Жизнь рухнула, мужа нет, дома нет, города нет

Скажите, пожалуйста, как мы можем вас представить? Чем вы занимались до того, как вы уехали из Украины?

Ну, получается, я была в декретном отпуске на период начала вторжения. Нашей дочери было 7 месяцев на то время, на февраль [20]22-го. А вообще профессии я медсестра, я работала в больнице во второй, которую все, наверное, знают. Вторая горбольница, если фильм видели «20 дней в Мариуполе», там как раз весь эпицентр происходил в этой больнице. Я работала в травматологическом отделении.

То есть до декрета вы работали там, а когда началось полномасштабное вторжение, вы были в декрете?

Да.

Когда вы смогли уехать, куда вы уехали, как это было?

Выехали мы 17 марта, на следующих день после того, как взорвали драмтеатр наш в Мариуполе. Выезжала я со своими родственниками. [...] Потому что когда вот началась война вот эта вот, весь этот страх, который в Мариуполе происходил, мы все воссоединились у нас дома в центре города. [...] Все решили, что центр города трогать не будут. А на Восточном [где жили родственники] уже были бои. [...] И мои родители тоже были у нас дома. И вот мы все до 17 марта находились вместе. Я просила всех выезжать еще задолго до 17 марта, потому что 5 марта в Мариуполе пропал газ. То есть света, связи и воды уже не было, а пятого, когда пропал газ, уже было невозможно для существования. Мы уже готовили на костре еду, все чаще с самолетов нас атаковали или как сказать.

Ну, да, бомбили, атаковали.

Да, и уже находиться там было невозможно. Но меня всячески отговаривали, потому что, – ну я тоже надеялась, – что это вот-вот и закончится, вот-вот и прекратится. Думали, что это будет 14-й год, потому что в [20]14-м году Мариуполь уже однажды пострадал. Если вы знаете, тоже было как, получается, теракт – я не знаю, как это правильно назвать. Был прилет ракеты, и погибло около 60 человек, жителей Восточного в [20]14-м году. И думали тоже, что так постреляют и все закончится. И не хотелось выезжать, бросать свой дом, но я все равно хотела, я просила: “Давайте ехать, давайте ехать”.

Верно ли я понимаю, что ваш муж Владимир уже был не с вами тогда?

Да, он уже был не с нами, сразу же с первого дня он был не с нами. Но раз где-то в дня в три-четыре до 17 марта он к нам приезжал. Он нам привозил воду, он нам привозил еду какую-нибудь, салфетки влажные – то есть вещи, которые нужны были, первой необходимости тогда на то время. И он говорил: « Пытайтесь выехать, пытайтесь». Ну, я говорила: “Давайте выезжать, давайте выезжать”. После того, как прилет был в драмтеатр, авиаудар, меня послушали. И мы, значит, сели в машины и поехали. Я не поехала на своей машине, потому что в нее был прилет. В эту ночь обстреляли наш двор в центре города, в машину что-то прилетело. Мы не смогли выехать на моей, на нашей машине. [...] Поехали мы в сторону Запорожья, у нас была колонна из трех машин, друзья наши, знакомы все общие. Значит, мы доехали до Мангуша, и в Мангуше у него отбирают машину на блок-посту, “ ДНРовском” уже блок-посту у него отбирают машину. И мы остаемся на улице: я с двумя детьми, моя мама и, получается, еще подруга моя была с нами в машине [...]. Вот сколько это человек получается, мы туда втиснулись? Два-три…

Обалдеть.

Да, ну, а как? Потому что по-другому было никак. Это хорошо, что мы еще хоть на машине выезжали, потому что многие шли пешком из города. 20 километров проходили пешком люди, это правда было такое. [...] А мы ж не доехали до Украины, потому что Мангуш – это, мне кажется, километров 8 от города, как населенный пункт, ПГТ. И там уже он был оккупирован, то есть они его оккупировали особо без боевых действий. Там был свет, вода, там все нормально в принципе было. И вот этот блок-пост, который был крайний на выезд на территорию Украины… Мы, получается, не выехали на территорию Украины, остались в Мангуше. Я стою на улице, зима, – ну, как зима, уже март, – но он был тогда очень холодный, этот март-месяц, я никогда этого не забуду. Очень было холодно. И я начинаю думать, как же нам быть. Я вспоминаю, что у меня здесь живут родители моей хорошей подруги, она уже давно в Израиле, моя подружка, живет. Но я не помню, где они живут. Я была у нее несколько раз в гостях, но я не знаю, где. И мы, значит, заходим на территорию местного горсовета, там оформляли людей, которые с Мариуполя переселенцы, беженцы были. И я спрашиваю, где живут родители, называю фамилию. А фамилия такая известная – это ж ПГТ, все друг друга знают. Они говорят, там-то, там-то. И в общем, они нас провели к родителям моей подруги. Я звоню им в дом, выходит отец, дядя Саша, хороший человек, и я ему говорю: «Боже, пустите нас к себе». Представьте себе эту картину: я стою с ребенком, грязная, неумытая, в слезах-соплях и прошу, чтобы нас пустили переночевать. Это было очень для меня сложно. Нас выгнали из дома. У нас было все: жилье, квартира. Все, что у нас было, нас этого лишили, и тут я прошусь элементарно переночевать. Они нас пустили к себе. Мы прожили у них три дня, и власти вот этой “ДНР” огласили о том, что мы [власти] можем организовывать эвакуационные автобусы на территорию России.

То есть получается, поселок уже был оккупирован и как бы в “ДНР”, условно говоря, входил?

Да.

Я поняла.

И, значит, мы соглашаемся, потому что родная сестра моей бывшей свекрови, они живут рядом с Таганрогом. Там населенный пункт, 10 километров от Таганрога. И мы соглашаемся ехать туда, потому что жить у родителей подруги не вариант, выезжать на территорию Украины – у меня тогда не было таких денег. Просили очень много за выезд перевозчики. Ну, и мы, значит, едем туда с этими эвакуационными автобусами. Вот как-то так – спрашивайте, потому что я так…

Вы так подробно рассказываете, поэтому я вас стараюсь не перебивать. Правильно я понимаю, что у вас изначально был план через Россию поехать куда-то дальше в Европу или как?

Нет-нет-нет, абсолютно. Какая Европа, вы что? Нет. Мы собирались уехать в Украину. Если бы машину не отобрали, мы бы поехали в Запорожье.

И оставаться там?

В Украине, да, я так планировала. А так нас лишили колес, и что делать? И тут близкие очень родственники. Ну и мы, значит, поехали туда в Россию [...]. Они действительно хорошие, раньше мы часто ездили к ним в гости, все отлично. Поэтому я собралась и со спокойной душой туда поехала. Я просто переживала туда доехать, потому что ехать нужно было по Донецкой области, а там могли случиться и бои, и все что хочешь. За это я переживала. У нас в городе курсировали автобусы такие по маршруту. В эти автобусы нас загрузили. Я сидела [в кресле], потому что у меня ребенок маленький, а было такое, что люди сидели в проходе взрослые, потому что автобусы были забиты людьми. Люди бежали от безысходности, потому что в Мариуполе находиться было невозможно, люди ехали уже хоть куда-то, где не стреляют, понимаете.

Были ли какие-то проблемы, допрашивали ли вас как-то?

Конечно. Ну, меня не сильно допрашивали. Мы с Мангуша поехали в Старобешево. Это уже Донецкая область, но она оккупирована еще с [20]14-го года. Нас ночью привезли в этот ДК. Там было невероятное количество людей в этом ДК, все спали лежа в коридорах, в холле, туалета там не было. Я спала в вип-условиях, в каком-то танцевальном зале на матаx с детьми. У меня были вип-апартаменты, потому что у меня ребенок маленький.

И у вас еще старший ребенок был с вами?

Конечно, сын со мной – маленькая [дочь] и сын. И на следующий день была так называемая фильтрация. Нас взяли первыми, потому что я целый день бегала за вот этими сотрудниками. Кто они? Ну, военные ДНР, я не знаю, кто они. И я за ними бегала с Полиной на руках и просила: “Отфильтруйте нас, чтобы, я просто не выдержу здесь еще одну ночь спать на полу”. Ну, это просто же представляете количество людей – тысячи людей, тысячи. В этом замкнутом пространстве и болезни, и все что хочешь там могло быть. И значит, мы проходим эту фильтрацию. Заполняли мы анкеты. Там были вопросы – есть ли у вас родственники, которые служат в ВСУ? Ну, мне пришлось написать, что нету, потому что если бы я написала, что они есть, то началось бы вот это все: а кто, а почему, а как. И могли б еще ребенка отобрать у меня. Я такие истории тоже слышала. Забрали бы детей и меня тоже бы в плен отправили.

Вы как-то обсуждали это с родственниками, чтобы все сказали одно и то же?

Вы знаете, все написали, что нет, потому что все понимали, что происходит. Мы не обсуждали этот момент, но все написали, слава богу, что все хорошо. Это было начало, наверное, этого всего. У них еще не было никакой базы толком, ничего, мне кажется. Они были, сами вот эти вот сотрудники, не совсем подготовлены к такому количеству людей, которые прибыли.

Удавалось ли вам общаться с вашим мужем в это время, или было опасно переписываться, перезваниваться?

Нет, связи не было. Уже на то время не было никакой абсолютно связи. Я поудаляла фотографии все, которые могли скомпрометировать [меня]. Мне пришлось удалить эти фотки. Но у меня не проверяли телефон.

А вам удалось его предупредить, что вы уезжаете?

Он знал, что мы были в Мангуше, у подружки дома, что мы у нее три дня прожили. Это он знал. А что дальше – уже все, связи у него не было. Если у меня в Мангуше хоть какая-то связь, одна палочка пробивалась интернета, там он плохой был, интернет, то у него уже связи не было. Поэтому он не знал ничего о нас абсолютно. Ну, он не знал о нас до того момента… Cейчас я перепрыгну, наверное, наперед. Я ж писала ему постоянно письма через наше информационное бюро украинское. “ Красный крест” должен был передавать письма. Я писала ему часто письма такие: “Мы живы, мы здоровы, с нами все в порядке”. Я не писала, где мы, что мы, но я писала самое главное, что мы в порядке, что мы здоровы все, в безопасности. И писала знаете как? Притом что мы русскоговорящие, наш регион, но мы знаем хорошо украинский язык. И я брала вот так вот, дописывала какие-то палочки или наоборот не дописывала. Только человек, который знает украинский язык, что это на украинской мове. поймет, Я как бы давала ему понять, что я нахожусь не в России, а на Украине типа, да, чтобы он понял, где я нахожусь. Вот такие ребусы ему [отправляла]. И он сказал, что когда читал это письмо, когда он был в Вязьме, его спрашивают его ребята по камере: «А что, она на украинском пишет?», — он такой: “Нет, не на украинском, но видимо хотела, чтобы я понял, что там есть украинские слова”.

То есть вы мешали русские с украинскими слова?

Да, получается, я там одну букву какую-то не дописала или просто добавила точечку куда-то. И человек, который знает украинский, он поймет, а россиянин не поймет, если он не знает украинский язык. Он подумает, что я какая-то безграмотная, какую-то ошибку допустила. И он это понял. Он когда вышел, говорю: «Володя, ты понял, что я тебе написала вот это ребусом таким?», — «Да, я понял».

Поняла вас. А когда вы ему сказали, что вы уезжаете? Был ли у вас какой-то разговор, что вы точно решили уехать и уезжаете?

Мы планировали. Естественно, мы не могли долго находиться у родителей моей подруги, это неудобно было для нас. Думали просто, как, куда, что, искали разные варианты, и получилось так, что мы попали в Россию.

Давайте перейдем как раз к российской части этой истории. Вы оказались у родственников в Таганроге?

Ну, да, давайте, пусть это будет Таганрог. Мы заехали на территорию России, у нас там отсканировали сумки на ленте ( примечание – имеется ввиду, аппарат, Очень долго мы находились на таможне на этой. где сканируют сумки). Мою подругу, кстати, позвали они к себе вовнутрь туда, в комнату. [...] Долго они их там мусолили, телефоны смотрели. Ну, слава богу выпустили. Часа четыре [заняло прожодение таможни]. Если мы приехали в Россию часов в 8 вечера, то часов в 12 мы только вышли оттудова, с таможни. И приехал, значит, брат двоюродный, забрал нас. Двумя машинами они приехали, забрали всех нас, слава богу, и повезли к себе домой. За вот это первое время мы покупались в горячей воде, в теплый дом зашли – ну это были непередаваемые ощущения, конечно.

Как вас приняли российские родственники? Не было ли у вас конфликтов?

Нет, конфликтов не было никаких. Притом, что двоюродный брат и его жена, они очень патриотичны сами по себе, такие люди. Ну, россияне все патриотичны. Но эти особенно патриотичные такие. Но мы старались за эту тему не разговаривать, потому что могли быть конфликты. Но все довольно-таки спокойно прошло. Но жить там тоже я уже не могла. Ну, я ждала, что мужа вернут, потому что ходили слухи – а он музыкант же по профессии в армии был – и говорили, что вот месяц-два, и их отпустят. Поэтому я находилась в России и думала, что сейчас мужа вернут, и тогда он скажет, что мы делаем дальше, едем ли в Мариуполь. У меня в голове была каша. Я тогда не понимала, что происходит.

Как и когда вы узнали, что муж оказался в плену?

Я узнала из источников в Фейсбуке, выложили списки. Как раз тогда сдались в плен морпехи на комбинате. И получается, на Фейсбук выкладывают тысячу, около 1200 человек, списков. Я сразу не заметила эти списки. Мне звонит моя подруга, она военнослужащая в Украине. Говорит: «Я нашла мужа твоего, смотри, он в плену». И я захожу – да, он там был тысяча какой-то, и он действительно попал в плен. Но фотографий я его не видела. Были фотографии, там я видела знакомых ребят. Фотографий мужа я там не видела. Это был первый такой момент, [ когда] я узнала, что он попал в плен.

Вы были в России на тот момент?

Да, я была в России.

Как вы это восприняли?

Это для меня была очень радостная новость. Я думала, что, ну, вот это туда-сюда, сейчас все наладится, трали-вали. Это, когда, не знаю, это апрель, наверное, был.

Насколько я помню, 12 апреля.

Да, мне кажется, это был апрель. Я не помню дату, конечно. Ну, думаю, скоро значит все будет нормально. Ну, итог какой: это [был 20]22-й, я его услышала в январе [20]24-го. Не все так сладко, как думалось.

Вы сказали, что для вас это была радостная новость, а почему?

Потому что он хотя бы остался жив в Мариуполе. Он не погиб, потому что много военных погибло на то время. Тогда в Мариуполе ловила одна радиостанция какая-то, и они говорила по волне, что сдавайтесь в плен, это гарантия жизни. Вот такое, я помню, вещали, вещали. Еще со времен Второй мировой люди выходили из плена и возвращались к семьям, я вот так вот что-то думаю. Слава богу, что жив.

Вам не было страшно за него, за то, как он пережил плен?

Конечно, было страшно, естественно, но все-таки, ну, пережил он это как-никак. Это был ад, но он это пережил, а если бы он погиб, это было бы хуже гораздо. Ну, знаете, не пишите, что я была счастлива, что он попал в плен.

Нет, ну почему: вы это объяснили логично, это можно понять. Мне кажется, с объяснением это вполне может быть. Понятно ли вам было, где он оказался в плену, и не было ли возможности с ним увидеться, если он был на территории России?

Я догадывалась, что они были в Еленовке, потому что я где-то читала, что их держат там, в Еленовке. А куда потом дальше [перевели], я не знала. Но ходили слухи, что в Таганроге есть тюрьма и что туда привезли украинских военнопленных. Ну, если честно, мне было страшно ехать, и меня отговаривали туда ехать к нему. Он [как оказалось в итоге] был не там, он не был в Таганроге. У меня были мысли поехать в Донецк, потому что в Донецке тоже их [военнопленных] содержали. Я, может быть, и собралась бы, но из-за детей я не могла себе это позволить, потому что малая была маленькая еще, она была грудная, и поехать ее бросить… А с ней бы я не поехала. Ну, короче, суета такая внутренняя у меня была, но я думала о детях тоже прежде всего, в первую очередь. Если бы я поехала, и меня взяли в плен, а такое быть могло, то представьте – ни отца, ни матери у детей. И что б это было, да?

Вам как-то удавалось общаться, переписываться, может быть, созваниваться?

Абсолютно никакой связи. 15 марта [2022 года] я его видела крайний раз в Мариуполе, потом еще в Мангуше, может быть, один раз проскочила связь, интернет. И все – то есть вот эти 20 месяцев ничего абсолютно, тишина полная.

То есть ни писем бумажных, ничего?

Единственное, он получил мое письмо летом [20]23-го, что мы живы, здоровы, все с нами нормально. А я получила зимой, перед Новым годом, письмо от НИБ (примечание – НИБ – Национальное информационное бюро; НIБ – Національне інформаційне бюро), что находится в плену в апреля [20]22-го и в котором он написал, что он жив, что ему оказывают всю медицинскую помощь. Кормят и оказывают медицинскую помощь. Но как его кормили и оказывали медицинскую помощь, мы видим по его фотографиям. “ Xорошо” кормили очень.

Да уж, на 20 килограмм похудел, действительно.

На 40.

На 40?! Обалдеть.

Да, на 40.

К этому мы еще вернемся. Давайте продолжим дальше. Вы оставались жить, я так понимаю, у родственников в России. Когда вы решили ехать дальше?

Решила ехать дальше, когда поняла, что не заканчивается все, что происходит, что я не могу жить вот так вот у людей. Меня приняли хорошо, все нормально, но [у меня] внутренний дискомфорт был. Я жила всегда сама, своей семьей, и тут я у людей сижу. Что мне делать, как мне быть, я не знаю. И притом, что это как на вражеской территории я нахожусь. Мне нужно было постоянно пытаться звонить в НИБ, связь с бригадой иметь. И если бы они меня спрашивали, где я нахожусь, я говорю “в России” – ну это как-то нелогично, правда, звучит? Потому что муж военный. И моя подруга, которая тоже с Мариуполя, она сейчас в Польше, подсказала мне людей, которые помогают выехать. [...] Я говорю: «А как?» — то есть у меня были квадратные глаза, я не верила, что такое возможно вообще, такая помощь, это раз. И второе, для меня вообще был стресс выехать так далеко. Я одна с детьми, мама моя еще со мной на то время выезжала. Маме моей сейчас 73 года, то есть она довольно-таки немолодая. То есть я одна, дети, мама, и я не знаю, что делать. Я привыкла всегда, что я мужа спрашиваю, как мне быть, а муж за меня все решает, все мои вопросы. А тут я сижу в чужой стране, война, у меня нету дома, у меня ничего нет, мужа нет, и мне в Европу ехать. У меня был шок, конечно. Я начала узнавать, в какую страну мне лучше ехать, потому что у меня на тот момент была в Польше подружка и в Германии. Но почему-то мне оно было не по душе, притом что я не была ни там, ни там до войны. И знакомая девочка, тоже с Мариуполя визажист, она уже была в Финляндии где-то недели три. Я ей написала спросила, как условия, как принимают, как то, как это. Она мне говорит: “Все нормально, мы пожили в приемном центре, потом дали жилье, все хорошо”. И почему еще я Финляндию выбрала, потому что она была рядом с границей. Я выбирала наиболее легкий путь, потому что с ребенком, с взрослой матерью [надо было еxать]. Правда, еще отец потом приехал перед отъездом. То есть я выезжала с родителями моими и с двумя детьми. И поэтому так решили – Финляндия. Тут хорошие условия для беженцев предоставлялись, и недалеко, самый ближний такой путь. Еще Норвегию мне предлагала волонтер одна. Но Норвегия далеко, я говорю: «Ой, вы что, я не доеду, у меня стресс такой».

То есть вы решили выехать в первую очередь, потому что вам не хотелось смущать людей и жить в чьем-то доме в России, хотелось уже самостоятельной жизни?

Ну, конечно, да, потому что морально для меня это было тяжело. Я, например, сегодня хочу кушать то, а завтра я хочу кушать то. Я готовлю так, а кто-то готовит не так. Ну, представляете, да, вот эти моменты. Ну, и плюс муж военный украинский, и я должна быть там, где за Украину, а не против Украины.

Как у вас вообще складывалась вот эта жизнь? Вы же довольно долго, да, получается, в Росси прожили?

Ну, получается, если мы приехали туда в марте, то вот в июне три месяца получается.

Как складывалась ваша жизнь тогда? Чувствовали ли вы какой-то негатив по отношению к себе?

Нет, негатива не было. На политические моменты мы старались не разговаривать вообще. Иногда смотрели новости вечером, и они говорят: “Мариуполь отстраивают”. Блин, ну, вы ж его разрушили, а потом его отстраивать [решили]. Ну, короче, я на эти моменты старалась внимания не обращать, меня никто не обижал, все было нормально. Не могу ничего плохого сказать.

Но вы же выходили, наверное, в город? Насколько я понимаю, что все города, которые находятся на юге России, там довольно много военной рекламы. Это было?

А это ж получается не Таганрог, а село рядом с Таганрогом. Я там вообще ничего такого не видела. Ты вышел – магазин, три дома. Я там помирала из-за того, что меня смущали эти виды: ни людей, никого. Мариуполь был большой город – он и есть сейчас, слава богу, живет город. Ну, короче, мне было там [под Таганрогом] очень плохо. Может, просто мне было там плохо, потому что моя семья рухнула в один миг, жизнь рухнула и все накопилось. Мужа нет, дома нет, города нет. То есть просто в один миг лишили всего, в один.

Вы перебрались в Финляндию. Как это было, спокойно ли вы доехали, были ли какие-то проблемы?

Ой, доехали мы вообще отлично. У страха глаза велики, я боялась. Потому что нужно было доехать до Ростова сначала, нас отвезли. Это часа два на машине, наверное, ехать. Там был ночной поезд на Питер. Потом мы на поезде ехали около суток до Питера с Ростова. Две ночи мы спали в поезде. Я с маленькой дочкой со своей – это было тяжело, но возможно. После этих всех поездок я уже ничего не боюсь. Мы доехали до Питера, нас там встретил Сергей, прекрасный человек, волонтер. Помог, все хорошо, довез до Ивангорода. С Ивангорода мы перешли на Нарву пешком, вот эта граница пешим ходом. Переночевали ночь в Нарве, и утром мы приехали на Таллин, а с Таллина был паром на Хельсинки. Боже, я говорю и не верю, что я вот это все сделала, кошмар. [...] АК: Как складывалась ваша жизнь в Финляндии? Где вы поселились, что вам предоставили, как вы устраивали жизнь там? Мы приехали в Хельсинки, с парома вышли, нас сразу встретил “Красный крест”. Оформили нам карты и отвезли в приемный центр, распределительный, в Хельсинки. Там мы пробыли неделю, и нас по распределению отправляют в город Йямся в Финляндии. Небольшой город, 20 тысяч, мы приехали туда. От Хельсинки три часа ехать на автобусе. Тоже нас там оформили и дали нам квартиру. Получается, вот есть город Йямся, а 8 километров Йямсянкоски, это как пригород его. Там вот нам дали квартирку. Я жила с родителями и с двумя детьми там. Квартира хорошая, условия хорошие, медицинскую помощь, мне и психолога предлагали. Но я обошлась без психолога, потому что главный психолог — это мои дети, они не дали мне расслабиться. Если бы не дети, я бы, может быть, лежала и в потолок смотрела, страдала. А так физическая деятельность меня вытянула из вот этой вот ямы психологической. Ну и плюс я познакомилась там с девочкой с Мариуполя, тоже мы вместе оказались с ней в этом городе, в этом Йямсянкоски. Люди меня поддерживали, и я обошлась без помощи препаратов и психологов. Вышла из этого состояния.

А вам пришлось искать какую-то работу, или вас как-то поддерживают социальные службы? Как это устроено?

Нет, мне не пришлось искать работу, потому что у меня маленькие дети, маленькая дочь, и меня никто ни к чему не обязывал на то время.

То есть вам выплачивали какое-то пособие?

Да, пособие, как и всем украинцам, – я не исключение. Я нахожусь под временной защитой и имею все привилегии, как и все украинцы.

Давайте вернемся к вашему мужу. Вы оказались в относительной безопасности в Финляндии. Как развивались дальше ваши отношения с мужем, если можно так сказать? Когда вы оказались в Финляндии, пытались ли вы ему писать, получали ли вы какие-то новости о его состоянии?

Первое – это был список на Фейсбуке. Потом когда я уже была в Финляндии, вышла из плена его сотрудница с бригады, поваром она работала. Это был июнь [20]22-го или июль. Ну, то есть я уже была в Финляндии. Я с ней связалась, и она сказала, что они вместе выходили с завода, то есть он жив. Их командир, дирижер оркестра ихнего, он погиб в Мариуполе на заводе. А музыканты чудом остались живы. Она мне сказала, что он точно был в Еленовке: она его видела, а дальше их куда-то повезли. Я думаю: “Боже, слава богу, что он жив”. Выгреб оттуда с Мариуполя живой. Для меня это была хорошая новость, что он жив хотя бы. Потом следующий момент – я узнала, был обмен большой в [20] 22-м году, когда в сентябре обменяла командиров «Азова». Это был первый обмен такой, 200 человек. Там вышел майор бригады нашей, и он был с ним в Суходольске. Он мне подтвердил момент, что [маршрут мужа был] Еленовка, куда-то вывезли его. потом Суходольск, потом, говорит, И, получается, с Суходольска моего мужа вывезли на Вязьму. То есть все 19 месяцев он провел в Вязьме.

То есть уже в России, получается?

Да-да-да. И потом письмо было в декабре от него через Красный крест, через НИБ, что он живой. И все. После декабря [20]22-го я больше ничего о нем не знала почти год, вообще ничего не слышала о нем.

Как вы держались все это время?

Дети меня держали – это самое главное – дети и мои знакомые, с которыми я уже познакомилась здесь в Финляндии: девочка с Мариуполя, с Харькова девчонки. Ну, то есть дети и новые друзья, которые вытянули меня. Поддерживали вот так мы друг друга.

А вы общались с кем-то из других родственников военнопленных? Я знаю, что есть какие-то группы.

Конечно, да, обязательно. У нас есть группа бригады нашей в Вайбере. Через Телеграм я познакомилась с двумя девочками, с которыми в Мариуполе мы не были знакомы, тоже жены музыкантов. И мы все время какую-то информацию, которую где-то услышали, друг другу писали. Я пишу: «Все, я в депрессии, мне плохо, я умираю». Мне пишут: «Так, соберись, тряпка, все нормально». И вот так вот все время друг друга поддерживали, потому что горе такое нас сплотило. Никто не поймет нас, [ кроме] как человек, который это пережил. Потому что некоторые даже не знают, что пленные есть. Зачем это надо? Не надо никому оно, чужое горе.

Когда вы узнали, что вашего мужа выпускают?

Я узнала не то, что его выпускают, а его выпустили.

Расскажите, как это было.

Я не знала, когда его выпустят и выпустят ли вообще. Я старалась эти мысли от себя отгонять нехорошие. Новости были различные. Я знала, что их в плену бьют, потому что ребята, которые возвращались, рассказывали вот эти истории, как их бьют, как они там стоят по 15 часов, как они делают иголки из куриных костей, как они едят мыло – это я все слышала и знала.

Это все подтвердилось действительно, то, что вы рассказываете?

Да, это правда, это все правда, конечно.

Это муж вам говорил потом?

Да, он мне рассказывал. Дело в том, что… Ой, я что-то хотела сказать по поводу этого. А что я говорила вообще? За пленных?

Да-да-да, вы говорили, что вы много чего слышали, но не знали, что его выпустят.

А, и я переживала за него. Еще просто были случаи подтвержденные, что в плену погибали ребята. То есть плен, с одной стороны, как они [российские военные] говорили, гарантия жизни, а с другой стороны, человека могли настолько побить там, что человек мог умереть. Или умереть от голода, например, или от какого-то заболевания. И зубы вырывали наживо людям там. Ну, короче, это какой-то концлагерь 21-го века, честно. Мне кажется, вертухаи, которые в тюрьме там работают, проходили специальный курс, как сгнобить украинского солдата морально и физически. Потому что они [военнопленные] находились в тюрьме с обычными заключенными российскими – заключенные находились не в таких условиях. И кормили их едой не такой, как кормили наших солдат. И меня мысли посещали: “Боже, хоть бы он там выжил и как он вообще там”. Еще думала, а вдруг его вообще выпустят через сколько лет, потому что находятся в плену еще с [20]14-го года люди. Я знаю такие [случаи], это координационный штаб подтверждает. Меня эти мысли сжирали. Ну, я их пыталась отгонять от себя, конечно, чтобы не сойти с ума.

Как вы узнали о том, что его все-таки выпустили, обменяли?

Это был обычный вечер, мой стандартный страдальческий вечер – я ходила по квартире что-то делала. И мне приходит сообщение на телефон. Ну, я ж иду, думаю: “Ну, кто-то мне написал там, сейчас переписываюсь с кем-то”. И мне приходит сообщение от координационного штаба. Там написано: « Вітаємо вас, Цема-Бурсов повернувся з полону». Это на украинской мове вот такое было. У меня начали труситься руки в этот момент. Меня начало тошнить, сердцебиение, я просто, ну, я не поверила, что это правда, честно. Это был шок. Я думаю: “Боже, ну как же, наконец-то, неужели это произошло” – притом что обменов полгода не было, представляете, вообще не было обменов. И вот это такой масштабный обмен тоже был, 200 человек. И потом мне позвонили. Где-то через час мне позвонил какой-то сотрудник координационного штаба и говорит: « Ваш человек уже на территории Украины, все хорошо», — я говорю: «А где он? Где он, скажите мне», — « Все нормально, не переживайте, он в безопасности, сейчас мы их везем в больницу, тра-та-та». И говорит: «Ждите звонка». А еще обменяли в тот же день тоже парня с нашей бригады. А я с его женой общаюсь. Вы спрашивали, общаюсь ли я с “пленными” женами – с его женой я общаюсь. Я пишу: «Алена, звонил ваш муж вам?» — типа потому что мне мой до сих пор не звонит. Она говорит: «Да, мне мой звонил», — говорит. Да что ж такое, почему мне мой не звонит? Ну, вот так вот я ждала его звонка до 5 утра. Ну, ничего, позвонил в 5 утра, слава богу. По голосу сначала я немножко перепугалась, потому что эмоциональный такой разговор был.

Как это было, расскажите.

Думаю: “Боже, неужели ему сломали психику”. Я переживала за его моральное состояние. Ну, потом чуть пообщавшись, я поняла, что все в порядке с ним.

Как это было, о чем вы говорили, о чем это был разговор?

Первое, что он спросил: “Где вы?” Я говорю, мы в Финляндии, он: «Боже, я в шоке». Так вот нас раскидало вообще. Он говорит: «Я получил, — говорит, — твое письмо и я прочел в нем самое главное, что вы живы, потому что до августа [ 20]23-го года я переживал, как же вы доехали». Потому что он знал, что мы планируем куда-то ехать. Но он не знал, доехали ли мы. С Мангуша в Украину тогда было сложно доехать, до Запорожья – и расстреливали машины, и все что хочешь там происходило. И то же самое на территории России – надо было доехать там с Донецкой области, тоже там могло и прилететь что-то. Ну, короче, опасно было. И он переживал за нас, в каком мы состоянии, не ранены ли мы. Бог нас миловал, и я говорю спасибо, что мы все выехали, – я сейчас плакать буду, – что мы выехали оттудова живые и целые все.

Вас оберегает, действительно, видимо какая-то сила.

Потому что это я смотрю на наших некоторых людей, которые потеряли конечности, потеряли близких своих, и это настолько страшно. И слава богу, что это все так закончилось, что мы хоть целые и невредимые, это самое главное.

Уточните, пожалуйста, когда был обмен, когда мужа вернули?

3 января [20]24-го года.

Сразу после Нового года.

Да, подарочек такой. Я, кстати, загадывала желание на Новый год. Ну, я в прошлом году загадывала и в этом году загадала. Желания не менялись, и вот такой сюрпрайз мне, слава богу.

Что было дальше? Он оказался в Украине – как дальше ваши отношения развивались?

Дальше он был в Полтавской области. Там лечение у него происходило. А потом его направили во Львов. А это западная часть Украины, это город рядом с Польшей. И я решила, что уже пора ехать к нему. Я взяла нашу дочь, и мы поехали с ней к нему туда во Львов. Ненадолго, на неделю, но это было важная поездка, потому что это было важно – и увидеть ему дочь, и дочери его увидеть, и чтобы он почувствовал, как мы его ждали и как мы его любим, и что ничего не поменялось за эти 20 месяцев. Хотя это так долго, 20 месяцев, – это почти два года. Но отношения все так же – все хорошо, в общем.

У вас за это время, получается, дочь начала говорить, подросла.

Говорить, ходить.

Как, как они встретились с папой после такой долгой разлуки?

Это было во Львове, ночью мы приехали на автобусе. Приехали во Львов, он нас встретил. Это было эмоционально, конечно. Она была сначала сонная немного, потому что она спала. Потом она проснулась, я говорю: «Смотри, папа». Ну, она сразу [сказала] “Папа”, потому что я ж фотографии показывала ей постоянно. Она: «Папа-папа», — и все, на руках у него уже сидит. Все хорошо.

Когда вы были в Финляндии, как вы ей рассказывали про папу, как вы это делали так, чтобы она не забыла?

Да, конечно, естественно, каждый день. Перед сном я ложилась укладывать ее и говорила. О чем-то разговариваем с ней, она все понимает – ну, знаете, как маленький ребенок, что-то повторяет. Я говорю: “Поедем к папе твоему скоро на самолете”. Она: «Да, на самолете», — и действительно так вот мы на самолете ехали и на поезде, и на автобусе, короче, всеми видами транспорта. Самолетами, пароходами добрались до Украины. Поэтому она знала про папу, постоянно я ей рассказывала. Я такое наговорила – вы, наверное, поменяете ж все, потому что такое прочитать невозможно, мне кажется.

Не переживайте, мы отредактируем, чтобы был стройный рассказ. Вы очень хорошо рассказываете, поэтому не переживайте.

потому что я могу с темы на тему прыгать. Да-да-да,

Все в порядке, не волнуйтесь, я контролирую процесс, так что все хорошо. Как вы встретились? И как прошло это время, которое вы провели вместе?

Время прошло, скажем так, не сильно, может быть, и хорошо, потому что ему нужно было в больницу ходить на осмотры, на какие-то процедуры. То есть он в больницу — к нам, в больницу — к нам. Вот так это было. Но все равно мы вечерами и по городу гуляли, и максимально пытались проводить время вместе.

Вы его первый раз увидели тогда после плена?

Да, первый раз. Он был очень худой. Мне было так непривычно. Я его обняла, мне было непривычно, что это он, потому что я его до войны обнимала, у него широкие плечи, он такой высокий, знаете, обнимаешь и чувствуешь, что ты мужчину обнимаешь. А тут он так похудал, конечно, сильно. Ну ничего, сейчас он уже немного и веса набрал. Все хорошо, он идет на поправку. Я вам больше скажу, он уже на службе.

Ого, где он?

Два месяца реабилитации, и он уже в бригаде, в Краматорске, кстати. Это Донецкая область, вообще недалеко от фронта.

Обалдеть! Не было никакой возможности остаться дольше на реабилитацию?

Ну, комиссия, ВЛК, которая заключение делает, они решили, что он уже здоров. Я, например, считаю по-другому, но мы не можем пока ничего с этим сделать.

А вы пытаетесь что-то сделать?

Я считаю, например, что он еще не до конца выздоровел.

Да-да, вы сказали просто, что не можете ничего сделать. Я имею в виду, что вы предпринимаете какие-то попытки его вернуть?

К сожалению, я не могу его никак вернуть, потому что военное положение в стране, и пока он на службе. Как будет дальше, я пока не знаю.

Когда муж оказался в Украине, не думали ли вы о том, чтобы вернуться тоже в Украину?

Я постоянно думаю. Мне даже хотелось уехать одно время из Финляндии, поехать в Украину жить. У меня подруга в Киеве живет, другие неплохие знакомые в Ивано-Франковске живут. И я даже порывалась туда ехать, даже работу мне там предлагали мои доктора, которые в Мариуполе со мной работали. Они предлагали мне работу в Киеве. Это было весной [ 20]23-го. Как раз сильные были атаки на Киев, и я не поехала в Украину, хотя хотелось мне очень. А потом, когда я приехала в Украину сейчас, когда я была в феврале, то ощущение были непонятные. С одной стороны, это твоя родина, но с другой стороны, это не твой город. Я преодолела такой огромный путь, и мне хотелось приехать, зайти в свою квартиру, одеть свои тапочки, сесть на свой диван, включить телевизор и сидеть отдыхать с мужем, [попасть] в свой дом. А я приехала в чужой город – хотя Львов люблю, мы там отдыхали не раз. Чужой город, чужая квартира – для меня это было сложно, честно. Я постоянно думала о Мариуполе, что я не в Мариуполе, и у меня нет возможности поехать в свой родной город. Это меня мучило.

То есть в Финляндии вам сейчас более комфортно?

На сегодняшний день мне в Финляндии комфортней, потому что я здесь нахожусь в безопасности. Я больше даже не за себя переживаю, за своих детей. У меня дочка пошла в садик совсем недавно. И все в принципе хорошо, ей нравится. Я думаю, если мы будем жить в Украине, даже пусть это будет западная ее часть, которая довольно считается безопасной, но там все равно часто воздушная тревога. И если воздушная тревога, то детей спускают в подвал. Для меня это неприемлемо. У меня немножко есть вот этот ПТСР-синдром. Какие-то громкие звуки – меня это стремает, скажем так. Пока я не готова. Как будет дальше, я не знаю. И если бы муж, например, служил в какой-то бригаде на западной части, то, возможно, мы бы тоже вернулись и жили бы там с ним в этом городе, где дислоцировалась бригада. А так жить в Донецкой области я не могу, честно. Мне страшно.

Как сейчас ваше общение с мужем устроено? Удается ли вам каждый день разговаривать, переписываться?

Пока, слава богу, да, нам удается, мы общаемся по видеосвязи, по телефону. Вечером он мне всегда звонит, малая бежит, говорит: «Включай видео, включай видео». Мы включаем видео, и она с папой разговаривает, папа с ней играется по телефону. Она убегает, он ее типа ловит. И вот вчера говорит: “Глянь, играю с ребенком по телефону” Я говорю: “Не говори”. Ну, вот такие реалии у нас сейчас, а что? Вот так вот, поэтому.

В каком он вообще состоянии, в первую очередь моральном?

Вот что-что, но у него, слава богу, нормальное состояние. Я даже больше, мне кажется, нахожусь в какой-то тревоге, чем он сам там. Я за него больше переживаю, за его здоровье, за безопасность, потому что летают же там постоянно и дроны, шахеды, и ракеты, и все, что хочешь. И я за это переживаю, но он спокоен. И этим своим спокойствием он и меня успокаивает.

Но он там так же в оркестре служит, да?

Нет, оркестра уже нету, к сожалению, потому что некоторые ребята еще в плену находятся до сих пор из оркестра. И сейчас военное время, их оркестр перестал функционировать вообще, дирижер погиб же в Мариуполе. И сейчас он находится, там подразделение, которое… Ой, я не скажу, чем он там занимается, честно. Ну короче, не знаю, как это написать: в общем, на службе, уже на службе и все. А: То есть не музыка, а уже другая армейская какая-то работа у него сейчас? Да.

Планируете ли вы в ближайшее время снова с ним встречаться или пока не думали об этом?

Сейчас у нас в планах – у него должен быть отпуск, и мы хотим, чтобы ему дали разрешение на выезд к нам сюда на время отпуска. Но это проблематично. Со стороны Украины это проблематично. Я тут пыталась найти спонсоров, кто мог бы ему оказать какую-то реабилитацию, лечение, но никто не откликнулся – это первое. Во-вторых, в Украине ему пока не дают возможности выехать. Короче, пока не знаю, что, как будет дальше. У них опять неизвестность вот эта вот.

Наверняка он вам рассказывал про плен. Вы говорили про какие-то жуткие эпизоды – про мыло, куриные кости. Могли бы вы чуть более подробно рассказать, что он вам рассказывал про жизнь в плену?

Именно он не ел мыло, но в его камере были люди, которые ели туалетную бумагу. Я не могу это понять, у меня не укладывается [в голове]. Он говорит, это было.

Потому что не было еды, да?

Еды было очень мало, во-первых. Маленькие порции им давали. Они абсолютно не наедались. Иногда могли дать одну порцию вообще на двоих, хлеба давали настолько тонкие кусочки. Хотя бы хлебом могли люди наесться, [ но] там этого не было. И каждый день уроки истории, я называю это страничкой истории. Дают вопрос какой-то – ответ не знаешь, начинается там: или побили, или 100 приседаний, или 100 отжиманий, или еще что-то. Стихотворения учили невероятных размеров. Утром дали стихотворение, вечером не рассказал – все, побили. Они стояли по 10-12 часов – вот почему у него отеки на ногах. Я говорю: « Когда у тебя вот эти отеки [появились]?» — он говорит: “Наверное, спустя вот месяца три этих стояний вот такие вот отеки на ногах”. Представляете, стоят 12 часов в сутки.

Кошмар, сложно представить.

Садились они, только когда они ели и вот спали, а все остальное время стояли

Кошмар, кошмар. А скажите, пожалуйста, а ваши родители, они сейчас с вами или они вернулись в Украину?

Да, они со мной здесь в Финляндии. В Мариуполь тоже нет возможности вернуться. Они мне помогают в какой-то степени, и плюс у нас нет жилья там, абсолютно никакого не осталось жилья.

В смысле уничтожен дом, да, был?

Да-да-да. Там были и прилеты, и он потом горел, и его никто не восстанавливает сейчас. Ну, короче там непонятки. И родители не поехали. А сейчас же вообще туда сложно попасть. Хотя, может быть, они и хотят – все-таки тоска присутствует. Они уже взрослые старые люди. Если у нас у молодых тоска дикая по городу… Я поудаляла все группы про Мариуполь. Стараюсь не смотреть, потому что плачу, честно. Я буквально позавчера включила вот этот фильм, « 20 дней в Мариуполе», может, видели.

Да-да-да, который «Оскар» получил.

Я его не смогла посмотреть. Бквально, может, до 15-й минуты – и все, я выключила, потому что я плачу, я не могу. Кажется, что как будто бы раны зажили, уже два года прошло. И ты смотришь, думаешь: “Боже, ну, неужели это было?” Так это реально было все – вот это мародерство, эти разбитые витрины, эти самолеты, ну, это ужас. Я стараюсь это не смотреть, чтоб хоть за городом не плакать, потому что есть за чем плакать. Тоска жуткая, хочется домой, но нет возможности.

Как ваш сын адаптировался? Я так понимаю, что он старше [дочки], то есть он уже в сознательном возрасте?

Сын, кстати, вообще прекрасно адаптировался. У него здесь есть друзья-украинцы, и с финнами он разговаривает, он язык уже довольно-таки неплохо понимает. Он учится с финнами в классе. Он парень такой у нас, общительный. Поэтому он нормально вообще себя чувствует.

А сколько ему лет?

11. [...]

Что вы планируете делать: вы думаете возвращаться в Украину, когда закончится война, или вы думаете, что, может быть, получится устроить жизнь в Финляндии, если муж сможет приехать?

Вы знаете, самое сложное, что мы не можем что-либо планировать. Если раньше мы жили [так] – у нас будет отпуск, мы поедем туда, у нас такие-то планы, а может, надо что-то докупить, а может, это, пятое-двадцать пятое. Сейчас я не могу сказать, как будет дальше складываться, потому что мы не знаем, когда закончится война, – это первое. Мы не знаем, как вообще нам будут помогать здесь находиться. Ну, то есть много моментов. Все равно тяжело здесь быть, потому что языковой барьер – это очень сложно. Хотя финны сами, в большинстве своем, очень контактные, они понимают, мы через Гугл общаемся, они очень помогают, сами люди нам. Помимо того, что нам государство оказывает помощь, помимо государства сами люди, они тебе там и это привезут, и помогут. Я переехала в другой город, мне финны помогали переезжать, – настолько народ понимает и сочувствует этому нашему горю. Поэтому я не могу сказать, какие дальнейшие планы. Мы живем одним днем. Я стараюсь не думать сильно о будущем, потому что эти мысли меня начинают немножко шатать меня, мою психику. Она у меня и так немножко расшатанная. Я пытаюсь находить радость в этом дне: что мы живы, мы здоровы, муж мой вернулся, с ним все хорошо. Я сейчас вот этим живу. А как будет завтра – посмотрим. Потому что, как показывает практика, планировать что-то нельзя. Твои планы разрушит война.

действительно сложно представить, Да, как вы еще умудряетесь держаться. Мне кажется, вы очень сильный человек.

Да я сама не понимаю. Наверное, спасибо особенно младшей, потому что старший, он уже самостоятельный, а младшая, она ж, ну, ребенок маленький, понимаете. Она утром встала, она не скажет: «Мама, полежи, отдохни». Она встала, у нее дела, ей надо бежать. И мама встает. Мама в депрессии, не в депрессии, мама встала и пошла, делает свои обязанности через силу. Поэтому я ж говорю, я обошлась без психологов. Один раз я была у врача и сказала, что иногда мне бывает очень плохо. Это было давно, год назад, наверное, когда совсем мне было морально не очень. И она мне говорит: « Я могу вам выписать препарат неплохой». И она мне выписала препарат, я его купила. И я выпила на ночь эту таблетку. Вы знаете, я не помню, как я заснула. Я поняла, что если я начну сейчас пить эти таблетки, то я могу превратиться во что-то непонятно. И короче, я взяла себя в руки и решила, что я должна держаться ради себя, ради детей и ради мужа. Потому что если не будет меня, кто будет воспитывать моих детей? Зубы сцепила, поплакала чуть-чуть и пошла дальше. Вариантов нет никаких. Раз нас поставили в такие условия, приходится выживать. Мы выжили в Мариуполе, значит, выживем уже и в любом месте.

Очень хочется верить, что все сложится хорошо и что скоро у вас получится воссоединиться.

Главное, что все живы. Это самое главное, вот честно. Раньше у меня были какие-то там, мне казалось, глобальные [проблемы], я себе что-то накручивала. Это все не проблема, главное, чтобы были все здоровы, живы, и семья была в сборе. Мне очень не хватает мужа рядом. Мне хочется, чтобы он был рядом со мной. Неважно, где это будет, в какой стране – главное, чтобы мы были вместе. Я научилась ремонтировать сама и коляску детскую, и мебель я собирала сама себе, и прочищала раковину – ну, короче, научилась все делать,.

Очень хочется, чтобы все-таки удалось вам скорее воссоединиться и чтобы эти навыки вам больше не пригождались.

Больше не пригодились, да-да-да. Но видите, это он виноват. Он меня избаловал сильно, поэтому я такая была, цветущее растение, комнатное. У нас в Мариуполе машина была, и мы всегда на машине перемещались, в любую точку: на рынок, в магазин, в поликлинику с ребенком мы всегда на машине. Общественный транспорт – для меня это было как кунсткамера какая-то. Сесть в общественный транспорт с коляской – я вообще [не могла такого предстввить]. Теперь же я приехала с Ростова на Питер на поезде, сутки тарахтела. Для меня вообще уже ничего не проблема. Наши страхи, они в голове, как оказалось. [...] Вот эти люди [волонтеры], они меня вели, они мне рассказывали путь, а у меня квадратные глаза, я говорю: «Боже, какой Ивангород, что это вообще такое?» У меня была такая паника, а они мне говорили: «Не переживай, вы сядете там на поезд, там вас встретят, там вас то». То есть они помимо того, что маршрут мне этот проложили, они еще слушали мои сопли. Они еще, кстати, сказали, что я не совсем паникерша, потому что бывали люди и побольше паника. Типа я еще там более-менее бодрячком держалась.

А вы продолжаете общаться с волонтерами или уже прекратилось общение?

Я, кстати, написала Сергею вот этому [волонтеру], когда вернули мужа. Я ему писала, что его вернули. Но я просто всем писала, честно. Это для меня такое счастье было. И мне многие писали, когда обмен произошел. Те, кому я забыла написать, они мне писали типа: «Инна, извини, может, некорректно – что, мужа вернули?», — я говорю: “Да”. За нашу семью очень много людей переживало. И с очень многими людьми я начал общаться на этой почве, и очень многие поддерживали. Те люди, с которыми раньше так близко не общалась, вот эти вот люди, они мне тоже помогли выйти из этого состояния. Когда мне было плохо, я писала, и они меня поддерживали. И потом да, действительно [так происxодило, что] раз, собралась.

Вы сказали сейчас про то,

Потом опять плохо, опять написала, опять поддержали.

что близкие многие написали, и вы многим писали. А когда муж оказался опять в Украине, был ли кто-то, кто его там встретил? Потому что получается, все родственники уехали.

Вы знаете, у нас никого нету в Украине из родственников, потому что у мужа моего уже все давно умерли. То есть у него мы по факту есть и все. И поэтому я ж говорю, хоть это была встреча недолгая, короткая, и для меня с ребенком это был путь очень сложный, но я знала, что мне нужно поехать туда, чтобы ему стало легче, чтобы он понял, что все окей теперь. Чтобы глоток новой силы [сделать]. Я думаю, что он нас увидел, все хорошо, и он сразу на поправку пошел.