она ложит эти очки, это последняя фраза спектакля. Борщ уже закипел, сварен. И в это время у кого-то в телефоне раздается воздушная тревога. И все думали, что это в спектакле так. А на самом деле кто-то из зрителей говорит: «Так нет, это правда, воздушная тревога!». И люди начинают шевелиться, но мы в подвале. А там наверху шел спектакль тоже, там 300 человек в большом зале. А у нас в Украине правило в театрах во всех городах – если тревога, мы должны зрителя спустить в бомбоубежище, если оно есть. И в это время все эти зрители спускаются в бомбоубежище. И мы начинаем всех угощать этим борщом. Слава богу, там кастрюлька такая огромная была. И это было, знаете, просто невероятно. Мы с Херсона, там тоже много беженцев, которые приходят, они с разных городов, тоже херсонцы есть. И это такое братание, тоже просто невероятное. Мы в этот день накормили человек 400 мабуть своим борщом.

Неожиданный иммерсивный спектакль получился.

Да-да-да, в финале.

Это был единственный спектакль, да, который вы играли в тот день?

В тот день да, один. Но мы тогда были в [разных] городах, начали в Кропивницком, в Николаеве были, когда Николаев под обстрелами был. И мы тоже играли в Николаеве в бомбоубежище этот спектакль. Потом мы были в Хмельницком, мы были в Житомире, потом мы были в Ивано-Франковске, работали в Киеве несколько раз этот спектакль. Да, в Одессе еще мы были, то есть мы проехали по Украине. Мы своих активировали артистов, чтобы они не забывали. И опять же ж славу Херсонского театра своего имени Кулиша пытались поднять, потому что в это время рашисты раскручивали, что они тут открыли русский театр, понимаете, самозванцы такие. Лжедмитрий у них там в моде.

Ну да. Вы упомянули, что недавно от вас не так далеко попало в роддом. Как вообще обстоит ситуация в городе дела с больницами, с лечением, как вообще это все устроено сейчас?

Работают больницы, все работает. Каждый день люди ходят на работу, и врачи, это их миссия, и те люди, который каждый день ремонтируют порванные провода и газовые трубы. И город убирается. Я 7 декабря приехал, представьте, город не убирался, листья все, осень, все опало, улицы засыпаны, машины… Такое впечатление, что навозом весь город засыпали. И постепенно мэрия, городская администрация, военная администрация области наладили работу бригад, убираются улицы. Под обстрелами, тоже в бронежилетах, люди метут эти улицы. Сейчас город чистый. Я даже приехал с Одессы, так мне Одесса грязнее показалась, чем Херсон.

А до сих пор убирают город в бронежилетах?

Да. Да-да-да-да. Видео-трэш это называется. И тем не менее все работают. Я вот по своим работникам смотрю – когда ты сидишь дома, и эти выстрелы, где-то прилеты и взрывы совсем рядом, ты боишься. А когда ты приходишь на работу, ты видишь других людей, и люди оживают. Вот я смотрю, они бегут на работу, да, мы стараемся их недолго держать, потому что после двух часов транспорт не ходит в городе, чтоб люди добрались. Где-то там после 3, после 4, город уже вымирает, только машины бегают. Люди стараются дома быть. Но тем не менее город живет и мечтает о том, что завтра-послезавтра мы уже выйдем и посадим цветы весенние, и сыграем спектакли, и будем проводить фестивали и праздники, и будем ждать возвращения. Потому что люди ждут. Наши сотрудники, которые где-то за рубежом, в разных странах, они прожили там кто 6 месяцев, кто больше, но все мечтают, у меня нет ни одного человека, который сказал бы: «Я остаюсь во Франции». Оказывается, что где бы ты ни был, где ни хорошо в Европе, а дома лучше. Да я сам, вы знаете, пожил, вот красивый город Львов, да, мы туда ездили на экскурсии, да, там исторически, там много ресторанчиков, кафе. Но вот я пожил там почти 4 месяца. Классно, я буду туда приезжать, но это не мой город, я не буду там жить. Я приехал в Киев, жил в Киеве 3 месяца. Я в Киеве учился, я знаю, что меня большие города давят, я не могу эту толпу переносить. Хотя там сегодня я на улице встречаю больше знакомых на улице, чем в Херсоне, может быть, потому что переселенцев много, и я много лет работаю, но все равно это не мой город. Я приехал — другая температура, другой климат абсолютно. Мы на юге, у нас сейчас тепло. Я даже в Одессу поехал вчера и замерз там. Это вроде 200 километров от Херсона. Даже при том, что в Киеве работу мне предлагали, я сказал нет, я все время говорю о Херсоне, говорил о Херсоне, и я возвращаюсь домой в Херсон. И буду, пока в силах, пока есть у меня еще порох в пороховницах, несмотря на возраст, буду делать все, для того чтобы восстановить работу театра и свой семейный бизнес, что мы с детьми строили свою базу зеленого туризма. Мы 15 лет потратили своей жизни, всей семьи, у меня пятеро детей, сделали все, чтобы она уже начала работать. Мы ощутили, что это может приносить какие-то деньги, что это интересно, что мы влюбляли в Херсонщину своих гостей. И все, 6 месяцев уже живут орки на нашей на нашей базе. Что они оставят, это одному богу известно.

Надеюсь, все быстро восстановится. А вы еще сказали, что транспорт ходит только до 3-4 часов, а можете рассказать чуть-чуть поподробнее, как с этим обстоит ситуация, с какого до какого сейчас ездит общественный транспорт, как это все устроено?

Ну, смотрите, когда отступали рашисты с города, они украли все, что можно было. Они даже троллейбусы вывезли. Новые автобусы, которые город купил перед войной. Пред войной мэр купил новых автобусов, мы их тут ставили на маршруты, город начинал возрождаться. Тут пришла новая команда в город, в область, и мы все пытались сделать для Херсона, чтоб он начал расквитать. Так вот они украли все. И сейчас что ездит в городе, это друзья-побратимы из других городов – Николаев, Киев – другие города прислали нам свои автобусы. Эти автобусы работают на маршрутах, ну что-то сохранилось еще. То есть ходит транспорт, все работает, маршруты основные, люд уже знают алгоритм движения, и сейчас достаточно легко добраться куда тебе надо.

Транспорт ходит какого по какое примерно время?

С 8 утра. У нас комендантский час до полседьмого, до 6:30, и транспорт начинает ходить и ходит, до четырех где-то ходит.

Потому что потом начинаются вечерние обстрелы?

Там нет алгоритма обстрелов. Они с утра и до вечера, и целый день. Тут понять какой-то алгоритм невозможно. У нас есть знакомые, с которыми, слава богу, сейчас связь восстановили, и мы с левым берегом имеем связь. Они говорят, что вот едет этот РСЗО, сорока ствольный миномет. Остановился прямо посреди улицы между домами, развернул на Херсон, стрельнул и тикай дальше. Они понимают, что наши ж не будут стрелять по жилым домам.

А как вы восстановили связь, как вообще сейчас устроена коммуникация с левым берегом?

Там очень сложно. Просто добивает от Херсона наша украинская связь. Не все время, там периодически то свет исчезает, то еще что-то, но имеем связь. Там очень сложно, там комендантские часы серьезные. Грабят уже то, что осталось там, потому что волны сменяемых ротаций все время происходят. Первые пограбили одно, вторые грабят то, что осталось, ну, и так далее и так далее. Все там очень дорого. Там буханка хлеба стоит 60 гривен, причем хлеб такой, что есть нельзя. Колбаса 700. То есть если в среднем в магазине у нас дорогая колбаса где-то 160 гривен стоит сырокопченая, ну, до 300 есть там сорта какие-то, то там самая обыкновенная 700-800 гривен. Там сейчас очень сложно, поэтому все ждут и ждут с нетерпением, когда освободят, когда придет Украина, и можно будет жить людям нормально. Все ждут весну. Там люди работящие, левый берег — это у нас на Херсонщине все ранние овощи, там все в теплицах. Кормили не только Украину, а уже и в Европу многое поставляли, поэтому я думаю, что весной надо выгнать, чтобы успеть посадить урожай.

Все так, я надеюсь, что все так и будет. А как в самом Херсоне с продуктами и с магазинами? Какие магазины сейчас работают? Как это все устроено?

Магазины работают. Первые дни буквально, как только Херсон освободили, зашло Сельпо, вернулось и АТБ. Здесь магазины в разных концах города раскиданы, [ когда] накрывают город, чтобы не надо сильно далеко ходить. В магазинах есть все в принципе. Первые дни, я знаю, первый месяц очереди были очень большие, знаете, люди соскучились. Они в магазин ходили как в театр, наверное. Ну и просто много всего, изобилие, знаю, что мы по часу стояли на кассе в очереди.

А сейчас уже полегче?

Да-да, сейчас уже очередей нету, ну, трошки. Говорят, если по статистике, в момент освобождения здесь оставалось тысяч 70 людей, это с 350, то есть все остальные выехали, сбежали от русского мира, то сейчас тысяч 40-45, то есть люди многие повыезжали.

А вот про это тоже хочется немножко поговорить. Вообще вот как ощущения в городе, сколько людей, насколько он пустынный? Как по ощущениям, сколько людей уехало из-за того, что постоянном город обстреливают?

Я бы не сказал, что он пустынный совсем. Светофоры не работают в городе, но пересечь какую-то центральную улицу бывает достаточно проблематично. Стоишь, чтобы пропустить людей. Открываются кафе даже какие-то. Вот недалеко от театра буквально несколько дней назад открыли несколько кафе. Там правда ничего нет кроме кофе, но тем не менее они есть, огоньки светятся. Ты идешь по улице и видишь открытое кафе. Это тоже греет.

А что значит светофоры не работают? Почему?

Потому что постоянные обстрелы, рвутся провода, и чтобы машины не стояли на светофорах, а вдруг в это время прилетит снаряд. Поэтому светофоры не работают. Стараемся ездить по каким-то улицам, которые меньше достают. Ближе к Днепру [лучше] не приближаться, потому что он обстреливается более жестко.

А вот про кафе еще тоже хотелось узнать. Я увидела у вас в Фейсбуке публикацию, где вы стоите в бронежилете и покупаете кофе. Можете рассказать про тот день, как это вообще было, часто ли вы ходите в бронежилете по городу?

На улице мы стараемся ходить в бронежилете. Это мы достали для работников своих. Нам спонсоры помогли, мы привезли с Киева бронежилеты и раздали своим людям. Еще часть у нас была, мы городу отдали, службам. И стараемся на улицах ходить, и водители наши… В театре нет, конечно. Мы перенесли все кабинеты ниже этажами, в более безопасные места. Стараемся на верхах нигде не бывать. А на улице стараемся ходить в бронежилетах. И пресса все к нам приезжает, и даже на блокпостах их не пропускают в город, если они не надевают каски и бронежилеты.

А я правильно поняла про эту публикацию, что это была ваша первая такая покупка кофе с собой уже в освобожденном Херсоне?

Ну да, это он открылся просто недавно, и я увидел. К нам приехали художники, мы выставку оформляли. И мы на площади устанавливали баннер с ребятами. И вдруг увидели, что прям на улице вешают такие огоньки, и что это как сигнал, что работает кафе. И я пошел, это одно из самых популярных мест до войны было, называется «Люблю кофе». Там очень много молодежи тусовалось всегда, там фильтр-кофе они делают, это было модно. Вот, и оно открылось. И я пошел туда, думаю, пойду проведаю. Я не сильный любитель кофе, но тем не менее мне было приятно. Пошли поговорили, знаете, как старые добрые знакомые встретились.

А как это вообще было, это ж такое ощущение, маленький символ возвращения к относительно, невозможно сказать спокойной, но какой-то прежней жизни в город. Как это вообще было, как это воспринималось? Это вроде что-то такое обычное для человека, там, из Киева, а для вас это какое-то прям событие.

Конечно-конечно. Это маркеры такие, которые появляются как пятнышки солнца в туманную погоду, оно пробивается сквозь туман, и появляются какие-то манки, которые и тебе дают надежду. Вот я 3 месяца уже здесь. Я периодически выскакиваю в командировки куда-то, бывает на день-два выезжаешь. Но все равно ты уже привыкаешь. Вдруг ты читаешь, но слава богу это не часто, он есть, в социальных сетях кто-то плачется, кто-то жалуется, кто-то там это самое, кто-то кого-то ругает… Это мне неприемлемо. Я вот, например, человек, что действия. Ну что ругать? Если окно выбило, то надо пойти его вставить. Никто не придет тебе не вставит. Или ты должен сам найти, или помочь друзей попросить каких-то. Поэтому когда появляются такие штуки, даже сам факт того, что я в городе, что театр какие-то вещи делает, что мы где-то там идем к людям и там у них что-то делаем… Это как социальная терапия, знаете. Медицинский эффект искусства существует. И я уже много лет в театре работаю, я знаю, что это работает. Особенно в тяжелые времена. Я видел как в Киеве принимали те же херсонцы, приходили на спектакль как прикоснуться к Херсону. Вот они далеко, они уже несколько месяцев в каком-то городе находятся, а тут ихний театр приехал. И они покупают билеты, они идут, они плачут, они остаются после спектакля, они обнимаются с артистами. Вот тоже самое в городе. Ты видишь: транспорт ходит, такси можно вызвать до комендантского часа, пожалуйста, работает такси в городе. Работают кафешки, и их немало. Не только это, что возле театра. Их по городу рассыпано в разных местах. Работает рынок, и на рынке очень много людей. Вот несмотря на то, что в рынок уже прилетало несколько раз, все равно рынок работает. Где-то месяц назад РСЗО прилетело в рынок, попало и в центр города возле одного из магазинов, там тоже люди погибли. Мне надо было на следующий день что-то купить и еды приготовить. И я водителю говорю: “ Что-то мне не хочется подъезжать в то место, где прилетела вчера ракета”. Но я все-таки на второй день я заезжаю туда. Выбиты окна, которые были в магазине, стеклянные окна, они забиты, и магазин работает. И в магазине куча людей. И это тоже срабатывает как: “да нет, опасности нет”. Ну, прилетело, ну, хорошо. Но сегодня ж нет, сегодня все хорошо. Это такой трудно объяснимая вещь, она тебя успокаивает. Что ты вчера еще боялся к этому месту подходить, а сегодня ты идешь, думаешь, оно тебе надо, и оно работает. Это тоже бесстрашные люди, продавцы и все остальные.

То есть горожане сами создают такую незламність?

Да. Херсон это подтвердил во время оккупации, когда голыми руками шли н танки, на БТР, на этих стоящих и стреляющих вверх солдат. Было такое, знаете, артисты рассказывают, что вот идем, а тогда ж вообще не ходил транспорт в первые дни войны, вообще ничего не было в городе. И они идут на этот митинг в центр города и слышат выстрелы, и говорят, люди не останавливаются, чтобы не идти, а «Давайте быстрее, что вы плететесь? Там уже началось», — понимаете? И то, что там началось, там уже стреляют, а мы еще не дошли.

Да, это безусловно так. А, кстати, как сейчас обстоит ситуация со светом в городе?

Свет есть. Периодически, когда обстрелы, рвутся где-то провода. Их ремонтируют, и опять есть.

А связь?

И связь есть. Вот мы ж сами разговариваем.

Ну, да-да-да. То есть не отключают надолго?

Нет-нет-нет. Мы на всякий случай все там обеспечили, и государство, и спонсоры. У нас все оборудовано генераторами, на будь-який випадок, и с обогревом, со всем, потому что люди помогают со всего мира.

Вы сказали, что в кофейнях, например, продается только кофе. Это из-за того, что каких-то продуктов еще сейчас невозможно довезти или как с этим?

Нет-нет, продукты есть, просто спроса нет. Ну, во-первых, сухой закон в городе. Спиртное нигде не продают, ни в магазинах, ни в кафе. В кафе это просто первые дни, когда я там был, было только кофе. Сейчас у них уже какие-то пироженки появились небольшие. Просто люди не сильно идут, кофе выпил и пошел, а уже кафе если покушать, это покушать. Вот таких, чтобы покушать, таких нет в городе, а как бы кафешка, где ты можешь посидеть, выпить кофе, там есть вай-фай и что-то сладенькое, это есть.

То есть люди не сидят в кафе, потому что это какое-то не очень безопасное место, да?

Да вы знаете, я как-то выходной был, думаю, пройдусь тут… Я ж говорю, я не житель города Херсона, поэтому я тоже для себя открываю какие-то вещи. Только работал в Херсоне, ночевать ездил в Олешки. Я прошелся тут по улице, кафешка работает, стекляшечка такая. Зашел — сидят девочки, сидят военные, сидят люди сидят, разговаривают, пьют кофе.

Город под обстрелами, но все равно возрождается, живет. Можете ли вы попробовать передать какое настроение общее у людей, в каком люди состоянии сейчас?

Вы знаете, настроение ожидания. Каждый день – ожидание и вера в то, что еще немножко, ну, еще немножко. Вот отгонят, и все. И мы выйдем на улицы и уже будем не просто ходить, а будем праздновать на улицах. Я вам говорю, тут сейчас тепло уже, у нас в феврале было периодически даже плюс 15. И я тут живу в частном секторе. И я с работы прихожу, бабушки там в основном, пожилые люди пооставались, молодежи мало. Но они уже повыгребали перед дворами, уже цветочники приготовили, уже там ни листочка нет. То есть город не сидит в ожидании чего-то страшного, а город в ожидании весны и того, что вот прогоним, и будет лучше и все будет хорошо.

Да, все точно будет хорошо, главное, чтобы побыстрее. Вы выезжаете периодически, вот в Одессу ездили, в Гаагу, насколько я поняла. Въезд в Херсон сейчас насколько доступен, насколько он открыт?

Открыт, пожалуйста. На выезд надо фильтрацию пройти, и на вокзалах, и везде полиция проверяет.

Из Херсона или из Украины?

Из Херсона, из Херсона. Это потому что коллаборанты есть, и кто-то ж убежал, а кто-то остался, поэтому так называемая фильтрация, она существует на вокзалах. Точно так же на въезде. Проверяют паспорта и все, каких-то других ограничений нет.

А как это устроено? Я просто совершенно не знаю про украинскую фильтрацию, все ужасы рассказывали про российскую, естественно. А как украинская сторона вот эту проверку проводит?

На вокзале ты заходишь в специальный зал такой, как зал ожидания. Сидит человек, например, там, 8 этих ребят. Каждый подходит к ним, дает свой паспорт. Они задают какие-то вопросы, смотрят, проверяют по своей базе, и все, ты идешь садишься, билет у тебя, садишься в поезд или автобус. Вот я ехал вчера в Одессу, просто перед автобусом тоже тебя проверяют, проверяют документы и потом даже на блокпосту не останавливают водителя. И мы, маршрутный автобус, нас проверили на вокзале, все, и едешь.

Я теперь начала чуть больше понимать и представлять про Херсон. Еще хочется спросить из таких бытовых деталей. Вот, например, все ли лекарства вернулись в город? Потому что я знаю, что, когда была оккупация, естественно, пропало буквально все, инсулин нельзя было достать. Все ли препараты сейчас доступны в аптеках, работают ли аптеки?

Да-да: аптеки работают, их с каждым днем открывается все больше и больше. Вот таких очень сумасшедших очередей нет в аптеках. Я ж говорю, очень большая помощь идет, и волонтеры, и мы все получаем от друзей, с различных инстанций лекарства. Пытаемся своих сотрудников обеспечить в первую очередь, и помочь людям, тем, которые нуждаются. Там и старики, кто остался, есть люди, которые вообще не выходят из дома. Особенно к Днепру ближе, к воде находятся, у нас там микрорайоны такие, называется Военка. Там люди вообще стараются не выходить, потому что они каждый день под обстрелом, и ниже всего, и им достается больше всего. Помогаем продуктами, лекарствами. Сейчас нам друзья с Литвы прислали обогревателей целую кучу, мы вот раздавали, пледы, теплые одеяла. Потому что районы от Корабел не могут никак восстановить отопление, потому что каждый он под обстрелами, поэтому нет отопления в домах. А зима ж, люди греются. И спальники раздавали, тоже получали, присылали. Многое, и теплую одежду там. Сейчас тоже жду груз от Ротари Киева, они теплую одежду присылают, продукты питания.

А я правильно понимаю, из того, что вы рассказываете, что жестче всего, страшнее всего обстрелы, туда, где ближе к Днепру, а в центре тоже постоянно обстрелы, но не с такой частотой?

Ну да, там же ж то, что далеко бьет, это РСЗО. А минометы, они через реку стреляют. Там в воду очень часто попадают. Там рыбы очень много плавает битой, и долетает до Херсона по воде. Поэтому страдает флора тоже и фауна.

Вот вы с сотрудниками театра стараетесь ходить по улицам в бронежилетах. Вообще многие горожане так ходят? Или это скорее исключение?

Больше всего так ходят волонтеры, которым приходится в горячее лезть. Службы, электрики, газовики – те, кто на улицах вынуждены по работы быть. Люди, конечно, не ходят в бронежилетах ни в магазин, ни на рынок, они ходят просто так.

То есть это какое-то исключение скорее, чем правило?

Да-да-да.

Вот вы когда рассказывали про то, как работает театр, вы сказали, что у вас есть это бункерное помещение, которое вы стараетесь не сильно афишировать, чтобы не забивать [людьми]. Еще сказали, что 23-го, например, у вас спектакль игрался в зале на 300 человек еще. Можете чуть попробовать рассказать, как устроен сейчас быт вашего театра, как устроена его работа для человека, который не видит внутренней вашей работы во время войны?

Работа ведется, во-первых, хозяйственная, в первую очередь. Театр — это ж не только спектакли. Каждый день ведем ремонты, пока нет зрителей, туалеты сейчас ремонтируем, чистим. Пункт наш несокрушимости тоже работает, надо же его обеспечить. Мы даже пирожки печем и обеспечиваем людей. Каждый день приходят грузы. Мы привозим, разгружаем грузы, тут же раздаем или развозим по людям. То есть ведется такая работа. И творческая периодически. У нас пока шли несколько спектаклей, но люди, в основном, находятся в других городах, но поблизости. Мы их вызываем, играем, стараемся играть днем. Вы ж понимаете, что город под вечер уже вымирает и люди уезжают, я стараюсь не держать их. Если приезжают, то максимум на день, ну одну ночь переночевали где-то. Но я говорю, мы все готовим к тому, что как только будет можно, чтоб мы запустили сразу на полную катушку работу на всех площадках и начали поддерживать херсонцев в моральном плане еще более продуктивно.

То есть сейчас, в основном, это бункерное помещение и периодически этот зал на 300 человек, правильно?

Да-да-да.

Вы еще рассказали, что ставите спектакли для детей. Насколько я понимаю, это не только новогодняя какая-то акция, но вы иногда и детей развлекаете. Им даже нужнее, чем взрослым, какая-то сказка во всем этом.

Ну, безусловно, Я ж говорю, безусловно. что глаза детей, которые пробыли тут в оккупации, которые сейчас под обстрелами, это не детские глаза. И приходится предпринимать какие-то усилия, чтобы увидеть какую-то искорку, огонек или улыбку у ребенка.

А например, что может вызвать искорку или улыбку у ребенка, который пережил такой ужас? В плане театра?

Вы знаете, даже когда они видят яркие костюмы и слышат музыку, это тоже работает. Не сразу, но они оттаивают, как ледышечки. Сначала реагируют даже так сдержанно как-то. А потом постепенно они втягиваются-втягиваются, мы начинаем с ними играть, и они уже раскрываются. Это постепенная работа. Мы хотим сейчас и психологов детских [привлечь], где-то после 12 числа приедет десант творческий. Как бы через игру, через рисунок, через песню… Чтобы с детьми как можно больше можно было работать и раскрепощать их по-немножечку.

Вы же наблюдаете за детьми в зале, как этот процесс оттаивания детей, как это вообще ощущается, как вы это видите, что это из себя представляет, этот процесс?

Я вам скажу даже такой пример. Вот я когда вырвался и доехал до Львова, и где-то мы буквально только устроились, я пошел в театр сразу к друзьям. Они мне там кабинет выделили. И мне директор говорит: «Вот завтра спектакль у нас, придите посмотрите с женой». Жена отказалась, сказала: «Не пойду я ни в какой театр, только из кошмара вырвались, и плюс эти тревоги все время». Ну, я думаю, пойду, мне просто интересно. Я прихожу в зал. В зале сидит 300 человек. Я сажусь сзади, я люблю зал смотреть и спектакль одновременно. Спектакль этот «За двома зайцями», это наша украинская классика, музыкальный спектакль, веселый, смешной. В это время я чувствую напряженность в зале. Зал как бы глухой, не реагирует. И постепенно-постепенно, проходит минут 15 спектакля, чуть-чуть начинает зал шевелиться. Зал начинает смеяться, зал начинает иногда аплодировать. И под финал зал совсем уже отпустило, знаете, это как блок стоял у человека, его отпустило, он начинает хлопать, он встает, он аплодирует. Вот это и есть этот катарсис. То есть актеры своим усилием за полтора-за два часа спектакля, они людей расшевелили. Они забыли о том, что война. Они включились в игру, они начали как бы играть.

Так же и с детьми, наверное, происходит?

Да, у меня случай был. Мы в Киеве играем спектакль. Во время спектакля, где-то только начался спектакль, а он о Херсоне, там кадры нашего сопротивления, эти рассказы, и начинает плакать женщина в зале. И не просто плачет… Зритель обычно стесняется, кто-то обычно молча слезы вытирает, кто-то сидит, а эта женщина просто рыдает. Просто она заводится и она рыдает весь спектакль. Это, с одной стороны, артистов подхлестывает, с другой стороны, это, знаете, такой, триггер. И на спектакле ко мне подходит женщина, говорит: «Я вам так благодарна, Александр Андреевич, вы не можете себе представить, мама у нас была…» , — они были 6 месяцев в оккупации, они вырвались. Мама не разговаривала. Просто, она говорит, просто сидит и молчит. « Мы ей задаем вопросы, она не реагирует, она ничего». И на этом спектакле ее прорывает. Она прорыдала, и она начала общаться с семьей, она начала говорить. И женщина потом еще мне звонила, они приходили на спектакли еще и просто благодарили. То есть вот понимаете, это и есть…

Сила театра.

Да.

А они вернулись?

Еще нет, еще нет.

Ух, очень сильная история, конечно. Это был тот самый спектакль, который вы придумали после того, как выехали, про…

Да-да-да, « Залишатися не можна», да.

Я прочитала еще в одной статье, что вы играете по несколько спектаклей в день детских, чтобы они не собирались слишком большими группами. Можете про это тоже немножко рассказать, как вы стараетесь обезопасить детей?

Мы приводили мы детей через волонтеров, то есть их приводили группами небольшими, до 30 человек. Мы таким образом работали, расписывали целый день, чтобы не было ни толпы возле театра, ни машин, ничего, и так работали.

Это не только так на Новый год было, это какая-то практика…

Ну, и сейчас так же, и сейчас так же. Если есть у нас спектакль, если есть у нас какие-то программы, то они только так происходят.

А какие детские спектакли вы еще ставили?

Сейчас практически нет именно спектаклей. Сейчас больше игровые программы, потому что актеров очень мало. У нас в репертуаре театра до войны было 67 спектаклей. Из них было где-то десяток детских спектаклей. У нас же просто много сцен, каждая сцена имеет свой репертуар. Например, кафе-театр, там есть 6-8 спектаклей. То есть а кафе-театр – это тоже уникальная штука, нигде в Украине нет точно. Я такое видел только в Италии в своей время. Ты сидишь за столиком, пьешь кофе или коньяк и смотришь спектакль. Там идут музыкальные программы, где оркестры и солисты, например, музыка театра и кино, или какая-то классика, или драматические спектакли. У нас в репертуаре было, по-моему, 5 спектаклей. И всегда это пользовалось спросом, потому что такая форма необычная. То есть вы посидели в кафе и спектакль посмотрели. Сцена под крышей — это экспериментальная, молодежные проекты там шли. Сцена под сценой — там моноспектакли о женском одиночестве, о подростковых проблемах, о наркоманах мы делали проект. То есть социальные категории какие-то. Большая сцена — это мюзиклы, большие драматические спектакли. То есть люди выбирали. Мы так устроили, что могло одновременно на трех сценах идти спектакли. Кафе-театр, Сцена под сценой и Сцена под крышей могли работать автономно, три спектакля сразу.

А сейчас, конечно, не в таком объеме.

Сейчас, конечно, да. Сейчас у нас в репертуаре живых спектаклей 4. Это один большой и три моноспектакля. Хотя они, моноспектакли, такие серьезные, с декорациями, со всеми. Это не значит, что они чисто встал возле микрофона и что-то рассказываешь. Это классные спектакли, драматические.

А что это за спектакли?

Это «Юда» по «На полі крові» Леси Украинки, это монолог Иуды. Там очень интересная работа, тоже мы с ней ездили по Европе, во многих городах были и странах. Там Иуда читает, рассказывает свой монолог. И режиссер так придумал, что на 30 серебренников он купил себе бизнес. У него станок этот, который горшки лепит. И вот он весь спектакль лепит горшок, он пытается его сделать, у него не получается. И только в финале, когда он просит у креста прощение за свое предательство, у него это получается. Очень интересно наблюдать за этим, когда этот гончарный круг, и он делает этот горшок и рассказывает эту историю, очень интересно.

А какие еще спектакли? «

Кицька на спогад про тімень», « Залишатися не можна» и музыкальная программа одна.

Ага. И детские вот эти игровые, да?

Да-да-да. Это такие вариации, их много. Как только можно будет, мы начнем возвращать артистов, мы начнем восстанавливать репертуар. А пока мы договорились со всеми театрами Украины, буквально со всеми, что как только мы дадим зеленый свет, они все готовы приехать и бесплатно показать спектакль. Первые два месяца мы хотим запустить этот маховик нашей мощной работы. Потому что мы до войны играли до 40 спектаклей в месяц в театре.

Да я понимаю, конечно. А вот эти детские программы игровые, я не очень понимаю, что это значит, как это вообще устроено?

Это костюмированные артисты, и тематически какие-то герои сказочные. Они проводят конкурсы, активируют детей, викторины, они поют с ними песни, они с ними танцуют, они рисуют с ними рисунки вместе. В общем, это такая интересная штука. Это тоже из области психологии, потому что я же говорю, чтобы раскрепостить ребенка, надо, чтобы он захотел что-то делать вместе с тобой.

А родители в этом во всем участвуют? Или они где-то ждут, или они уходят?

Нет, они тоже участвуют. Как правило, они участвуют. У нас было много таких утренников, когда с родителями. Были, когда привозили общественные организации детей, были только сопровождающие. Родители тоже оттягивались, и они тоже на секундочку пытались почувствовать себя детьми. Мы же все дети. Мне когда-то один режиссер известный из Венгрии, сказал, что: «Вы знаете, у нас есть уникальная профессия. Потому что мы играем когда? Только когда мы в детстве. Да, когда дите, мы играем. А у нас гениальная профессия, мы всю жизнь играем» В эту игру пытаемся втягивать город, других людей.

Сколько сейчас человек работает в театре?

Всего у меня штат 250 человек.

Нет, я имею в виду, на момент обстрелов…

Сейчас где-то 40 человек.

Как вы с таким камерным составом вообще справляетесь, то есть как вам работается с таким урезанным…

Пока тут все-таки минимум работы. Это, знаете, когда театр уже запускается, когда у тебя в день два спектакля, репетиции, постоянно они расписаны на разных сценах. Там оркестр репетирует, там – драматический спектакль, там – хор-вокал, там – балет занимается, — это совсем другая жизнь. Сейчас, конечно, она минимизирована, поэтому достаточно пока.

А еще у меня остался вопрос из нашего начала разговора. Вы сказали, что вы не публикуете [афиши] не только чтобы не создавать толпу, но и, поправьте меня, если я не права, чтобы рашисты не увидели [информацию] о том, что у вас идет спектакли, что они прицельный огонь не начали?

Да-да-да.

Какой ужас. А как люди в таком случае узнают о том, что будет спектакль?

Через телефон, через социальные сети, через наши группы, у нас есть группы. И тут волонтеры все между собой связаны. Я сегодня еду: «Вашим картошка нужна?», — кто-то привез картошку, — « Да, нужна», — я позвонил, позвал людей, пришли на картошку. Мне вчера привезли теплые вещи и обогреватели. Я звоню мэру города, говорю: «У нас есть обогреватели, мы своих обеспечили, можем еще выдать». Сегодня я еду, мне пишут музейщики: «У нас 30 человек есть, есть продукты питания?», — я говорю: «Вот сейчас только армейские пайки получили, сейчас жду, груз должен прийти с консервами». Зарплаты маленькие у работников культуры, особенно сейчас. Есть небольшие ограничения, год только начался, поэтому стараемся людей поддержать и такими вещами еще: продуктовые наборы выдать, еще что-то.

А вот вы рассказали про очень важные впечатления, как женщина начала плакать на вашем спектакле в Киеве, как во Львове вы видели зал. Можете ли вы вспомнить самые яркие воспоминания именно после возвращения, именно в Херсоне, когда вы что-то увидели в театре и ощутили вот эту безумную силу театра?

Опять же далеко ходить не надо. Мы на День соборности, это было 18 декабря, проводили концертную программу. И фактически это было для такого круга, чтобы пришли работники служб различных, администраций. Они пришли, обстрелы там, может их еще заставили прийти сюда. Мы ж бесплатно работаем пока что. И в начале это чувствовалось. А потом, как только вышли на сцену наши артисты, во-первых, артистов колотило. Они за год впервые на сцену вышли. И я видел, какие у них глаза, как у ведущего дрожали руки, как никогда не дрожали. И я смотрел на зрителя, как они просто… Вышла скрипачка, она просто играет мелодию, а люди сидят и плачут, потому что этого не было сколько. Сколько не было, и тут они пришли к своим, они их знают. И в конце не хотели уходить, все обнимались, все обменивались какими-то историями: а ты, а когда, а когда вернулся, а я здесь, а я был там, а я… И вы знаете, это очень важно, это работает. Я ж говорю, я даже в магазин захожу купить хлеб, я трачу час, потому что ко мне подходят минимум 3-4 человека, и они начинают со мной говорить. Я не знаю этих людей, они меня знают. Я их не знаю, но я с ними общаюсь, я говорю: «Да, мы приехали, мы уже тихонько работаем. Да, ждите рекламу». Я уже заказал, нам театры помогли, Союз театральных деятелей Украины, они обещали нам рекламу. Я ей пока не могу заклеить город, не хочу привлекать внимание. Но как только будет возможность, мы заклеим весь город афишами, потому что у нас свои тумбы. И город сразу почувствует, что театр вернулся. Мы даже афиши такие: Мы вернулись, мы дома. Мы работаем со зрителем, мы его приучили, у нас очень театральный город, он любит свой театр. И мы их любим и чувствуем, поэтому, несмотря ни на что, приехали и все делаем для них.

А вообще насколько в самом городе видны физические разрушения? Мне сложно оценивать, я не в Херсоне, я вижу много фотографий с разрушенными домами. Вы можете попробовать это описать, чтобы максимально точную картинку от человека, который сейчас живет в Херсоне?

Смотрите, я вам такой образ дам. Вы идете, у вас есть знакомый человек. он красивый. Вы вчера с ним расстались, а встречаетесь утром, а у него все лицо в шрамах. И вы: господи, какой красавец был, а у него разорванная щека. Вот точно так город. Красивый город, уютный. Ты утром идешь и видишь, что сегодня прилетело в это здание. Нет стекол, разрушено. В роддом прилетело прямо в окошко, прямо в палату. Да, не все здание разрушено, но ты видишь этот шрам на лице этого здания. На следующий день появляется еще шрам. Ты едешь опять на работу, опять стекол нет в другом здании. В Обладминистрацию уже два раза прилетело. Первый раз с одной стороны в крышу, сейчас полстены с боку вывалило. Вот так вот каждый день: что-то ты видишь, и от этого больно. И ты понимаешь, что, ну, люди, блин, вам придется за все это платить. Не бывает так, что вы все это наломали… Все равно вы будете, ваши дети будут рассчитываться. Германия ж платила. У нас бабушка умерла, жены моей бабушка, она ее воспитывала, и она умерла буквально перед войной. Она была угнанной девочкой в 12 лет, немцы ж тогда вывозили, и она где-то там работала в Германии. И ей выплачивали [репарации] до последнего момента. Германия платила деньги. Бабушка получала, по-моему, 50 евро каждый месяц на счет. Придется платить России. Они не задумываются об этом. Они разрушают-разрушают-разрушают. Мы построим. Мы сейчас злые, понятно, что с ними никогда не будем общаться, ну, по крайней мере в ближайшие десятилетия. Но мы злые, мы построим все. У нас есть руки, у нас есть головы, мы все это сделаем еще краше, еще лучше. Но платить придется им за это, они поймут. Прозрение настанет рано или поздно.

Да. Кстати, про восстановление, вообще в условиях таких постоянных обстрелов успевается ли что-то чиниться или пока на это нет возможности?

сейчас уже много волонтеров приехало, Да-да, ребята с других городов. Уже созданы бригады, администрация завозит там OSB, доски, фанеру, пленку. Как только где-то что-то разрушается, на другой день уже все забито, все заколочено. Я только что приехал, завтра приезжают словаки к нам, я заезжал в гостиницу договорился, есть одна гостиница. Я взял бронежилеты ребятам, что приедут. На вокзале встречу их, мало ли. А бригады только вернулись, забивали Центр крови. Все окна там повыбивало и только забили. Мы своим работникам помогаем. Вот вчера, они находятся выехали, а соседи звонят, говорят, что прилетело в дом, в квартире повыбивало окна. Я посылаю свою бригаду, ребята поехали, позабивали там. Так что работы хватает. Не столько творческой, сколько другой, но тем не менее.

То есть какую-то часть, берет на себя администрация города, наверное, но большую часть люди сами делают?

Да-да-да. Соседи помогают друг другу. Администрация, например, дает OSB, фанеру, все это предоставляет бесплатно, а уже если там рук не хватает, бригад, то соседи приходят, помогают, забивают. То есть друг другу помогаем очень-очень мощно.

Как вся вот эта служба, которая занимается уборкой и так далее, продолжает убирать Херсон…

Да-да-да. Вывозится мусор, убирается на улицах, парки выгребаются. Все делаем. Несмотря на войну, несмотря на все, мы хотим, чтобы было, в отличие от тех бурят, которые к нам приехали и туалета не видели, и грабят наши унитазы. Мы все-таки хотим, чтобы было чисто, аккуратно, пусть даже старенькое у нас будет, но оно будет чистенькое и аккуратненькое.

Угу. В условиях таких постоянных обстрелов, город чистый, да, я пытаюсь себе это нарисовать. А гуляют ли вообще люди? То есть не просто передвигаются, да, из точки А в точку Б, а гуляют ли в парках…

Нет, вот гуляющих не видно. Иногда утром бегают те, кто посмелее, пробежки таких спортсменов вижу частенько. А такие, чтоб гуляющих или мамочек с колясками, этого не видно вообще.

То есть люди стараются перемещаться из точки в точку.

Да-да. Минимизировать пребывание на улице, если ходить, то с той стороны, где может защитить здание и так далее. Уже алгоритм такой – ты когда едешь на работу, определяешь, куда поедем сегодня, через какую улицу.

Я сейчас задам очень банальный вопрос, но очень важный просто по теме нашего интервью. Я знаю, что вы знаете на него ответ точно, все равно вам его задам. Почему вам важно было вернуться в Херсон, заниматься театром и оставаться в городе, несмотря на ежедневные обстрелы?

Потому что я хочу, чтобы быстрей… Мне уже 64 года. У меня забрали год целый, знаете. Я ж говорю, кроме работы моем в театре, мы с семьей строили свой бизнес, начали его с нуля, просто когда-то мне человек посоветовал: « Займитесь зеленым туризмом», — я семью собрал, говорю: «А давайте попробуем?». И мы потратили 15 лет, я своими руками дендропарк вырастил, эти магнолии посадил, и они уже цвести начали. Я теперь уже просто не знаю, они в той пустыне выжили за этот год или нет. И вот я хочу как можно быстрее все это восстановить, потому что у меня времени мало. Я хочу, как только уже будет возможно, все делать для того, чтобы как можно быстрее вернуться к нормальной жизни. И еще лучше чтобы она стала. Я говорю, мы поездили теперь по Европам. Да, там хорошо, там красиво. Вот я приехал с Нидерландов – красивая страна, очень комфортная, там тепло, кстати. Я чего-то не посмотрел в интернете и поехал в теплой куртке, и мне там было очень жарко. Думаю, вот ты, господи, а Россия рассказывала, что Европа замерзла. Да, там у них уже цветут цветы на улицах, тюльпаны и все остальное. Там хорошо, у них другая жизнь. Я окунулся тоже на два дня в благополучную жизнь, когда нет обстрелов, нет сирен, люди не озабочены, сидят в ресторанах, у них выходной. Это страна велосипедов. Там миллион велосипедов на улицах, они ездят на работу. Там не продаются сигареты в магазине, например, закрыты шторочкой, и все пачки черные, чтобы не привлекать внимание детей. Я понимаю, что это здоровая нация, она думает о будущем. Мы пожили везде, да, там мои работники сегодня во Франции живут, в Болгарии, в Румынии, в Венгрии, в Польше. И все сказали, нет-нет, домой, все, мы увидели, что оказывается, и интернет у нас в Украине лучше, чем в Чехословакии, вернее, чем в Чехии. А какие-то вещи у нас проще, у нас в телефоне ДІЯ, мы любую услугу можем не выходя из дома запросить у государства, любую справку. А чтобы подключить интернет, например, в Праге, пришлось моему бухгалтеру неделю ходить по инстанциям. Ну, и так далее, и так далее. Да, красивая Европа, мы ездим туда в гости, но я хочу, чтобы у себя была Европа, чтоб было лучше. И у меня уже сегодня есть что-то лучше, чем я могу гордиться. И поэтому я здесь, и поэтому пытаемся делать все, чтобы сократить вот этот… Не забыть этот год, какие-то уроки с него вынести. Он тоже нас сделал другими. Он познакомил меня с другими людьми в моей же Украине, да, у меня было много друзей, стало еще больше. Я понял, насколько мы можем поддерживать друг друга. Меня абсолютно незнакомые люди привели к себе в квартиру, и я там три месяца жил. И они мне: «Если тебе нужны деньги, вот, пожалуйста». Хорошо, что меня государство поддерживало, мы ж работали, мы театр сохранили, мы платили зарплату весь этот год. И тем людям, которые в оккупации, иногда было сложно, да, там сначала были задержки. Но тем не менее. Мы поддерживали людей, то есть и государство не кинуло. Мы старались все делать. Но теперь я хочу быстро вернуться к этой нормальной жизни, потому что у меня мало времени. Мне хочется еще и то сделать, и то, и туда поехать, и это сделать. Поэтому я здесь. И поэтому я что-то уже сегодня там пытаюсь делать в своей стране для победы своей страны.

Это очень важно! А вот те сотрудники, например, с которыми вы общаетесь, они вернутся, когда такие массированные обстрелы закончатся, да?

Да-да-да. Многие уже возвращаются. Вот некоторые ребята уже приехали, говорят: «А что мы здесь? Здесь квартира стоит, ну, обстрелы». Притом с детьми приехали и сегодня в Херсоне работают. Это кто более закаленный. Кто-то: «Нет-нет, мы ждем, как только вы скажете нам приехать, мы приедем». Но я тоже щажу людей, поэтому те службы, которые непосредственно должны, я стараюсь, чтобы люди чувствовали свою необходимость, и поэтому они работают на полную зарплату, потому что сейчас год начался с того, что сложновато. Тем, которые за рубежом, мы уже не имеем права платить зарплату. Тем, кто совсем не работает и даже дистанционно и заочно, им две трети только плачу. А тем, кто принимает участие и на спектакли, на гастроли ездит… Мы ж еще пытаемся кроме Херсона где-то работать. Сейчас опять в Одессе спектакли были недавно. Сейчас в Кропивницком, в Николаеве нас попросили, ну, и таким образом пытаемся все сохранить и наладить работу дальше.

Ну, дай бог, чтобы это все побыстрее закончилось! Хочется все резюмировать. Если я правильно вас услышала, поняла, прочувствовала, то сейчас город живет в таком буквально ожидании, когда такие частые обстрелы закончатся, и можно будет жить уже полной, насколько это возможно в войне…

Да-да-да-да.

Всем сердцем хочется пожелать, чтобы скорее это произошло. Сейчас я вам задам последний вопрос, он очень общий, но в нем периодически всплывают какие-то важные штуки, иногда ничего не всплывает. И потом задам пару технических вопросов. И мой последний вопрос – есть ли что-то про войну, про Херсон сейчас, про открытие вашего театра заново в городе, что вы бы хотели мне рассказать, а я вас об этом не спросила?

Да нет, вроде все спросили.

Хорошо. Мне было ужасно приятно с вами разговаривать, просто это настолько духоподъемная история. Я так благодарна вам, что вы согласились со мной поговорить. Я правда всем сердцем желаю, чтобы скорее…

Будем рады вас видеть в Херсоне. Приезжайте на фестиваль. Будет фестиваль…

Обязательно приеду.

25, юбилейный. Так что как только услышите, приезжайте. Грузинские театры будут обязательно.

О, какой кайф. Как только, так сразу. Как только можно будет приехать, так сразу, сразу-сразу. Хорошо.