Мое укрытие — накрыться одеялом от осколков

Алло, Юрий, здравствуйте!

Добрый вечер.

Спасибо, что согласились со мной еще раз поговорить.

Да, без проблем.

Как у вас дела, как в Николаеве?

Да жив, здоров, на коляске был и до войны. В целом, тихо, пока тихо.

Пока тихо сегодня?

Да, относительно тихо, вроде бы все нормально.

Я посидела над нашей расшифровкой, когда выбирала один маленький кусочек, и поняла, что хотела бы больше рассказать про вас. Какие-то вещи я хочу подробнее расспросить, и вот поэтому мы сейчас с вами созваниваемся.

Я же говорю, я за любой кипиш, кроме ступенек, поэтому вообще без проблем.

Юрий, Да, если будут какие-то вопросы, на которые вы не захотите отвечать – это нормально. Просто говорите мне об этом, и мы пропустим какой-то вопрос, это не проблема.

Договорились.

Мы с вами косвенно затронули в прошлый раз историю, что вы переезжали из квартиры в квартиру из-за вашего положения уже во время полномасштабной войны. Можете рассказать, когда полномасштабная война началась, вы в Николаеве где были – в доме, в квартире, на каком этаже?

Я вам могу рассказать вообще, если захотите, в красках того дня. Произошло это так, что я войну встретил с громких стуков в свою дверь. Мне начали стучать в дверь, мы были с девушкой, мы с девушкой снимали квартиру, жили вместе. Она говорит: «Юра, там стучат», – а я говорю: «Я прекрасно понимаю, но ты же понимаешь, что я встать и пойти не могу, узнать, что и кто». Я слышал голос, это был голос моего соседа, это он стучал. Юля говорит, что это может быть сосед, позвони ему по телефону. Я такой, ну, знаете, какая первая мысль может родиться в голове, когда тебе в пять утра стучит сосед? Наверняка он пьян. Это логично просто, наверное, где-то около логично. Я позвонил ему и говорю: «Дима, что, собственно, происходит?», – он говорит: «Война». Я, конечно, сейчас могу себе позволить шутить таким образом, что я говорю, что я перед этим подумал, что он пьян. Он после моего звонка говорит, что война, и я думаю: «Наверняка пьян». Но это сейчас мы позволяем себе таким образом пошутить, но в тот момент мы были в шоке. Он говорит: «Открой окно – услышишь взрывы». Действительно, война. Естественно, что говорилось по телевизору заблаговременно: мол, готовьте тревожные чемоданчики – мы же все дружно закрывали на это глаза, потому что немыслимо вообще допускать в голове своей варианты, что действительно может быть война. Как бы она была, но она нас так не касалась, как она касалась людей, которые жили на востоке нашей страны. Поэтому мы не допускали таких вариантов полномасштабного вторжения, когда всю страну начинают бомбить. Мы начали собираться на ходу, подорвались с кровати: что, куда, как, обзванивать близких. Что-то там собрали. Недопонимание капитальное – сразу же голова в телеграм-каналах: новости, все это изучаешь, что, как. Естественно, в этот момент сразу с утра выключили лифты. Я изначально спустился с помощью соседей, постоял у входа в подъезд, понаблюдал еще какое-то время. Кто-то из подъезда уже выезжал, собирал вещи. Увидел соседей своих, которые с детьми гуляли как ни в чем не бывало. Меня это в тот момент, успокаивало. Это действительно тот фактор, который на меня повлиял очень сильно, именно тот день, который мне помог собраться с мыслями и предпринимать немножко другие решения нежели те, которые приняли люди, которые уехали. Я постоял. Отец поехал в супермаркет, я попросил, чтобы он там взял какие-то продукты первой необходимости, то есть, вода, еда какая-то минимальная. Знаете, перед глазами большой знак вопроса: а что, как дальше? И этот вопрос был перед всеми, знак вопроса перед всеми. Естественно, из-за этого знака вопроса потом была давка на супермаркетах, на заправках и тому прочее. В общем, отец купил все это, я опять поднялся на четвертый этаж, опять у соседа попросил, который меня разбудил этой не совсем приятной фразой «Война». Посидел я дома, и мы поняли, что нужно собирать вещи и съезжать с четвертого этажа хотя бы где-то пониже. Мы не знали, что через час, через минуту, через день, через два, через месяц случится. Но в моем случае быть ниже, скажем так, ближе к земле, как Кличко говорил: «Нужно готовиться к земле», – вот я начал готовиться к земле, быть ближе к ней. Мы переехали к друзьям на первый этаж. На первый этаж в доме, в котором жила моя девушка. Там нам выделили комнатку, и вот там я какой-то момент жил, и это было мне пользой не только лишь на случай эвакуации, а и как помощь в волонтерстве, потому что мы начали волонтерить и мне было так проще. Мне стоило обойтись четырьмя ступеньками, нежели [спускаться с] четвертого этажа. Пожил я на первом этаже у друзей, потом понял, что… Я не ждал какой-то фразы от друзей типа: «Юр, мы тут, конечно, семьей жили очень хорошо до того момента, как ты приехал». Хотя ребята до сих пор говорят, что ни в коем случае не напрягал, а, наоборот, разряжал обстановку. Мои друзья парень и девушка, и девушку постоянно трясло, а я такой непоколебимый, пытался все время развлекать. Вернее, развлекательно-отвлекательная программа, назовем ее так. И потом я уже понял, что нужно переезжать от них. Переехал к своей девушке, в этом же доме, в другом подъезде, на второй этаж. Это был такой момент тренировки, физической подготовки моих друзей, потому что мы волонтерили тогда очень активно, и естественно, что: «Ребятушки, нужно спуститься, нужно подняться, еще раз спуститься и еще раз подняться». Пожалуй, мне было сложно наблюдать за тем, как моя девушка спит не со мной, а на коридоре на матрасе, потому что она очень боялась. Естественно, что недопонимание, куда прилетит. Был один из дней, когда Николаев обстреливали кассетными снарядами, кассетный снаряд попал в дом – посек стены, попал осколок в окно.

В ваш дом?

Да-да. Во двор прилетело, рядышком в дом прилетело. В мой район, в котором я непосредственно жил до того, как мы начали с девушкой снимать квартиру, тоже прилетело. Как раз в этот день, это было в 7 утра где-то, а в 9 мы договорились с отцом ехать, везти помощь гуманитарную в Новый Буг через Баштанку, как раз где были все эти обстрелы, когда уже разрушения в Баштанке были. У девушки мама и сестра с племянником поехали в Польшу, естественно, они настаивали на том, чтобы она тоже поехала. Я также попросил. Говорил, что я не могу, как минимум, смотреть на то, что она мучается. Естественно, она сейчас мучается не меньше от просто информации, которую она получает, потому что часто в новостях она искаженная, в какой-то мере. Она по факту правдивая, что есть обстрелы, действительно, в городе громко, но когда ты не в городе и ты это читаешь, тебе же первая мысль, которая прилетает в голову, это что? « Это наверняка где-то к моим». И, как минимум, ты переживаешь за своих близких и всегда должен быть на стреме, спросить, как они, что они и так далее. С ее отъездом в Польшу я вернулся к себе домой, это километра полтора от ее дома. К себе на район вернулся и сейчас на 8 этаже. Такая кардиограмма получилась: 4, 1, 2, 8. Я попросил сразу же департамент ЖКХ включить лифты не по графику, потому что, бывали случаи, когда я уезжал из дому в 8 утра, и даже сейчас бывает такое, а возвращался к 9 вечера, хотя графики включения для лифтов определенные. Я говорил, что мы волонтерим с нашими друзьями, мы постоянно ездим где-то, постоянно туда-сюда, и я не могу быть уверен, что я вернусь к тому времени, как будет работать еще лифт. Поэтому мне пошли навстречу, включили лифты.

А вообще что за график работы лифтов?

Был момент, когда график был, чтобы люди имели возможность сами поехать воды набрать, в магазине скупиться, потому что это довольно-таки глобальная проблема с лифтами не только для людей, которые на коляске. Просто поймите, в Николаеве очень много высоток, и, когда была проблема с водой, когда ее попросту не было, а людям же как-то ее надо было получать. Получить ее можно способом таким: ты берешь баклажку и идешь где-то набирать. А это движение, а движение для пожилых людей, людей, которые страдают какими-то заболеваниями дыхательной системы, это испытание. Поэтому было принято решение, что лифты все-таки должны работать.

Нет, я немножко не поняла, почему их вообще отключали?

Отключали, это все вынужденная мера, потому что когда могли быть обстрелы, мог кто-то застрять в лифте. И все, и человек бы не выбрался.

То есть это до сих пор работает, но вы в своем доме договорились?

Нет-нет, во всем Николаеве уже работают лифты. Это было в первые месяцы.

Поняла. То есть сейчас все в городе…

Все работает. Там, где ОСББ, председатель принимает решение, посоветовавшись с жильцами, что давайте, мол, отключим на случай, если, не дай Бог, прилетит. С электричеством будут проблемы, чтобы никто не застрял, чтобы никого не вытаскивать. Допустим, обстрел в вечернее время. Кто сможет достать этого человека? Если это мирное время, аварийная служба сможет приехать и помочь. А когда ведутся обстрелы, и в вечернее время комендантский час, то куда, как? Человек заперт, а мы же не понимаем, как долго обстрел, в какое место. Это меры безопасности, на которые люди, кто-то соглашается, кто-то нет, но это уже такое.

А вот в тот момент, когда вы перебрались на 8 этаж, это, примерно когда было? Весной, летом?

Смотрите, это было 4 месяца назад, это был май. Не май, это был апрель.

С учетом того, что, очевидно, это для вас не самое удобное и безопасное решение, почему вы решили остаться на таком высоком этаже, как вы к этому пришли?

Я решил остаться не на высоком этаже, я решил остаться у себя в доме. Наверное, это большая приоритетность, нежели высотность этажная. Я предпочел быть дома, у себя дома.

А до этого та квартира на 4, это вы снимали, а вот эта квартира ваша?

Это съемная, да, до сих пор мы с хозяйкой общаемся. Получилась такая история, что мы переехали в нее 1 февраля и, не прожив и месяца, вынуждены были уехать. Нам в подарок достался котик хозяйский, потому что хозяева делали ремонт в своем доме, попросили, говорят: «Может котик с вами пожить? Потому что мы делаем ремонт». Естественно, котик остался с нами, мы как раз притерлись, и в последние недели он просился спать вместе с нами. Мы до сих пор за ним ухаживаем. Мы договорились с моей девушкой, что все, этот кот наш.

И он остался с вами, когда она уехала?

Да, конечно.

Каждый день вам приходится с 8 этажа спускаться и на 8 этаж подниматься. Вы это делаете самостоятельно или с помощью друзей, родственников, соседей?

В подъезде, то есть к лифту, у меня 7 ступенек. Иногда это друзья, иногда мама выходит, знаете, как попутку поймать: «Молодой человек, можете помочь?». Молодой человек иногда не понимает, какую помощь просит женщина, довольно молодая: «У меня сын на коляске, можете помочь?». « А, окей, хорошо». Как-то так приходится.

Ваше положение довольно сильно усложняет какое-то безопасное пространство, то есть вы во время обстрелов, насколько я помню наш предыдущий разговор, ни в коридор не выходите, потому что вам тяжело, это довольно долго, и в бомбоубежище вы не спускались. Как вам с этим с учетом того, что в Николаеве каждый день происходят обстрелы?

В принципе, я в прошлый раз вам вроде отвечал на этот вопрос. Как-то свыкся я уже с этим. Я же говорю, что вариантов у меня немного, если не сказать, что их вообще нет. Когда был массированный обстрел Николаева, порядка 40 прилетов было, несмотря на то, что у меня ниже груди мышцы не работают, но какая-то мышца сработала, и она меня мотивировала на какой-то момент выехать в коридор. Я все же пересидел, потом опять взял себя в руки. Из логики вещей, понимаете, мы живем в прифронтовом городе. Если же это город не прифронтовой и там включается воздушная тревога, то есть вероятность того, что туда может долететь ракета, которая стреляет на довольно-таки длинные дистанции. А когда твой город прифронтовой, сюда может долететь то, на что воздушная тревога не срабатывает, потому что оно летит очень-очень-очень быстро. 2-3 минуты, и оно уже здесь. Как показывает практика, ракеты долетают сюда, взрываются, а потом у нас уже на всякий вариант включают воздушную тревогу. Потому что радиолокационные системы, они не могут поймать снаряд, который летит… Если сюда даже артиллерийские снаряды долетают, в наш город. Мы не можем понимать, когда, в какое время мы можем чувствовать себя в безопасности, потому что иногда прилетает, когда воздушной тревоги нет. Когда же она есть, путем осознания, понимания, как это все работает, как вся война функционирует… Понятно, что ты не можешь быть в безопасности нигде, грубо говоря. Естественно, есть какие-то статистические данные, где больше прилетает, где меньше прилетает, но опять же это такая рулетка, когда ты не знаешь, что да как. Мы действительно сейчас живем в мире, когда, знаете, раньше на рынок недвижимости очень сильно влияло, когда написано в объявлении, что есть рядышком торговый центр, школа, садик – сейчас это тоже влияет на цену, но есть одно «но»...

Чтоб подвал рядом был.

Что?

Ну, чтоб подвал рядом был сейчас важнее, чем торговый центр.

Да, как показывает практика, наоборот прилетает в торговые центры, в школы, в садики. Сейчас лишний раз лучше, когда собираешься сдавать квартиру, не писать. Я даже заметил, что в Одессе раньше можно было дороже сдать квартиру, написав, что окна выходят на море. Сейчас наоборот – окна во двор.

Ужас какой. Вот они, реалии войны, конечно.

Да-да.

Сейчас, уже спустя полгода, понятно, что вы уже несколько адаптировались к происходящему каждый день в Николаеве. Но поначалу, с учетом осознания того, что вы менее мобильный, чем ваши друзья или родственники, как вы с этим себя ощущали?

Я ощущал себя довольно спокойно в силу того, что я всегда рассчитывал на своих близких, друзей, которые были со мной рядом, которые готовы были помочь мне в любую секунду времени, даже готовы были в комендантский час, в случае чего. Просто меня многие люди [знают] в Николаеве, за счет того, что я где-то выступал, на «Лиге смеха» выступал, в «Рассмеши комика», по депутатству как-то знали меня. В случае, если бы друзья ко мне и шли в комендантский час, они могли бы сказать полиции, фотку мою какую-то показать. Люди были бы уверены. Но слава богу, такого не пришлось делать, поэтому я чувствовал себя, в принципе, как и до войны. Нужна была поддержка физическая. Они мне физическую – я им моральную. Выровняли чашу весов.

Вполне легитимный взаимообмен, мне кажется.

Да. Где-то около того.

Они все время были рядом и не давали вам почувствовать одиноким в этот момент или каким-то стесненным?

это колоссальную роль для меня сыграло в том, Да, чем я занимаюсь по сей день. Началась война, я понимал, что я должен быть полезен для города, для общества в тех условиях, в которых я оказался. Я на начале войны создал телеграм-канал, который помогал людям, да и по сей день помогает, понять, как люди могут помощь получить, как они могут ее предоставить, кому ее предоставить и так далее. Такой канал коммуникации, где можно было помочь и Вооруженным силам Украины, и Территориальной обороне, и беженцам, и донорам и так далее. С первой недели войны я понимал, что должен быть онлайн. Я понимал, что мои друзья рядышком. Я хотел, помимо всего онлайна, и офлайн заниматься помощью: писал письма на фонды, получал гуманитарную помощь, потом с друзьями на одной машине, на своей машине развозили. К сожалению, у меня есть машина грузовая, но в силу того, что у меня отец – мебельщик, и здесь в Николаеве мебель не особо кому-то на сегодняшний день надо, поэтому он сейчас… Мы поговорили с ним и приняли решение, я говорю: «Пап, у тебя своя жизнь, у меня своя жизнь. Никто ни на что не обидится, если ты уедешь из города». Это не должно быть каким-то камнем преткновения, что папа уехал, бросил меня. Я ему сразу сказал, он настаивал, конечно: «Юр, покинь город, небезопасно», – я говорю: «Пап, я не хочу, я хочу здесь остаться. Ты, если хочешь, уезжай. Никто коситься потом не будет». Поэтому я сначала был с машиной, потом остался без машины, хорошо, что у друзей был какой-то транспорт. Сейчас очень мало друзей, к сожалению, в городе осталось. Как-то все равно выкручиваемся, ничего, не сдаемся.

То есть, вы сделали этот телеграм-чат, где люди, жители Николаева, могли написать, что им нужно или кому нужно помочь, правильно?

Да. Изначально была информация о пунктах приема помощи. Понятно, что не было такой широкой сетки волонтерских пунктов. Это сейчас волонтеры могут получить гуманитарную помощь извне где-то от каких-то доноров, условно говоря, фонды и так далее. А в первые дни просто у нас были капитальные очереди из машин к БСМП (?), это скорая помощь. Туда люди свозили все, что у них было дома: вещи, медикаменты – все. На пункты приема помощи тоже везли все, что только можно было собрать дома. Мне волонтеры, которые там находились говорят: «Юра, нам надо то, то и то по списку». Я этот список скинул, написал адрес, куда везти, написал контактный телефон человека, который готов это принять. Потом люди, которым это нужно было, тоже оставляли заявку, говорили: «Нам вот это надо». Потом мы собрали всех волонтеров, все пункты по адресам, и я, чтобы уже не писать для каждого человека объявление, говорил: «Вы можете получить эту помощь здесь, здесь, здесь, по районам». Так это все работало. И потом писали запрос, допустим условно, Вооруженные силы, говорят: «Нам нужно то, то, то, туда-то, туда-то». Все, я скинул объявление, допустим, люди, которые видели это объявление, они понимают, это есть у нас, мы готовы помочь, привезти.

И этот чат до сих пор функционирует?

Да.

И сколько людей на него подписались?

Было на какой-то момент около 10 тысяч, потом стало меньше. Я вообще мечтаю, чтобы там было как можно меньше людей. Это мне даст сигнал, что, слава богу, помощь никому не нужна. И все, я спокоен. А сейчас там около 7 тысяч человек.

Кроме онлайн-поддержки, так как вы довольно медийная личность, особенно в Николаеве, к вам приходят какие-то запросы, вы их туда отправляете и это координируете, и вы с друзьями возите гуманитарную помощь в другие города? Вот два вектора вашей волонтерской деятельности?

Я не пытаюсь на чем-то одном остановиться, я не хочу ставить свое волонтерство на рельсы, как будто это работа. Я просто в какой-то момент могу помочь, я обязательно помогу. У меня получилось получить помощь гуманитарную, условно говоря, какие-то продукты, что-то военным – я обязательно это передам. Обратились знакомые военные, говорят: «Юр, нам нужно то-то, то-то». Я и на тепловизоры собирал, передавал их, проводил розыгрыш. Картину разыгрывал “Доброго вечора, ми з України”, последняя марка которая была, собрали на тепловизор, передал ребятам буквально неделю назад. Сегодня был на одном из пунктов, где ребята делают перископы, для военки очень много всяких вещей полезных. Они говорят: «Юр, нам нужна поддержка, немножко придать огласке о нашей работе, дабы мы могли больше делать. Потому что запросов не меньше становится, а предложения, в силу финансовых моментов, минимизируется. Поэтому нужно немножко придать огласке, чтобы нам помогли. Нам и денег не надо. Если у кого-то есть материал, из которого это делают, и нам дадут – вообще с радостью». Позавчера возили детское питание и средства гигиены для людей с инвалидностью. Завтра памперсы нужно отправить в область. Короче, каждый день нахожу себя чем занять. Это как у меня в твиттере была шутка, она звучит следующим образом: «Зачем ты занимаешься волонтерством? Тебе что, нехер делать?», – и ответ: «Ну, вот поэтому и занимаюсь». Это очень отвлекающий фактор, потому что очень много людей, которые в силу войны остались без работы, они сходят с ума, скажу прямо. Когда ты не знаешь, чем себя занять, ты действительно теряешься и в депрессию уходишь. А когда есть, чем заниматься, это всегда тебя держит на плаву. Когда ты занимаешься социально-важной миссией, это тебя подбадривает еще больше. Поэтому многие выбрали для себя путь волонтерства, как минимум, чтобы просто не сидеть дома и, как максимум, быть полезным обществу и приближать Украину к победе.

Помимо работы, вы же еще депутатствуете и у вас еще работа…

Все подряд.

Вы продолжаете работать и продолжаете выполнять функции депутата, правильно?

Ну да. Но сейчас из-за того, что горсовет не в той мере функционирует, как раньше, потому что сессия буквально недавно прошла онлайн и там вопросы на повестке дня были не особо важные. Один из них был важным – про переименование улицы из «Московской» в «Мариупольскую». Но в целом работа депутата на сегодняшний день немного искажена. Основная функция депутата, помимо того, что реагировать на обращения граждан, это было посещение сессии. Сейчас, что собраться в горсовете, в, слава богу, еще уцелевшем здании горсовета, это будет проверка двух пунктов: первый – это работает ли ПВО, второе – это узнать, сколько еще депутатов в Николаеве осталось.

Очень жестокая шутка.

Жестокая, да, но такая жизнь. Я, как говорится, работаю в стиле «И смех, и грех».

Да, мне кажется, это очень вас поддерживает. И поддерживает людей вокруг вас. Мы с вами в прошлый раз об этом разговаривали, хочется еще раз в эту тему погрузиться. Вы очень с большим юмором и с большим позитивным настроем держитесь внутри полномасштабной войны и ежедневных обстрелов Николаева. Что дает вам эти силы, откуда вы берете такой поток позитивного отношения?

Меня травма закалила очень сильно. Когда я получил травму, в 2015 году, естественно, что был момент, когда я как пальцы, опущенные в воду, раскис, но потом их вытащили и они пришли в форму. Я понял, что жить нужно дальше, и рефлексировать на свое состояние. Потому что жизнь не будет прежней, но она будет другой. Другой, это не означает, что она будет хуже, просто будет другой. Все познается в сравнении, есть моменты, которые стали хуже. Опять же, оптимизм и пессимизм – это вещи, знаете, как инфекция, она же передается. Поэтому я не стараюсь всеми силами передавать людям пессимизм, его и так вокруг да около хватает от нагнетения обстановок, от паникерства человеческого. Поэтому я стараюсь эти все паникерства отшучивать, факты тоже отшучивать и вообще всю ситуацию подавать такой, какая она есть, но просто немножечко… Понятно, что я не имею ни морального, никакого другого права шутить о человеческом горе, это абсолютно логично. Но то, что касается непосредственно меня, с чем я сталкиваюсь, я считаю, что я имею на это право, потому что я это пережил. Я вообще считаю, что человеческий юмор имеет место быть именно тогда, когда ты через это прошел. А когда ты пытаешься высосать из пальца юмористическую историю из того, чего тебе не удалось пережить, то, наверное, это будет нечестно по отношению к людям, которые прочитают либо эту шутку, либо эту историю. Наверное, это мне и помогает, потому что я умею плакать, но не умею показывать эти слезы.

То есть вам важно, чтобы ваш юмор, ваше позитивное отношение, чтобы оно транслировалось на людей, а ваши переживания остаются с вами внутри, когда вы остаетесь с собой?

Да. Абсолютно верно.

Мне кажется, довольно давно стало понятно, что в Николаеве очень небезопасно, что ежедневные обстрелы не утихают, а только увеличиваются. Почему вы решили остаться там?

Не знаю. Слишком уж я люблю свой дом, свой город. Уже спустя 6 месяцев есть какие-то мысли о переезде. Эти мысли меня посещают не столько потому, что боюсь чего-то я, сколько находясь сейчас дома с мамой. Ее это все беспокоит, « беспокоит» – это еще очень скромно сказано. Потому что, действительно, она женщина и она боится этого всего. И, знаете, есть момент волонтерской ротации. Он должен присутствовать, потому что за эти 6 месяцев я чувствую, что, возможно, в какой-то мере и физически, и морально устал. Я понимаю, что могу применить свои силы еще где-то, не находясь при этом в Николаеве. Посмотрим, я не могу сказать со стопроцентной уверенностью, что это произойдет в ближайшее время, что я перееду, но все возможно. Пока я остаюсь здесь и пытаюсь каждый день что-то как-то быть немножко полезным.

Это очень понятно. Мне кажется, что вы очень много сделали для Николаева и никто не смеет вас судить, если вы захотите уехать.

Касаемо судейства какого-то – это вещи, которые допускают себе делать люди, которым просто скучно. Потому что люди, когда им скучно, они придумывают все, что угодно, дабы эту скуку утолить какими-то конфликтными ситуациями. Почему мы вообще в праве судить человека за то, что он уехал или не уехал? При том, что он не занимал какую-либо специальную важную должность, которая требовала здесь остаться. Почему у нас люди позволяют говорить о ком-то, что «вот вы уехали, а вот мы остались»? Или говорить подобные вещи, что «вы не выдержали». Ну, слушайте, какая вам разница? Мы же все-таки стремимся к демократическому и цивилизованному обществу, где нужно в первую очередь следить за своим носом. Если ты следишь за своим носом, то пускай этот нос ведет тебя туда, куда посчитает нужным. Я просто встречал нередко ситуации нередко, когда кто-то, принося себя в жертву, остается здесь, имея абсолютное право, возможности и варианты отсюда уехать. Я помню, вроде бы мы об этом говорили, что есть такие люди, которые обвиняют кого-то в том, что он не захотел здесь терпеть и свою психику подставлять под ежедневные терзания. Кто-то же выехал, детей вывез, семью вывез. Слушайте, займитесь собой. Потому что многие, знаете, говорят: «Мы здесь остались и мы ежедневно терпим эти взрывы». Слушайте, я здесь остался – я никому ни разу не сказал, что нас бомбят, а вас там не бомбят, или еще что-то. Я здесь остался, потому что это мой выбор, потому что я хочу тут быть полезным. Если кто-то остался здесь просто слышать эти звуки и потом кого-то обвинять в том, что где-то их не слышно. Можно ли назвать эту ситуацию адекватной? Я очень сомневаюсь. Да, война действительно страшная, и в любых войнах, которые были в нашем мире, были прифронтовые города и были тыловые города. И тыловые города имели возможность жить немножко иначе, нежели прифронтовой город. К сожалению, мы не можем взять паззл на карте Николаева и отставить его подальше и поставить город какой-то другой. Это, как минимум, невозможно, и, как максимум, я не знаю, будет ли это честно по отношению к другим городам. Я бы не против был, чтобы под всякими бомбами, взрывами и обстрелами оказались города, которые непосредственно в этом виноваты. Вся Россия, которая обстреливает Николаев, вот пускай всех соберут здесь и пускай терпят это все и страдают. Вот это было бы честно. А по отношению к другим городам, вот так сложилось, что Харьков, Николаев, Никополь, Запорожская область, кто-то в оккупации. Такая география, так случилось. Я думаю, что все уверены, что мы рано или поздно победим. Все, кто сегодня прилагает хотя бы минимальные силы к приближению нашей победы, это уже хорошо. Выговорился, извините.

Да нет, нет, что вы. Это абсолютно правильно и нормально, и, в общем-то, для этого я существую, чтобы людям было кому выговориться, в том числе. Это правда важно, не извиняйтесь за это. Я понимаю, что это болевая точка, что люди в огромном стрессе бесконечном, не важно, прифронтовой город или тыловой. Идет война, нервы у всех накалены.

Я просто понимаю логически, что Николаеву легче не станет, из-за того, что какой-то тыловой город, закроется в квартирах и будет плакать и страдать. От этого же лучше не станет.

Да, николаевцы – это какой-то отдельный сорт героев, я бы сказала.

Здесь люди, несмотря ни на что, находят возможность и отдыхать, и радоваться жизни, и жениться, и разводиться, и гулять, и город озеленять, скажем так.

Да, это очень видно и это абсолютно восхищает. Раз мы это затронули немножко, жить жизнь во время войны – это для вас что? Что вам позволяет хотя бы на 10 минут в день почувствовать себя просто человеком, а не человеком внутри войны? Просто почувствовать себя обычным горожанином.

Жить жизнь – это не может быть набор определенных инструментов или определенных ситуаций, которые определяют, что это жизнь. Просто жить жизнь – это подстраиваться под ту ситуацию, в которой ты находишься. Наверное, даже в условиях того, чем я занимаюсь, это жить жизнь. Жить жизнь – это сделать выбор, что то, что ты делаешь, это и есть твоя жизнь. Понятно, это так сказано в общих чертах, но я считаю, что если я для себя сделал выбор оставаться здесь, помогать и заниматься тем, чем я занимаюсь, это называется «жить жизнь». Посчитаю я нужным уехать отсюда, это тоже будет называться «жить жизнь».

Наверное, я тогда немножко переформулирую. Когда я разговаривала с несколькими жителями Николаева, все разные довольно бытовые вещи вспоминали, девушка говорила: «Я хожу, устраиваю себе девчачье воскресенье, хожу в любимое кафе, покупаю цветы, чтобы не чувствовать, что я страдаю, ощущать, что я живу». Может быть, какие-то бытовые действия у вас появились после 24 февраля? Может быть, вы начали что-то делать, чтобы выдохнуть?

Каких-то таких традиционных вещей нет, но не без того, что я могу позволить себе отдохнуть и немножко отвлечься. Даже в Одессу могу поехать раз в две-три недели. Отдохнуть, встретиться с друзьями, могу здесь тоже выйти прогуляться с друзьями. Таких точечных традиционных моментов, как у девушки, у меня, к сожалению, нет. Но я очень хочу, чтобы моя девушка вернулась. Мы уже с ней переписывались, что роллов наберем, пиццы и, как в старые добрые, МакДональдс и включим фильм, и нам будет очень плохо от того, что мы переели. И вернемся все-таки на тот самый 4 этаж, где мы прожили 24 дня, позволим коту остаться с нами.

Это вас держит, наверное, тоже. Это же такое совместное мечтание, которое не может прямо сейчас осуществиться.

Ну, да. В какой-то мере, это – жить жизнь.

Строить планы. А ваша девушка пока не собирается возвращаться, еще ей очень страшно, да?

Да, ей страшно, она же отсюда уехала не от того, что ее не устроило жить не на нашей съемной квартире, а от постоянных взрывов. Эти взрывы никуда пока не исчезли, но при этом я ей постоянно пытаюсь рассказать о том, как работает война, как это существует. Через новостные порталы она немножко искажается, когда кто-то позволяет себе слишком громкие фразы касаемо разрушений. Да, они есть, но когда говорят: «Город стерли с лица Земли», – ну, это же, ну вы понимаете. Город большой, и я бы не хотел бы допускать себе мысли, что такое вероятно. Немножко преувеличивают все происходящее. Ей от этого не легче. Есть технические проблемы касаемо войны, что с водой проблемы и так далее. Это все накладывается на всю ситуацию. Спокойно работать при таких обстоятельствах тоже не получится. Есть факторы, которые сдерживают. Родители настаивают на том, чтобы она повременила с посещением Николаева и побыла, пока есть такая возможность, в более безопасном месте. Как раз это один из факторов, который мог бы повлиять на меня переехать в другой город – быть вместе, просто отдалить ее от всего того, что происходит в городе.

Отдалить и маму, и вашу девушку?

Да.

Очень понятные паттерны. А она осталась в Украине, она не уехала в Европу?

Нет, они с мамой, сестрой и племянником в Польше.

Вы допускаете вероятность, что вы сойдетесь на условном Львове, чтобы вместе жить? Или вы планируете уехать в Польшу?

Во Львове, возможно, нет, я бы не хотел так далеко уезжать от Николаева. Вероятно, это будет Одесса, потому что в Одессе я провел свою студенческую жизнь, она мне больше знакома, и плюс – там больше друзей. На самом деле, когда ты приезжаешь в Николаев (Примечание: герой тут оговорился, то можно чувствовать себя как дома, он имел в виду Одессу), потому что там николаевцев очень много. Николаевцы освободили одесситов от Одессы!

Я, пожалуй, не буду рассказывать сестре эту шутку, она из Одессы. Там, в целом, просто много тревог, это не как в Николаеве. Там, конечно, спокойнее.

Да, в Одессе другая жизнь, абсолютно другая. Это не сравнится. Когда я приехал в Одессу вечером и увидел вечером освещение, были такие, оргазмоподобные ощущения. Как мало нам надо для счастья, да?

Да, чтоб фонарь светил. Вообще, кроме проблемы, которая связана с лифтами, с входом-выходом в дом, с поднятиями наверх, с какими еще проблемами, с учетом вашего положения, вы столкнулись во время войны? Что, может быть, осложнилось, что стало, может быть, даже невозможным?

С транспортом, естественно, проблема большая. Она как бы была, если мы говорим в рамках общественного транспорта, то, естественно, его стало меньше. Несмотря на то, что есть низкополые автобусы, троллейбусы, на которых мы, кстати, тоже ездили и развозили помощь, когда не было возможности какого-то частного, личного транспорта. Ну, и личный транспорт. Отец на машине уехал, я без личного транспорта остался. Такие проблемы перемещения. Проблемы мобильности никуда не делись. Все существовало до войны, просто осталось здесь. В других, возможно, масштабах, но они остались.

А транспорта общественного стало значительно меньше в Николаеве?

Его просто меньше. Во-первых, график другой, потому что и комендантский час, и, естественно, его стало меньше по одной простой причине – что людей стало меньше, его столько не надо.

Вы сейчас живете с мамой, поэтому проблемы того, чтобы сходить за продуктами, условно, нет?

Я не испытываю каких-то трудностей. Для меня вообще никогда не было проблемой самостоятельно выехать из дома и поехать за продуктами. Главное – спуститься. Я когда по улице катаюсь на коляске, мне пытается кто-то подойти, говорит: «Давайте я вам помогу!», – я говорю: «Ребята, я не скульптура, не надо». Когда кто-то пытается нахально коляску мою трогать – это то же самое, когда едет кто-то за рулем, и кто-то пытается сесть к тебе на колени за руль и говорит: «Давай я тебя довезу». Или взять под руку и сказать: «Давай я тебя доведу». Не надо. Люди должны понимать, что, несмотря на то, что человек на коляске, в первую очередь стоит просто подойти спросить, нужна ли помощь. Если человек тебе сказал, что она не нужна, не надо быть навязчивым и делать медвежьи услуги, дергать коляску и так далее. Это неправильно.

Да, я, конечно, не могу это понять, но вот это человеческое желание помочь, когда не просят помощи, оно иногда жутко вымораживает.

Иногда люди из-за того, что техники не знают, могут еще хуже наделать. Я, конечно, ценю порыв человека быть полезным и помочь, но лучше лишний раз спросить. Поэтому с продуктами проблем не бывает.

С одной стороны, да, а с другой стороны – это же лишний повод выходить из дома…

Но это же классно!

Да, это классно, но это же осложнено довольно сильно из-за того, что может не быть людей рядом, которые могут вам помочь выйти.

Найдем.

В вас я совершенно не сомневаюсь. Это абсолютно точно так. Мне кажется очень важным, что вы остаетесь в городе не потому, что вы терпите, а потому, что это дом и хочется сделать что-то полезное. Мне кажется, это очень важно, иначе не имеет смысла оставаться в прифронтовом городе.

Я коплю информацию для того, чтобы в будущем сделать очень большой сольный стендап-концерт. Назовем это так.

О, это будет очень мощно.

Так и назову его – «И смех, и грех».

Я буду очень ждать, если вы все-таки это сделаете, пришлите ссылку! Я обязательно посмотрю, задоначу.

Договорились.

Юрий, спасибо вам еще раз за этот разговор! Вы очень душевный

Если что – звоните.

Вы тоже, захотите выговориться – звоните в любой момент. Важно, когда есть кому выговориться. Тогда остаемся на связи, да?

Да, пока тихо, пока ничего не прилетело – остаемся на связи.