«Там бои, девочка». «Мне все равно, у меня там щенок»

Алло. Анастасия, здравствуйте.

Да, здравствуйте.

Здравствуйте, да. Спасибо большое, что нашли время со мной поговорить. Представляю, как вы завалены в приюте.

Ну, вечером я немного свободна.

Перед началом нашего интервью хотела бы спросить: может быть, у вас ко мне есть какие-то вопросы, которые вы хотели бы уточнить, прояснить, что-то, может быть, непонятно?

Да честно говоря, нет. Я не думаю, что это сильно будет чем-то отличаться от обычного моего интервью.

Смотрите, я буду спрашивать в основном про вашу работу с животными, про Киевскую область, про эвакуацию, про возвращение. И начну с самого-самого начала. Можете ли вы рассказать, как вы вообще начали заниматься животными с особенностями, такими сложными кейсами? С чего это вообще для вас все началось?

Ой, на самом деле это была моя мечта детства. У моих родителей был приют… ну, не приют, а питомник именно, они породистыми собаками занимались. А я постоянно видела посты в Facebook с просьбами о помощи именно для таких животных, потому что их никто не хотел брать. И я всегда маме такая говорила: «Ну давай возьмем! Ну давай возьмем! Мы же можем взять». А она боялась ими тоже заниматься. Как и все люди, в принципе. Сначала, когда я познакомилась с мужем, мы занимались отелем для животных, когда люди в отпуск уезжали. И потом я уже вспомнила о своей мечте и думаю: а почему бы и нет? Если меня поддерживает муж, у меня есть возможность этим заниматься, то почему бы не попробовать? Ну и как-то так пошло.

Это в каком году примерно было?

В восемнадцатом-девятнадцатом. Я, честно говоря, уже точно не помню.

И как это все для вас началось? Как вы начали строить вот такой приют?

Мы с мужем увидели объявление, что ищут передержку для собаки-инвалида. И я вызвалась помочь, попробовать. Сразу сказала, что опыта у меня мало, но тогда людям выбирать не приходилось. Я еще раз повторюсь: никто не хотел брать таких животных. И мне привезли моего первого инвалида. Потом этот волонтер увидел, что я хорошо справляюсь, и начала мне свозить всех таких собак. Потихоньку о нас начали узнавать люди и привозить все больше и больше. Так у нас количество доросло до пятидесяти собак.

Ого! Ничего себе! А у вас появилось со временем какое-то свое помещение, да?

Ой, ну не совсем. Это все происходит в нашем доме. Ну как «в нашем»? В съемном, арендованном. Надеюсь, в будущем мы переедем в свой собственный дом и продолжим этим заниматься.

То есть с момента, как вы взяли первого пса-инвалида, вы в вашем доме все это организовываете своими силами?

Да, все верно.

Очень круто! Вы занимались несколько лет животными с травмами, с различными особенностями, насколько я понимаю. И вот начинается полномасштабное вторжение. Что происходило с вами, с вашим мужем, с животными, с приютом? Как все менялось?

Нам очень повезло, мы находились совсем на другом конце Ирпеня, когда начали происходить все эти события. Но под конец уже, в марте, мы услышали буквально бои на соседней улице, в наш соседний дом прилетела мина. И мы решили, что нам, наверное, все-таки пора. Но, как я всем и говорила – и маме, и бабушке, и волонтерам, которые держали у нас животных, – я говорила, что я собак не брошу, вообще никак. « И давайте думать, и не только я. Это же и ваши животные тоже. Давайте думать. И куда мне? Допустим, если я их выведу пешком, это сразу обговаривалось, куда я пойду дальше?» Мы же могли дойти до Романовки, допустим, а там нам уже нужна была машина. И волонтеры это все организовали, то есть один волонтер, остальные нам не смогли помочь. Это моя добрая подруга Снежана, которая мне привезла первого инвалида, мы сдружились. Она организовала машину, организовала место, где мы потом остановимся со всеми животными. Потому что мы приехали бы в Киев – и что дальше? Куда мне их всех девать? Благодаря только ей вот это все произошло, мы выехали. И потом продолжили заниматься с ней вместе эвакуацией животных из других городов, отправкой этих животных в Европу. И у нас была колоссальная работа в марте, мы еще с мужем бегали обратно в Ирпень, искали наших потерявшихся собак и помогали вывозить тоже животных, привозили гуманитарку. И в бешеном темпе мы пристроили, спасли, около трехсот животных, если не больше, только за месяц.

Ого! А можно мы чуть-чуть на моменте выезда остановимся? Когда вы вывозили в первый раз животных, вы вывозили своих, тех, кто вот содержался у вас в вашем приюте?

Да.

А сколько у вас тогда их было?

Ой, по сравнению с сейчас – немного. Девятнадцать штук. Из них было трое инвалидов.

Ага. А можете ли рассказать, свой путь, как вы вывозили их пешком буквально до населенного пункта, как это все происходило?

Честно говоря, мы с мужем взяли этих всех собак на поводки, кое-как их вместе между собой поперепутывали. Муж еще тащил тележку из супермаркета с переносками с котами и с нашими вещами. И я, громко матерясь, шла и тащила за собой всю вот эту вот стаю собак. Потом к нам подошел еще один человек, его зовут Валентин. Я тогда ему очень была благодарна. Он взял на себя тележку с котами, и муж перехватил у меня пару собак, которые ну просто никак не успевали за другими, их сносили с ног. Там был старичок один, дедушка. И собака без задних лап, она решила, что ей коляска не нравится, на коляске она не пойдет, и хотела шкутильгати на культях своих, и в итоге не поспевала за остальными. Вот муж их взял. В конечном итоге через три километра мужу пришлось тащить на себе вот эту собаку без задних лап, потому что он разбил себе эти культи об асфальт, он никак не мог идти уже сам. Муж вот эту сорокакилограммовую тушку взвалил на себя и тащил.

О Боже мой! А вот этот пункт – это Романовка? Правильно я понимаю?

Да, Романовка. От нашего дома до нее три с половиной километра.

Вау! А в этот момент что происходило вокруг? В смысле – были ли какие-то обстрелы? Что происходило?

Я не знаю, кого благодарить, но в этот день, именно в этот день, был утром обстрел, а мы вышли в обед, и тогда была тишина вообще. Я боюсь представить, если бы там начали стрелять, что было бы с моими собаками. Они бы, наверное, в разные стороны просто бросались бы в панике, и все.

Вы в марте их вывезли? Они же уже, получается, да, слышали рядом обстрелы. Это как-то повлияло на их психику вообще?

Ну, одно дело – слышать обстрелы в доме, и другое дело – на улице. Но собаки – хорошие эмпаты. Плюс эти собаки прожили с нами очень долго. Они просто видели, что мы спокойные, и они спокойные. И даже выучили команду «Эвакуация!» – вся толпа бежала в ванную, потому что там было две стены.

Ого! То есть все повторяли за вами буквально?

Да, абсолютно. Мы очень любим наших собак, поэтому так заботились о них. У нас даже реально ни одной мысли не было, чтобы их бросить. Была мысль – здоровых отпустить, которые могли сами о себе позаботиться, если совсем плохо станет, но мы и ее быстро откинули.

То есть у вас в приюте не только тяжелые собаки, но и здоровые?

Ну как здоровые? Это собаки, которые не социальные, которые боятся людей, те, которых обидел человек когда-то, и они стали агрессивные. У меня была одна собака, которая шла всю дорогу в наморднике, но когда военный переносил ее через мост, случайно снял с него намордник. В итоге я вижу, что в шею военному летит моя собака. И я успеваю подставить свою руку вместо шеи – мне еще и пальцы поломала эта собака. Так что полностью здоровых собак у нас не было.

Ого! Это в какой момент было?

Это уже когда… Нам очень помогли военные. Военные переводили наших собак, потому что мы бы сами просто никак бы не успели через мост. Там деревяха лежала через реку, и они переносили их на руках всех. И как раз в момент, когда мы уже грузились в машину, снялся намордник.

А это где было?

В Романовке.

И получается, что в Романовке вам помогла вот эта Снежана?

Да.

И вы дальше отправились в Киев, правильно?

Да.

Вы как-то там обустроили животных. Как они вообще? Что происходило с ними? Где вы с ними жили?

Опять же, благодаря Снежане, она нашла дом пустующий, так сказать, знакомых. Дом был закрыт, к сожалению, без ключей, но там была баня, которая еще по совместительству была кошачьим домиком. И нас расселили там. Собаки были по вольерам, которые могли жить в вольере. Инвалиды были в кошачьем домике, и мы с ними там же тусовались. Но это было буквально первую неделю. Потом вот эта фотография разлетелась по всему миру, по Украине, и нам предложили пожить очень хорошие люди, пока они живут в Европе, у себя дома. И мы прожили там два месяца, до возвращения в Ирпень.

А где?

В Киеве тоже.

Вместе с животными, да?

Да-да, конечно. Они нас не отпускали.

Все ли было нормально? Были ли какие-то сложности, когда вы в Киеве были? Что происходило?

Ну, единственная сложность – это было успеть все. Все время мы вставали в семь утра, гуляли, кормили наших собак и уваливали в Ирпень обратно. Мы искали. У нас наша собака потерялась тогда, мой бигль-щенок. Я истерила очень долго, говорила, что мне надо вернуться. На меня все как на дуру смотрели, потому что со следующего дня, как мы выехали, начались ужасные бои, а мне надо обратно. В основном [ в Киеве] сложностей не было. Знаете, это такая колоссальная разница была, когда мы выехали. Мы приезжаем, а работают супермаркеты, работают аптеки, и люди просто ходят по улицам. Мы как два идиота ходили в супермаркет как на прогулку.

Но это в Киеве, да?

Да, да, да. В Киеве совершенно обычная жизнь была. Разве что, наверное, меньше людей, меньше машин было, потому что все уехали. А так сложностей никаких не было.

А как вы в первый раз решили вернуться в Ирпень?

Ну, мне же покоя не было. Я каждый день приезжала на блокпост, там дяденька. Каждый раз, когда меня видел, уже начинал ругаться, потому что я ему говорю, что мне надо за собакой в Ирпень, а он говорит: «Там бои, девочка. Ты же не вернешься». Я говорю: «Мне все равно, у меня там щенок сидит». Мы с ним вот так пять дней ругались. И в итоге он уже красный весь был, пот тек по лбу, он матерился на меня. И говорит: «Проезжай. Не вернешься – скучать не буду». В итоге я и вернулись, и еще раз вернулась, и еще раз вернулась к нему. Я думаю, он меня запомнил надолго.

Это был март все еще, да?

Да, да, да, да.

Ага. А можете рассказать как потерялся щенок бигля?

Он вырвался из ошейника.

Когда вы эвакуировали, да?

Да, да.

И это вас очень гложило, да?

Очень! Первый день у меня была истерика ужасная. Это моя собака. Я ее осенью, незадолго до этого… Он тоже в приюте был. И осенью у меня умерла моя старая собака, и я решила его себе оставить. Реально, я его очень люблю, это мой сыночка вообще. И тут он убежал просто. Мы отошли от дома далеко, но я видела, что он бежал домой. Он испугался. Он не понял, куда я его со всей остальной стаей тащу, и убежал обратно. Я понимаю, что он сидит дома один. И не факт, что он даже во двор мог зайти, потому что там забор. И мне срочно надо обратно.

И не получилось, да, за ним вернуться? Почему?

Через пять дней вернулись.

Ага. А почему в моменте невозможно было возвращаться уже?

К сожалению, нет. Я вся просто перемотана с ног до головы, реально. У меня до сих пор этот узел поводков остался, который получился во время этой эвакуации. Это просто узел, который обмотан был вокруг меня. И я понимаю, что либо я сейчас просто бросаю всех остальных собак, они разбегаются, и бегу за ним, либо я просто пускаю слезу и иду дальше.

Очень сложная ситуация, конечно. Когда вы спустя пять дней первый раз вернулись в Ирпень, что вы там увидели?

Пустоту, огромное количество животных. И изредка выходили люди, просили какой-то помощи, гуманитарки, корма, еды, сигарет – чего угодно. Это было тоже непросто видеть, потому что мы с мужем особо не выходили из дома во время этого всего происходящего. Мы вышли и сразу в Киев, все. А тут мы уже начали проходить весь Ирпень, видеть этот кошмар. Именно в тот момент мы поняли, что мы будем возвращаться, уже только не с пустыми руками, возить как можно больше, вывозить еще больше. И вот так весь наш март продолжился.

А животные, которые там были, я так понимаю, у кого-то убило хозяев, кто-то уехал и забыл, или они потерялись. Вообще что это за животные?

Честно говоря, практически всех собак, которых я вывезла, я находила их хозяев. Они все были в Европе, им собаки не нужны были. Котов я практически не вывозила, их нереально было поймать, они были напуганы, через забор просто прыгали, и все. Когда я захожу во двор и вижу, что полдома разрушено, и в окне сидит чихуахуа, я так к военным поворачиваюсь и говорю: «Я могу зайти и ее забрать?» Они говорят: «Конечно, заходи». Забираю эту собаку, выхожу, а мне военные еще две чихуахуа приносят, типа: «Заберете их?» Я говорю: «Конечно, заберу. Давайте». В итоге мы их в рюкзак напихали, потому что у нас уже места не было. Мы их вытащили. И находятся их хозяева, типа: «А мы оставили их соседям. Мы сейчас в Польше. Нет, забрать мы их не можем». Я говорю: «Класс! До свидания. Я их отдам кому-нибудь другому».

А военные – это были украинские, правильно?

Да, да, да. Нет, с русскими военными мы не встречались, мы туда не ходили, в те районы. У нас своих собак много, и мы рисковать так не могли.

Сколько раз вы еще приезжали в Ирпень?

Мы ездили стабильно раз в пять дней, то есть где-то за месяц четыре-пять раз мы были в Ирпене. А потом Ирпень освободили, и мы уже заехали домой просто.

А можем на этом моменте чуть-чуть подробнее остановиться? Вот эти поездки в Ирпень, когда вы возвращались, когда еще шли бои, когда была оккупация, что вообще происходило? Что вам запомнилось? Во что превращался ваш любимый город, где вы жили?

Ой, честно говоря, это сложно. Сейчас, приехав в Ирпень, вы не поверите, что тут была полная разруха, его практически моментально отстроили. Но тогда это просто были разрушенные дома, несчастные старики, которые боялись выехать, которые выходили со слезами на глазах, когда видели хлеб, благодарили и просили, чтобы мы вернулись еще. Это очень тяжело было видеть морально, поэтому мы не прекращали это делать. Хотя, знаете, мы столько раз попадали под обстрелы! Я до сих пор никогда не забуду, как я сидела в окопе с овчаркой, рядом с военными. И это было не один раз. Практически каждый раз, когда мы ездили туда, начинался обстрел. Но, к счастью, нас проносило, так сказать. Единственное – нас один раз посекло осколками с мужем, и все.

А можете рассказать про вот этот случай – про окопы и овчарку?

Это, наверное, наша третья поездка была. Мы немного задержались. Там вообще обстрелы начинаются в определенное время, я не знаю, из-за чего это. Но мы тогда опоздали. И, выходя в Романовку, прямо перед мостом начался минометный обстрел. Военные кричат, типа: «Сматывайтесь отсюда либо в окоп прыгайте!» Мы, короче, прыгнули в окоп. А со мной была огромная толстая немецкая овчарка, которую меня попросили хозяева вывезти, – единственные, которые позаботились о своей собаке. И я ее тащу, а она не хочет. Я ее тащу, а она не хочет. В итоге я ее туда, в окоп, прямо закинула на адреналине, села рядом с ней и сидела.

Обалдеть! Это же очень-очень страшно – находиться там и попадать под регулярные обстрелы. Я понимаю, что вами двигало, но… Не хочется задавать этот вопрос, но задам, наверное: почему вы туда возвращались, зная, что в любой момент можете буквально погибнуть вместе с животными?

Честно говоря, когда ты сидишь под обстрелом, ты об этом не задумываешься, вот вообще. Да, адреналин. Мы там даже с мужем успевали ругаться, военных веселили, потому что мне Артур говорит: «Мы больше сюда не пойдем. Да как ты задолбала! Да что же тебя сюда несет?» А я говорю: «Ну ты что, не видишь? Нам надо. Тут надо помощь». В итоге мы возвращались домой, сидели, судорожно курили на кухне. И через неделю у нас собиралась опять куча заявок на помощь. Я так на мужа смотрю и говорю: «Ну что, мы не поедем?» Он говорит: «Ну конечно, поедем». Потому что людям нужна была помощь. Очень немногие туда могли проехать, пытались вообще туда проехать. У нас была возможность помочь. Собак мы оставляли на нашу Снежану, подругу. Она с ними бы разобралась, если что, позаботилась бы. Это не было полной беспечностью, там не закрытый дом без никого абсолютно. Мы должны были, как мне кажется, помогать. И плюс мы искали своих потерявшихся собак. То есть это была не одна собака бигль, а четыре. И трех из четырех мы нашли.

А одну так и не получилось, да?

Нет. К сожалению, это была настолько дикая собака, что она либо… Я даже не хочу знать. Я буду верить, что он до сих пор бегает где-то. Все.

А как вы нашли бигля?

А он дома сидел. Он пролез под забором и сидел во дворе. Он через пять дней на меня с таким счастьем запрыгнул с пола на шею, типа: «Где же ты была? Что же это было?» Я вам хочу сказать, он даже потолстел. Мы оставляли корм, конечно, на всякий случай, везде: на улице, во дворе, тоже стоял мешок корма, открытый. И он, по ходу, на нервах сидел и кушал, сидел и кушал.

Бедный! А что вы при этом испытали, когда вы все-таки нашли? Нельзя выделять любимчика, но это все-таки прямо ваша-ваша собака.

Ой, это было невероятное облегчение, потому что остальные собаки, которых мы потеряли, более или менее могли о себе позаботиться. Я же понимаю, что он породистый, его украдут, если захотят, если увидят. И он маленький, ему восемь с половиной месяцев было, он вообще ничего не понимал в жизни. За него я всегда больше всего переживала. Все остальные хотя бы были просто взрослее и видели улицу, знали, что это такое, как выживать на улице. Они же не из дома к нам в приют попадают, а с улицы. А он дурной. Нет чтобы за мной пойти, так он домой побежал.

Ну, испугался. А вот этот случай, когда вас посекло осколками? Можете рассказать про эту ситуацию?

Это вообще самое обидное было. В тот день было объявление, что Ирпень освободили. Ну, мы же такие: «Ну ладно, поехали!» – в последний раз типа. « Раз освободили, то доделаем те заявки и уже не будем ездить, уже откроют доступ». Приезжаем, а там пипец, просто бои какие-то! Русские, отходя, решили закидать Ирпень минами и чем попало просто. И мы сидим такие, с нами рядышком военные сидят, между домом и машиной. Мы с собаками уже, которых, вывозить собирались. И мы сидим. Собаки вообще просто на расслабоне, они спят, они привыкли. Мы ругаемся – вот как раз этот момент с Артуром был. Военные стоят, чай пьют, говорят: «Это наши кидают или нет? Это прилет или нет?» И тут сзади нас в дом попадает! И нам забор просто в спину, в лицо. Все в шоке! А собаки на расслабоне. Вот это для меня самое поражающее было. Они даже не вздрогнули. Половина из них вообще спала. Их вывозят, их спасают – «мы спим, мы отдыхаем».

Это потому, что они уже привыкли к взрывам?

Да, привыкли.

А в каком состоянии вы были после такого шока?

Тогда, именно в тот момент, военные все-таки решили нас вывезти. А у нас даже не было времени задуматься. У меня щека была в царапинах, у мужа тоже, у нас спина вся в синяках была. Особого ущерба мы не получили. Я езжу до сих пор мимо того дома и думаю: «Господи, как же повезло!» Ну и после того момента мы и не ездили больше. Ну и не надо было.

А как вас вообще все это время, пока были бои и оккупация, как вас пускали? На въезде в город стояли же наверняка КПП…

Стояли, да. Они меня когда видели, у них руки начинали трястись. Потому что когда я хотела поехать за биглем, я просто встала рядом с дяденькой на два часа и втирала ему о том, что: «У меня там собака. Если вы меня не пропустите, он погибнет. Это будет на вашей совести. Пустите меня, пожалуйста. У меня там еще другие собачки есть. Я вам их даже потом покажу, когда вернусь». И вот так два часа подряд, по кругу.

То есть вы их просто продавили, условно?

Да. Эта мера – это был моральный террор от меня. Но мне очень надо было!

Понимаю, понимаю, конечно. А потом они, видимо, уже к вам привыкли, можно сказать?

Да, да, да. Они уже знают, что я не отстану. Раз я приехала – я проеду. Этот дяденька уже на последние разы такой: «Так, встала вот туда в сторону. Когда можно будет проехать, я тебе маякну. Когда военные разрешат типа волонтерам заезжать. Все, стой!» Я говорю: «Хорошо, все».

А при вывозе они вам помогали? Когда вы ездили раз в пять дней, они вообще как-то участвовали? Или тогда были бои, и это было невозможно?

Не-не-не, тогда уже все началось…Весь март в Ирпене, полный капец был, серьезно. Там бои страшнейшие были. Мы тех военных даже не трогали. Они просто когда нас видели, выносили нам собак, говорили: «Забирайте отсюда». Типа: «В следующий раз нас здесь уже не будет, скорее всего. Мы либо продвинемся вперед, либо отойдем назад. Забирайте. Все».

В каком состоянии вы вывозили животных? Были ли они раненые? В каком психическом состоянии они были? Вот те, не ваши, да, а те, которых бросили.

Они не были истощенными. Они не были сильно напуганы. Они были потеряны абсолютно, они были потеряны, голодны. Когда видели, что человек идет к ним с поводком… А это домашние были собаки все. Они видели поводок – и они просто сами морду сунули, типа: «Забирай меня скорей, увози меня отсюда». Все. Сейчас ко мне приезжают животные из Бахмута, приезжали в декабре. И вот это реально капец просто! Это скелеты. Допустим, собака алабай должен весить шестьдесят килограмм, а она еле-еле набирает двадцать. Она выглядит, как скелет. Она настолько истощена, что у нее даже сил встать нет.

О Господи… Про это я еще подробно расспрошу чуть позже.

А мы надолго? – будет еще такой вопрос. Потому что мне скоро ехать надо.

А когда вам ехать?

Вот через пятнадцать минут.

У меня еще есть ряд вопросов. Если вам нужно ехать, мы можем, например, завтра или в любой другой удобный вам день продолжить.

Да, будет чудесно вообще.

Мы можем сейчас остановиться. Можем через десять минут.

Давайте, может, с весной закончим.

Да, хорошо. И давайте, может, сразу обозначим, когда вам будет удобнее дозаписаться.

Хорошо, давайте на завтра, в обед, где-нибудь в половине второго созвонимся.

В половину второго? Ага, сейчас запишу себе – 13:30. Давайте тогда с весной закончим. Вот Ирпень освободили. Что происходило с животными? Что происходило с вашим приютом? Как вы вообще жили?

Ирпень освободили, куча народу въехала домой, собаки с улиц просто испарились. Волонтеры в большом количестве тоже въехали, позабирали всех. Наша работа на этом закончилась, так сказать. Мы уже вернулись к своему приюту. Тогда это было немного такое затишье. Мы много не набирали, потому что знали, что мы сами привезем их много из Ирпеня. И Ирпень освободили, а что нам в Киеве делать? Мы обратно едем. Мы потихонечку начали приводить в порядок дом. Подождали полторы недели, по-моему, пока включат электричество. И все, у нас великий переезд. Мы выезжали с девятнадцатью собаками, а въезжали уже с сорока пятью. Летом возрастет очень цифра – до семидесяти шести собак. Это у нас сейчас просто их маловато.

Ого! Когда вы вернулись, в каком состоянии был ваш дом?

У нас снесен был забор от взрыва и кусочек маленький от дома штукатурки отпал.

Ну, то есть цел?

Да, цел. Ну, еще мы снаряд нашли в огороде, так сказать.

После деоккупации был большой процесс военными разминирования и поиска мин по всей Киевской области. Это как-то вас коснулось? У вас в доме искали какие-то российские мины?

Нет, вообще нет. Они увидели, что мы въехали. Они такие: «Ну, у вас же все нормально?» Мы говорим: «Да. Только вон снаряд на улице лежит. Заберите его, пожалуйста. Танковый». Его забрали, и все. Они проверяли именно те дома, которые были заброшенные, которые явно взломанные были. А если видят, что тут уже люди обратно вернулись, то, понятное дело, что тут либо мы бы уже взорвались, либо уже все хорошо.

То есть в ваш дом, по крайней мере по визуальным признакам, русские не заходили?

Нет, нет.

Слава Богу! А как вы всю эту ораву собак, которая в два раза увеличилась, перевозили обратно?

В фуре, в клетках.

Вам даже помогли, да?

Да, нам очень помогли. Там огромное количество людей было, потому что, помимо фуры, у нас оказалось вещей почему-то больше, чем было в нашем доме. Мы вывезли в два раза больше, потому что нам люди очень помогали. И мы занимались гуманитаркой, мы же не могли оставить склад гуманитарки в том доме, переехав в другой. Пришлось и его забирать. Это на два дня растянулось. Мы с мужем тонн десять, наверное, корма перетащили с друзьями. Мы их в итоге тут и раздали – по Ирпеню, в Буче, в Немешаево, в Бородянке.

А пока вы жили вот в Киеве до деоккупации, многие ли вам старались помочь? С учетом того, что фотка очень разлетелась, сколько людей вообще подключились к тому, чтобы именно вам каким-то образом помочь?

Огромная была помощь, честно говоря. Ну просто нереальная! Мы не нуждались. Буквально даже то, что мы могли сами купить, нам предлагали, и мы просто отказывались. Даже вещи. Мы говорим типа: «Спокойно, магазины работают». Слава богу, финансовая подушка была. Типа: «Ну что, мы зря будем брать бесплатно? – говорим. – Отдавайте кому надо, кому нужнее». Приходилось очень многим отказывать, потому что нам не надо уже: либо кто-то уже привез, либо нам уже не надо.

То есть у вас все ваши потребности были закрыты?

Да. Мы не нуждались вообще ни в чем. Мы нуждались в специальном корме – нам его привезли. Мы нуждались в обычном корме – нам его привезли. Когда я сказала, что: «Мы готовы раздавать гуманитарку, можете привозить, а мы уже займемся развозом по селам», – нам десять тонн привезли. Мы в итоге себе ни грамма не оставили из этих десяти тонн, мы все раздали, потому что людям реально по этим селам очень нужен был корм. Чем дальше от Бородянки, тем все хуже было. У меня родители жили под Бородянкой и живут, в принципе. Они на два месяца оказались в оккупации. У них тоже много собак – двадцать было их. И они буквально собирали на улице сено, траву прошлогоднюю. Это же зима практически была. И кормили этих собак, чтобы они просто не погибли от голода.

А к ним было невозможно проехать из-за оккупации?

Нет, на тот момент вообще никак. Я пыталась. Я даже деньги предлагала. Именно уже под конец, начало апреля, туда пробрались кое-как волонтеры, побыв в плену два дня. И из ста килограмм корма, которых я передала, они довезли двадцать, потому что русские поотбирали, падлы, все.

Блин, капец! Я знаю, что вам нужно бежать. Я задам, наверное, последний вопрос на сегодня. Не страшно ли было вам с животными, со всем приютом возвращаться в Ирпень после всего, что Киевской области пришлось пережить?

Нет, вообще ни грамма. Они же ушли. Чего нам бояться? Мы же ездим, мы видим, насколько быстро все отстраивается. В тот же день открылись магазины. Ирпень – вообще невероятный город. По сравнению с той же Бучей, допустим, Ирпень пострадал намного больше, но отстроился, и инфраструктура вся восстановилась, реально, в первую же неделю освобождения.

И, наверное, у вас еще была вера в ЗСУ, в то, что они не дадут повторно зайти в Киевскую…

Ну, да это даже не обсуждается.

Анастасия, давайте тогда я не буду вас задерживать, чтобы не нарушать ваши планы. И завтра в 13:30 я вам позвоню снова.

Окей. Все, хорошо.

Все, хорошо. Спасибо вам большое, спасибо.

И вам спасибо.

Все. Хорошего вечера. До свидания!