Мы столько дней держимся, что вы нас танками пугаете?

Я хочу начать издалека. В вашей истории меня зацепило, что вы жили в России? Насколько я поняла, вы родились в России?

Я родилась в Москве.

У вас мама украинка, а отец россиянин или наоборот?

Мама с Николаева, а отец москвич.

Вы, получается, большую часть жизни прожили в России. Как вам там было? Почему вы приняли решение уехать в Николаев?

В Москве я жила 18 лет. Когда я окончила школу, мама попросила с ней на время переехать в Николаев, в ее родной город. Дело в том, что мама никогда особенно не любила большой город. Я думаю, что вы понимаете, что это – это определенный ритм, темп. А я как раз-таки любила. И я согласилась, я закончила школу и сказала: «Да, без проблем. Поехали на пару лет в Украину». Вдобавок, что в Николаев мы приезжали каждое лето к бабушке. Как-то вышло так, что я тут осталась, я влюбилась, потом у меня появилось случайно свое дело и я решила остаться тут. Я очень много лет за Москву скучала, но в какой-то момент я поняла, что я не скучаю за Москвой, а скучаю за своим детством, за эмоциями, за людьми. Переезд не был связан с какими-то политическими взглядами или финансовыми ситуациями. Просто мама не житель большого города.

Как вы адаптировались в Николаеве и к другой стране?

Даже такой фактор, как язык, затронем. Меня тут никогда не притесняли по фактору языка. Возможно, были какие-то смешные ситуации, когда я могла зайти в перукарню за хлебом, потому что на украинском перукарня – это парикмахерская, а в моей голове перукарня – это, наверное, пекарня на украинском. Такие смешные мелочи были, но меня никогда не тюкали за то, что я говорю на русском языке. Вдобавок, на нем говорит тут большая часть людей. Адаптация? Ну что, я была подростком, ну что такое 18 лет. Это было достаточно странно, поскольку, если сравнивать Николаев с Москвой, это как переехать из Нью-Йорка в село. Сначала было тяжело, но все же, я тогда еще успела закончить Останкино, вышло так, что я почти целыми днями работала. Я работала на удаленке и с Москвой, и с Киевом, с Парижем. Я целыми днями работала и не особо вникала в какую-то городскую жизнь. С годами я обзавелась друзьями близкими в большом количестве и всем остальным. Честно скажу, что я скучала за Москвой. Я скучала сильно, пока не поняла, что я скучаю не за Москвой. Это как старики, которые говорят, что раньше было лучше – они просто скучают за тем, что были молодыми. Вот и я за этим скучала. До войны какие-то мои друзья с Москвы, которые еще сохранялись, мне постоянно говорили: «Ты вернешься? Ты домой вернешься?». А уже нет, я еще до войны четко понимала, что мой дом тут.

Помните ли вы в какой момент вам пришло осознание, что Николаев – это дом?

Нет, не помню. Просто ты живешь в новой для себя стране и в какой-то момент ты понимаешь, что ты интегрировался уже, ты часть всего происходящего. Я же отказалась от российского гражданства, и отказалась очень давно. А вот понимание, что я часть этой страны пришло, наверное, лет 5 назад. Когда у меня появилась столярка, когда появился приют, друзья, когда интегрировалась в новую жизнь, я поняла, что у меня тут все очень хорошо. Я не особо верю в то, что счастье человека зависит от локации. Тут я почувствовала себя, будучи взрослой, счастливой. Этого было достаточно.

Когда вы отказались от гражданства? И как? У вас было двойное?

Двойные гражданства запрещены, но какое-то время этот вопрос можно было решить финансово. Мы хотели оставить двойное гражданство, но нам сказали: «Нет, так нельзя». А давать взятку мы не хотели. Мы как-то понимали, что очень вряд ли, что мы вернемся в Москву. Мы спокойно отказались при том, что формально я не писала никаких бумаг, что я отрекаюсь от России. Ничего такого. Ты просто высылаешь оригинал паспорта российского в посольство и его оттуда отправляют в Москву. То есть, тут никаких интересных моментов. Я не могу сказать, что в тот момент я была супер осознанной, скорее я живу в этой стране, поэтому у меня должны быть документы этой страны. С языком проеб вышел, потому что Николаев все-таки русскоязычный город. Тут никогда не было необходимости прям учить язык. А сейчас я, например, потихонечку учу. Это сложно, потому что я не носитель.

Как пришло осознание, что нужно учить украинский?

Ко мне оно пришло в первую очередь из-за работы. Поскольку я продаю через Instagram свои товары, я стала замечать, что клиенты, с которыми мы раньше общались на русском языке, пишут мне на украинском. Я их понимаю, но если я еще могу с горем пополам что-то сказать на украинском, то написать – это очень тяжело. Я стала постепенно учить язык. У меня плохо получается, мягко скажем, но я стала смотреть сериалы с украинским переводом. Потому что сейчас, например, мне прилетает за то, что я говорю на русском, а раньше не прилетало.

То есть, после начала полномасштабного вторжения кто-то начал…

Не кто-то, а массово. Если мне на страницу приюта пишут в личные сообщения: « Я б залюбки вам допомогла, але якщо ви не вели себя як курва та не спілкуватися мовою клятих окупантів». И дальше говорят: «Поэтому я помогу какому-нибудь приюту в западной Украине». Такое же мне пишут и на рабочий аккаунт: « Если бы вы говорили на другом языке, мы бы вас поддержали». Как правило, это пишут люди, для которых ракета – это что-то образное, на картинке. То есть, люди, которые очень далеки от зоны боевых действий. Я этим не горжусь, но я таких людей посылаю, потому что я не считаю, что сейчас время разводить дополнительную ненависть. Тут и так все пропитано ненавистью, болью. Куда, блядь, больше? У меня парень фиксер. Он мне рассказывал историю: где-то на западе заходит паренек с перебинтованной ногой в кафе, и говорит: «Мне пожалуйста капучино и пироженку». А ему бармен отвечает: «Вибачте, будь ласка, але ми російськомовних…». А дело в том, что этот парень, который зашел с перебинтованной ногой, он впервые за 4 месяца выбрался с фронта. Понимаете? Это сюр просто тотальный.

С учетом того, что большая часть восточной Украины русскоговорящая. И они страдают больше всего.

Да, да. Мы тут очень часто обсуждаем эту тему: « Ну как же так? Почему нам?». Есть Кинбурнская коса, это такой полуостров, он находится напротив Очакова. Он оккупирован. Там у меня кусочек земли, я мечтала когда-то построить там дачу и жить на море среди лесов, никого не трогать. Сейчас там все оккупировано. Местные, поскольку я их знаю, рассказывают, что: «Вы же говорили на русском языке, вы хотели русского мира, а вас притесняли». Тут восток, юг Украины – вообще никто никого не притеснял. То есть, если там на 100% приходилось 5% таких ситуаций – это ни о чем.

Ну да. Мне кажется, что это история про большую часть востока и юга. Я в целом и в Киеве никогда не чувствовала никакого притеснения. Я понимаю мову, но плохо говорю пока.

Я, когда говорю на украинском, выгляжу как дцпшница. Извините, но это факт. Мне бы, если уже говорить, то говорить красиво, грамотно, с поставленной речью. Получается, либо я буду звучать как дебилка, либо создавать желание проклинать меня. Ну такое, не особо приятно.

Как вы сейчас на это реагируете? Это же очень обидно.

В начале я пыталась объяснить этим людям, что очень тяжело учить новый язык, находясь под постоянными обстрелами, находясь в постоянном стрессе. Они не понимают, они не хотят понимать, не хотят слышать. Видимо, предполагается, что я открою словарь, сяду, ухом буду считать взрывы, а мозгом учить новые слова. Так не работает. Большинство людей вокруг меня адекватные. Все знают, что я постепенно учу язык, медленно, как получится, но все же. Они спокойно к этому относятся. А вот эти, которые языковые-диванные критики, для которых война – это абстракция, я их либо блокирую, либо посылаю на три буквы. При том эти три буквы я пишу на украинском языке, чтобы им было понятнее.

Вы еще сказали, что у вас есть этот участок земли на временно оккупированной территории. Это недалеко от вас или нет?

Получается, сначала Николаев, потом Херсон и с Херсона такой отросточек в море уходит. Там все оккупировано. То, что мне рассказывают мои друзья оттуда, что им приходится кормить оккупантов. Оттуда очень мало новостей. Очень. То есть, за Кинбурнскую в новостях сказали один раз, что пылают пожары из-за обстрелов. Потом мне с Кинбурнской написали, что им привезли какие-то новые установки, что, видимо, будут крыть новые районы Николаева. Конечно, очень жалко, это заповедник. Там дельфины, птицы, дикие кабаны и все это уничтожится. Я не особо думаю о том, верну я свою землю или нет. Это такое дело, потому что даже если я верну, туда соваться в ближайшие года, пока все не разминируют, бессмысленно. Там до сих пор, еще прошлым летом приезжали минеры снаряды искать со времен Второй Мировой. А что уж говорить про то, что сейчас происходит.

А как вы вообще узнали, что ваша земля оккупирована?

А мне просто позвонили и сказали: «Помнишь, ты хотела тут домик маленький построить?». Я говорю: «Помню. У меня до сих пор есть такая мечта». Мне говорят: «Вряд ли твоя мечта осуществится, потому что там орки». Все. Тут, наверное, такой момент, что с течением войны, когда ты видишь, что происходит, слышишь какие-то истории. Потерять дом, потерять бизнес, потерять родственников, потерять землю – чем дальше, тем больше к этому ты, наверное, плюс-минус готов. К такому невозможно быть готовым, но ты понимаешь, что это может случиться. Если все, что мне предусмотрено, это всего лишь потерять клочок земли на Кинбурнской косе, то окей, я на это согласна. Забирайте себе, пожалуйста, дачу постройте себе, отдыхайте. Только оставьте нас в покое.

Эта близость к оккупированной территории и постоянные слухи, как они влияют на ваше состояние?

Слухи о том, что на юге контрнаступление и вся боевая канитель переносится в наши края, очень сильно подавляют. Ты и так живешь в неопределенности. Это твой добровольный выбор, жить в этой определенности, но, одно дело, когда ты понимаешь, что сейчас стемнеет, город будут обстреливать, другое дело, когда ты понимаешь, что на город идут. Обстрелы, особенно когда гражданские объекты стреляют, это такое запугивание, а когда тебе говорят, что город хотят взять, на город пытаются идти, это совершенно другая история. Очень много людей уехало дополнительно, когда начала появляться такая информация. Те, кто остались, очень сильно готовятся к зиме, учитывая, что нам перекрыли воду с Херсона. Я лично считаю, что это был такой акт подавления. Но выяснилось, что лишив целый город воды, нихуя мы не продавливаемся, а продолжаем бороться. Очень страшно за электричество, за газ, потому что зима.

А как готовитесь к зиме?

Кто-то закупает генераторы, кто-то топливо, кто-то батареи. Буржуйки уже достаточно тяжело купить. Дрова люди ищут, одеяла, теплые носки, теплая одежда. Не приходится рассчитывать на то, что война идет по каким-то, условно, военным правилам. Согласно правилам, гражданских не трогают, гражданские объекты не трогают, но им ничего не мешает взорвать любой стратегически важный объект со словами: «А вот там кто-то был», даже если там никого не было. Поэтому люди готовятся, кто может. Я скажу так: у кого есть финансовые возможности, те готовятся.

А как вы готовитесь?

Точно также. Одеяла, носки, какие-то запасы еды, какие-то запасы корма в приют. Тут еще надо понимать очень скользкий момент подготовки к зиме. Если бои приблизятся к городу сильнее, оставаться здесь будет гораздо более опасно для жизни, чем сейчас. Поэтому прям сильно большой запас ты сделать не можешь, потому что есть вероятность, что тебе придется все кидать и бежать. Поэтому делается какой-то запас на месяц-два с надеждой на лучшее.

В случае, если бои подойдут вплотную к Николаеву, вы с мамой и животными уедете из города?

Я буду в городе до последнего. Я считаю, что в городе должны оставаться ребята типа меня. Но приют с матерью я бы хотела вывезти в более безопасное место до зимы. Сама я остаюсь в городе. У меня тут много работы, я достаточно полезный человек. Мать с приютом я бы хотела отсюда вывезти. Собственно, сейчас мы занимаемся тем, что я ищу какой-то дешевенький домик где-то за Одессой, где-то в тех краях, чтобы вывезти маму, 70 животных и две собаки. Я одна, как единица, как-то найду себе тепло, справлюсь. Когда на твоей ответственности мама, она у меня в возрасте, и 72 животных, то не все так просто. Мне бы было проще, если бы я знала, что у них есть тело, газ, вода, а я тут как-то справлюсь.

Я помню, что вы говорили в прошлый раз про приют. Я бы хотела к нему более подробно вернуться. Насколько давно он существует?

Приют существует где-то 7 лет. Все было плюс-минус хорошо. Наполовину он содержится за мой счет, наполовину – за пожертвования. Когда пришла война, у нас самая острая проблема – это лекарства. У нас особенных животных очень много, для диабетиков тяжело найти инсулин. Огромное количество лекарств, которые используются в ветеринарии, российского производства. Их больше нет в стране. У нас базы медицинские лекарств, которые везли нам в приют, находились в Херсоне. Очень много корма везлось с Херсона. То есть, с лекарствами тяжело, с кормами получше.

Как вообще вы с мамой на постоянке заботитесь о животных вдвоем? Как вам за ними ухаживать под обстрелами?

Тут надо понимать, что в принципе работать в стрессе и неопределенности гораздо сложнее, чем в обычное время. Работа с животными в приюте – это тяжело очень само по себе. Мама весь день занимается приютом: всех покормить, за всеми убрать, выгулять собак, сделать уколы больным, сделать уколы инсулина диабетикам, обработать глазницы тем, у кого нет глаз. Это сложно. Я помогаю, самых тяжелых животных я забираю себе, чтобы ей было проще, потому что мне проще работать с парализованными, с ранеными. Мама лучше ориентируется в болезнях, я лучше ориентируюсь в работе с травмами. Мы работаем вдвоем, но как-то за года мы к этому привыкли. Ты просто привыкаешь, это не становится чем-то супер сложным. Это сложно, но ты к этому привыкаешь, потому что это твой быт.

Как это все осложнилось за полномасштабную войну?

Сначала было тяжело закупать корма, потом тяжело находить лекарства, потом перебили воду. Мы воду заказываем, потому что с крана течет… Я скажу корректно, с крана иногда течет чай. Животных мы таким не поим. Мы заказываем воду, все животные пьют обычную водичку. Стало сложнее в таких моментах. Плюс, стало сложнее, что количество животных увеличилось. Нам много сдали животных те, кто бежал от войны. Мы еще раздали все наши переноски тем, кто бежал от войны, но со своими животными. Наверное, просто морально стало сложнее, потому что ты не понимаешь, будешь ли ты завтра жив. Ты сегодня в моменте живешь свою обычную жизнь – мама ухаживает за животными, я работаю. Вот так эта хрупкая система держится. Мама мне достаточно часто пишет: «Над домом летят ракеты». Свист ракеты очень характерен, его ни с чем не спутаешь, « мы с котами лежим на полу». В начале войны мать мне пишет: « За воротами едут танки». Я не думаю, что это были танки, думаю, что это была просто какая-то военная техника. Дело в том, что мы территориально находимся на транспортных развязках, поэтому мимо нас действительно часто едет военная техника. Она мне пишет: «За воротами, кажется, едут танки. Все трясется, коты перепуганные убежали наверх». Естественно, это все сопровождается взрывами какими-то. И мама просто лежит на полу и какие-то коты, у кого нет задних лап, или конечностей не хватает, или которые глухие. Они облепляют ее, и они так пережидают самые страшные моменты.

Это ужас.

Да. Это ужас, но к этому привыкаешь. Я в прошлый раз рассказывала, что мое супер осознанное решение, как бы это ужасно ни звучало, что мы с матерью живем в разных местах. Если одна из нас погибает, то вторая занимается семейными делами.

Я насколько поняла из нашего предыдущего разговора, что вы живете в помещении, где у вас столярка.

Да.

Вы какую-то часть животных забрали себе? Вот Букля с вами?

У нас получается так: у матери в районе 55 животных, оставшиеся со мной. Я не могу технически забрать у нее больше. Я старалась всегда забирать самых сложных в уходе, чтобы разгружать ее, чтобы как-то делить работу, ну не поровну, но хоть как-то. Мастерская и приют очень близко друг к другу находятся, пешком 15 минут. И это район, который… ну, скажем мягко, там всегда громко.

Вам нужно под обстрелами ухаживать за особенными животными, что это всегда страшно, плюс, жизнь под обстрелами уже больше 5 месяцев. Как она проживается сейчас?

Бытует такое мнение, что к этому привыкаешь. Мне кажется, я в прошлый раз говорила, что для меня очень важно не делать из войны фигуру, а делать из нее фон, чтобы не жить в этой постоянной трясучке за свою жизнь, в этом постоянном страхе. В Instagram ходит такой призыв: « Вы все привыкли к войне, а привыкать к этому нельзя». Я считаю, что к привыкать к этому нельзя как раз тем, кто вне зоны боевых действий. А тем, кто в прифронтовых городах, Харьков, Николаев, тут людям привыкнуть надо, иначе ты сойдешь с ума. Ты не привыкаешь к взрывам, у тебя притупляется реакция. Ты уже понимаешь, что летит. Например, « Пион» и С-300 очень сильно различаются по взрывам. Ты уже понимаешь, насколько далеко это от тебя. В соответствии с этим ты как-то действуешь. Притупляется реакция в том плане, что, скажем так, первые три месяца я каждый день молилась и просила Бога продлить мою жизнь, если я этого достойна. Потом поняла, что я ничем отличаюсь от других людей, все одинаково достойны, это вообще какая-то рулетка и перестала [молиться]. Тогда как-то сильно ослабился этот мой страх. Я действительно не думаю, что от судьбы убежишь. Я могу переехать в Киев и меня там машина собьет. От смерти не убежишь. И тут ты к этому привыкаешь. Единственное, что ты корректируешь свой день в соответствии со взрывами. Например, я очень боюсь ходить в супермаркеты или в торговые центры, потому что оккупанты бывают очень неадекватными, могут взорвать все, что угодно. В начале войны [была] очень неприятная штука, кассетные ракеты эти, кассеты очень сильно режут. Если ты на улице, у тебя очень малая вероятность выжить. Я неоднократно видела фотографии, когда в начале войны людей еще не очень запускали внутрь супермаркета, и очередь стояла на улице. Начинаются обстрелы и эта очередь превращается в смузи из людей. Я матери сказала: «Пожалуйста, ты не стоишь в очередях в супермаркетах. Ты даешь мне список, я все это быстро покупаю и отвожу тебе. Не нужно этих бессмысленных рисков». Я очень быстро стараюсь все делать, чтобы не рисковать. Я понимаю, что умереть можно в любом месте, но и на рожон лезть не хочу.

Эти корректировки внесла в вашу жизнь война?

Да. Я недавно ночью вышла на балкон покурить, увидела сначала сигнальную ракету, потом что-то типа дрона, потом небо озарилось вспышками и все взрываться начало. Я успела залететь обратно в мастерскую, упасть на пол, потому что все, если начались взрывы, ты не можешь бежать в подвал, если подвал не в твоем здании. Тебе остается молиться, чтобы не прилетело в тебя. Потому что на улицу выйти и бежать до подвала опаснее, нежели оставаться там, где ты был. У меня незастекленный балкон, ты не можешь ночью выйти на балкон покурить – опасно. Вечером шляться опасно. Есть какие-то районы города, куда вообще не надо соваться, это слишком опасно. Корректировки такие. Ты планируешь свой день так, чтобы и дела какие-то сделать, и под обстрелы не попасть.

Вы написали в вашей заметке, что к этому не привыкаешь, но притупляется реакция. Это как?

Наверное, это будет звучать слишком цинично.

Это война.

Ну, да. Притупляется реакция в том плане, что, если раньше задело осколком одного человека, и все в панике, то сейчас, вот недавно погибли люди на остановке, и ты думаешь: «Хорошо, что их было мало». Погибло 8 человек. Это теракт и ты думаешь: « Хорошо, что не обстреляли рынок городской, где людей гораздо больше, где бы количество жертв на сотни исходило». Появляется такой цинизм. У тебя притупляется человеческие реакции, адекватные человеческие реакции.

Это, к сожалению, нормально. Это война, вы в ней живете постоянно.

Это нормально, но это не нормально.

Как и все сейчас. Вы еще написали, что однажды в соседний дом прилетела ракета. Можете про это рассказать?

Да. Я больше двух месяцев спала в подвале, подвал в соседнем здании. В какой-то момент я вернулась в свою кровать, цитата с простынями. Понимаете, у меня тоже притупилась реакция, потому что я утром открываю окно, здание напротив в дыму, какие-то споры, обстрелы. Когда ты в таком районе, привыкаешь немножечко. Это было раннее утро, бахнуло. Понимаете, когда ты живешь в таких условиях, ты по силе взрыва, по звуку, можешь определить насколько это близко или далеко. Тут очень сильно на определение влияет количество вибраций, то, что ты чувствуешь телом. Я слетела на пол, у меня отошли стены, пол, вырвало двери, попадали лампы. В соседнем здании в том, в котором подвал, там ролеты, их выгнуло буквой «Зю», взорвались зеркала, очень сильная волна была. В первые секунды ты не понимаешь, что делать. Ты не понимаешь куда бежать и, что гораздо хуже, в условиях стресса ты не можешь определить, что это: это была просто ракета или это была какая-то кассетная, то есть будут еще взрывы, это единичный прилет целенаправленный или они направили арту в эту сторону и сейчас будут еще взрывы. Мозг совершенно не работает. Паника, ты не понимаешь, что делать. Я, наверное, с минуту повалялась на полу в пыли, побежала на улицу, я поняла, что это соседи. Я побежала туда, потому что я знала, что там живут обычные люди, не нацисты, у меня «бандеровцы» все время путались с бендериками – это блюдо такое. Я побежала туда, выходят люди на улицы, все в панике, потому что ни стекол, ни крыш. Я вызывала скорую, пожарных, сразу же разгорелся пожар. Я бегу обратно оттуда, потому что мозг начал работать. Я же не знаю, что это прилетело. Может, сюда сейчас еще что-то прилетит, если они настроены на этот район. Очень часто район обстреливается не одним снарядом, а большим количеством. Сирена сработала через несколько минут после. На улице люди, я бегу обратно к себе в здание и кричу: «Зайдите, мы не знаем, что это. Прячьтесь! Мы не знаем, что это. Вдруг будет еще». Они расходятся, забегают обратно в каждый свои дома. Через минут 20 стало понятно, что это единичный прилет и очень непонятный. Извините, но это были дома супер обычных людей, частные небольшие домики. Я не знаю, для меня просто очень странно. Это опять-таки циничность просыпается, но тратить многомиллионную ракету, чтобы разрушить чуть ли не сарай. Блин, сарай некорректно, я просто не знаю, как красиво написать. Дом обычного человека. Понимаете, это сарай с минимальным ремонтом внутри.

Маленькое уточнение, вы сказали, когда был этот прилет, у вас отошли стены. Что это значит?

Получается, я живу под крышей, мой этаж под крышей. Из-за этого мне очень хорошо слышны все звуки, гораздо сильнее. На улице может быть что-то не слышно, а у меня слышно. Я на втором этаже – вот стена, дальше щель размером в палец и продолжается пол. То есть, здание трухануло. Соседнее здание наклонилось, оно отошло, второй этаж отошел. Я отделалась просто щелями в перекрытии, толстыми щелями между первым и вторым этажом. Я живу на втором этаже, под крышей, у нас небольшое здание.

Про приют я еще хотела спросить. Много ли животных во время полномасштабного вторжения пострадало от обстрелов?

Нам в этом плане повезло, над домом летают ракеты. Наш район очень сильно обстреливали, у нас всегда громко, но тьфу-тьфу-тьфу не было такого, чтобы наши животные пострадали. Но я работала с животными, которые пострадали от обстрелов. Тут надо понимать, что, как правило, животные, которые попали под обстрел, на улице особенно, они не доезжают до ветеринара. Они истекают кровью. При этом я вам расскажу, что из разрушенных домов, когда в обычные гражданские дома прилетало, могут достать какого-нибудь кролика в клетке живого. Человек умер, кролик остался. Я вам писала, что с парнем я забирала кота с одних дворов, там очень сильные были взрывы, там от домов костяк остался и такая обугленная детская площадка. Этот кот черного цвета, его зовут Бараш, он обгорел, я его забрала. Для меня ожоги – это ничего страшного, проколим, промажем, все зарастет, все будет хорошо. Прошло некоторое время, у него развились проблемы с нервной системой, потому что животных, как правило, либо разрывает, либо контузит, либо сечет осколками. Какие-то вещи проявляются еще даже не сразу, если животное выжило. Сейчас этот кот в нашем приюте, он тянет задние лапы, но при этом есть, пьет, даже играет.

Вот эти проблемы с нервной системой у этого кота какого рода? В чем они проявляются?