Мы из школы вышли, на крыльце ждали полицейские

Ало?

Ало.

Ало, Елена, здравствуйте.

Здравствуйте.

Это Анна, из «Службы Поддержки». Мы с вами договаривались поговорить. Удобно разговаривать?

Да, удобно.

Спасибо, что согласились поговорить. Давайте начнем с того, как вас лучше представить. Можем ли мы упоминать вашу фамилию? Полагаю, что да. Чем вы занимаетесь?

Да, можно упоминать мою фамилию, Елена Жоликер. У вас есть мои данные. Я работаю в медицинском университете, доцент кафедры медицинской информатики и статистики.

Я видела у вас «ВКонтакте» скан протокола, и там написано ваше место работы. Если я все правильно поняла, какое-то спортивное учреждение.

Ну, это в полиции я говорила, что не работаю, а когда на Варю составляли протокол, я просто не хотела говорить вообще свое место работы, просто так сказала, что-то там ляпнула им.

Понятно, xорошо. Но в материале мы можем упомянуть настоящее место работы, верно?

Да.

Спасибо. Расскажите, пожалуйста, что произошло, как развивались события?

Вообще, с самого начала, да?

Да. Можно не очень подробно, я буду задавать уточняющие вопросы.

Насколько я поняла, директор, администрация, наверно, директор лично, приказал всем учителям подавать списки тех, кто не ходит на «Разговоры о важном». То есть учителя стали спрашивать, объяснительные писать, почему ваш ребенок не был на «Разговорах о важном». Или просто интересовались, почему не были. И это было буквально с начала сентября. Нет такой вот статистики, у них не было в тот момент: первое занятие, второе занятие, и они уже тут же, все учителя стали писать эти служебные записки на отсутствующих. По крайней мере я так поняла по своим дочкам. У меня два ребенка, одна учится в третьем классе, другая в пятом классе. Я всем говорю, что я понимала, что это за уроки такие «О важном», но у меня не было такой уверенности, что мои дети точно не будут ходить туда. То есть 5 сентября они были в школе рано утром, в 8 утра, когда эти уроки идут. Потом на следующей неделе кто-то из детей заболел или обе заболели... Эта вся ситуация обращена на Варю, которая в 5-м классе учится. Она до 26 сентября болела два раза – с температурой, с кашлем. Но я обычно не хожу в поликлинику, потому что туда невозможно попасть. Мы как-то пришли к дежурному врачу, там в очереди было 66 человек. Ну мы развернулись и ушли. Я обычно лечу их сама, дома. В школе разрешают. До пяти дней если длится болезнь, если вы отсутствуете до пяти дней, достаточно записки от родителей, что «мой ребенок болеет, всю программу мы пройдем». Свою ответственность мы [родители] возлагаем на себя, за здоровье, жизнь ребенка и за прохождение учебной программы. Я всегда предупреждала учителей, что мои дети болеют. И 26 сентября мои дети, насколько я помню, были здоровые, мы ездили к ортодонту, в зубную поликлинику, и в этот же день позвонила учительница Варина, спросила опять, “почему вы не были”. Я ей объяснила, что мы были у врача, сказала, что все, мы презентацию... Причем она спрашивает только о «Разговорах о важном», остальные уроки, которые мы пропустили, вообще ее не интересовали, только вот именно этот урок. Я объяснила ей, что мы были у врача, что презентацию посмотрим... Там как раз, по-моему, тема была у них «Циолковский». И она в этот же день написала служебную записку на имя директора, что мама не разрешает детям ходить на эти уроки, занятия, « Разговоры о важном», что у Вари аватарка необычная. И на следующий день мне прислали письмо. Даже сначала, по-моему, учительница позвонила и попросила прямо сегодня прийти. Я ответила, что не могу прямо сегодня прийти. В итоге 29-го числа я у них оказалась, они собрали целый педсовет на меня одну и спрашивали про эти «Уроки о важном». Опять же, я им говорю, что мы болели, мы в музыкальную школу ходили... И я тогда не понимала, что речь идет только об «Уроках о важном». Я думала в общем, что мы вот там пропустили сколько-то уроков. А они говорят: “Нет, нам не важно, сколько вы пропустили математики или истории, – нам важно, что вы не ходите на «Уроки о важном». На мои фразы, что мы презентацию посмотрим дома, – потому что все эти презентации Минпросвещения выкладывает на специальном сайте, – они мне сказали: «Вы же не слушаете дома гимн и флаг не поднимаете». Нужно приходить в школу пораньше, чтобы все вместе они вот это вот действо делали.

Уточните, пожалуйста: эти уроки идут раз в неделю и они идут с утра, до основных уроков?

Всегда занятия начинаются в 8 утра, и в 8 утра первым уроком вот эти «Разговоры о важном». Да, они по всей стране так. Но у нас в расписании в сентябре сначала вообще не было этого урока. Он появился через неделю где-то в конце [списка уроков]. что урок в 09:00 начинается, Написано, потом в 10:00 следующий, и в конце [списка уроков] вот эта внеурочная деятельность. Но было написано, что в 08:00 внеурочная деятельность такая-то. Сейчас также написано «Внеурочная деятельность», ну там последовательно уже, 8, 9, 10 [часов]. Так по всей России – первый урок в понедельник. 29-го я у них была, ну и там же они составили протокол вот этого заседания, и там в протоколе написано, что я не против посещения детьми этих уроков. А 30-го числа директор, Булаева Майя, написала в полицию заявление и в Комиссию по делам несовершеннолетних, что вот у Вари какая-то аватарка... А, еще там опрос Варя проводила как раз тоже или 29-го, или 30-го числа... Ну, мы так и не поняли, что там был за опрос, потому что в детской группе в чате все сообщения стирались. В 0 часов чат обнулялся, там такие настройки были.

Это чат в WhatsApp?

Чат был в Telegram у них.

Это чат класса, где школьники общаются между собой?

Да, детский чат, школьники общаются между собой. Кто-то, – не мои дети, – кто-то начал говорить про Зеленского и вообще, что там происходит... Я так поняла, там была у них переписка, и моя дочь тоже что-то там написала. Кто-то сделал скрин из родителей, – ну как говорят они, – кто-то из родителей пожаловался...

Как говорят дети?

Нет, не дети, я же с детьми не общалась никогда на эту тему. Сами учителя, администрация вся эта школьная, они... Когда было заседание по этому протоколу административному, на меня который завели, мы выясняли, откуда вообще эта картинка взялась, какой мессенджер, то есть доказательства должны быть как бы подтвержденные. Ну нельзя же просто так сказать: «Вот пришла анонимная жалоба». Насколько я знаю, должны быть подтверждения, кто, во сколько, откуда это все взялось... Меня интересовало, а что было раньше? Одно сообщение выдернули из контекста, а что раньше было? Что-то же было там? Почему скрина не сделали полного телефонного экрана? Вот именно одно сообщение [заскринили]. Я как мама говорю, что я не видела этого сообщения и никто не может подтвердить, что оно было. Никакой родитель не нашелся, не сказал: «Вот он я, я подтверждаю, я видел» или что-то такое, все как-то молчат, затихарились... Ну, они, в общем-то, уже про этот чат, они не настаивали на нем. Как сопутствующее какое-то его показывают...

Я уточню сейчас. Вас вызвали 29-го числа в школу на это собрание. Кто там был? Там была директор, классная руководитель, кто еще?

Нет. Ни директора, ни классного руководителя там не было. Там было два замдиректора. По какой части, я не знаю, я знаю, что они заместители. Один завуч был. Заместитель директора и завуч – это разные вещи. Там было два замдиректора, один завуч и три социальных педагога. Я тоже работаю на такой работе: меня все уважают, все любят. У нас друг к другу уважительное отношение с коллегами, с друзьями, вообще где я прихожу в какие-то заведения. А тут я пришла в школу и, вы знаете, как будто они на меня как на что-то плохое такое, с таким хабальным… Сели меня как будто какую-то двоечницу отчитывать. Я смотрела на них, просто не могла понять, как с ними разговаривать. На каких-то разных уровнях, на разных языках мы с ними говорили. Такие педагоги, я даже не знаю, как вот там дети... Дети... Я просила у Вариной учительницы начальных классов написать на Варю характеристику, потому что знаю, что моя Варя хорошо учится, поведение у нее всегда хорошее, никогда ни от кого не было никаких ни замечаний, вообще – ни звонка. И я попросила учительницу начальных классов написать характеристику. Она отказалась, сказала, что боится последствий.

Обалдеть...

Ну это понятно, что она напишет хорошую характеристику, и вот она боится последствий. Я даже ей говорю: “Мне ничего не надо, ни печати, просто ваша фамилия, что это вы написали”. Нет, она отказалась, вот такая вот школа, представьте.

М-да, конечно, удивительно... А скажите, пожалуйста, вам в итоге показали скрин только одного сообщения Вариного из этого чата?

Да, да.

И что там было?

Там опрос. Примерный смысл такой: «Вы за что: за мир или чтобы Путин убивал украинцев?». Вот как-то вот так вот там было.

И аватарка...

Там аватарка — я таких могу сколько угодно сделать. Просто пишешь что-то и вырезаешь. Мы так делали даже, тренировались, когда пытались понять, — это реальный скрин или... Там невозможно уже определить, то ли это или нет. С какими-то другими детьми я не общалась. Дети к этому так легко относятся, они уже и забыли это все. Они поспорили про Зеленского, про Украину и все, забыли, пошли дальше, никто про это не вспоминает.

Вам кто-то объяснил, откуда вообще этот скрин взялся?

Нет, никто. Спрашивали даже на заседании, в официальной обстановке, когда просили каких-то официальных доказательств. Просто «коллектив родителей обратился» и все.

То есть вот эти вот замдиректора, завучи, все вот эти люди сказали о том, что коллектив родителей обратился с такой претензией?

Нет, подождите. Вот смотрите, 29-го числа, когда я была в школе, там были завучи, социальные педагоги, замдиректоры. Тогда еще не было этого опроса. Опрос появился на следующий день, наверно. Они мне вот, наверно, неделю всю названивали, требовали что-то: то прийти, то «почему вы не были на уроках?» Позвонили 27-го числа и сказали, прямо сейчас надо прийти. Я говорю: “Не могу”. Звонят 28-го или пишут: « Надо прийти». В итоге я дошла до них 29-го. И 29-го еще не было разговора о чате. Наверно, на следующий день мне опять позвонили. Даже когда они мне позвонили говорить про этот чат, я уже относилась к этому, что они просто меня достают и выдумывают что угодно, лишь бы опять задеть меня. Я вообще к этому не отнеслась серьезно. Относилась к этому как будто к учителям таким, ну как… абьюзом. Они всю неделю просто меня доставали, мне уже было плохо от их звонков. Я вижу, что они звонят мне, мне уже становилось дурно. Я занимаюсь своими делами, детьми, работа у меня, а они мне звонят и что-то хотят. И причем для меня это вообще какие-то такие легкие вещи, на которые я бы не обратила никогда внимание. А они в полицию написали заявление, в КДН (примечание – КНД – комиссия по делам несовершеннолетних). Это было 30-го числа. Но я про это не знала, мы жили там своей жизнью. И 5-го числа мне утром с телефона моей младшей дочери позвонила полицейская. Сказала, как в детективе: «У нас ваш ребенок, вы должны приехать туда-то, туда-то». Сказали, что Варю отвезут в полицейский участок и я должна явиться туда, в этот полицейский участок.

Вы поехали в школу сразу?

Я поехала в полицейский участок, но меня... Позвонил кто-то из администрации школы, и сказал, что Варя у них в школе еще. Они ее не отпускают с полицейскими. Вроде как полицейские ее хотели забрать, отвезти в участок, но в школе их затормозили, сказали: “Давайте все-таки здесь, в школе, разбирайтесь”. Когда я приехала в школу, они опять начали мне показывать вот эти аватарки. А я напуганная: где мои дети? Они звонили с Сониного телефона, – Соня – это младшая дочка, – и я подумала, что Соню украли, где моя Соня... Я просила дать мне поговорить с ней, мне не дали. Я спрашиваю: «Где мои дети вообще? Дайте мне на них посмотреть. Мне не до ваших аватарок, не до полицейских». А у них своя работа: надо что-то там найти, сделать, запугать как-то... Я так поняла, что они просто… Не знаю, я не верю, что в людях вот такие вот черты могут быть. Эта директор, она в сентябре избралась муниципальным депутатом от «Единой России». Я думаю, то, что она делает, связано с этими «Уроками о важном», и ее страстное побуждение всех родителей ходить на эти уроки – только из-за того, что она депутатом стала, как-то выслужиться [xочет] или она власть почувствовала. На десятилетних детей не вызывают полицию даже за аватарку. У них там в школе бывают и не такие финтиля: дерутся, какие-то крики. Никогда вообще никого не вызывают, всегда решают это внутри школы. А тут никто не подрался, никто не побил никого, тишина, просто у девочки аватарка проукраинская, – они вызвали полицию.

Когда вы приехали, вы оказались у директора, насколько я понимаю? Тогда вы с ней впервые [поговорили]?

Я не видела ее вообще, директора. До сих пор я ее не видела.

Все это время она никак с вами не пыталась контактировать?

Нет, нет. Я когда туда приехала, стала искать моих детей. Кто-то меня увидел, опять завел в комнату – у них отделение такое на этаже, где администрация только располагается. В одну комнату меня завели, туда пришли вот эта полицейская, которая мне звонила с телефона моей дочери, один социальный педагог и еще один мужчина в гражданском. И я у всех спрашивала имена, просила представиться, показать мне свои удостоверения. И Мжельская представилась, – это полицейская. Социальный педагог – я ее видела на первом нашем собрании 29-го числа. А мужчина сказал, что не будет представляться и что я могу его считать сотрудником ФСБ. Хихикал сидел все время. Опять они мне начали говорить про аватарку, про вот этот чат... Ну а я как бы так: «Ну и что? Дети-то где мои? Детей покажите!» Потом привели Варю и сказали, что сейчас Варю повезут в отделение полиции. То есть как бы мама здесь...

На каком основании? Как они объясняли, почему они вообще везут ее в отделение, и кто вызвал полицию?

Показали письмо Булаевой, директора школы. А повезут на основании того, что у нее аватарка желто-синего цвета и вот этот чат с «непотребствами». Основания были – аватарка и ее сообщение в чате.

У нее на аватарке в Telegram просто желто-синий флаг?

У нее на аватарке была такая мультяшная, как бы нарисованная... Ну это мы сейчас уже выяснили, что это мем, « Святая Джавелина» называется (примечание – ставший мемом рисунок, изображающий женщину с нимбом над головой и с противотанковой установкой Javelin в рукаx.). Тогда я даже не знала, как пушка у нее в руках называется. « Святая Джавелина», такая она, в виде куклы, как аниме. Ну то есть довольно-таки детская была аватарка. Сзади, да, желто-синий флаг: просто половина желтая, половина синяя. И мелкими буквами на нимбе написано «Слава Украине» на украинском, не наша кириллица. Аватарка был повод и ее сообщение в чате. Я видела эту аватарку и не приглядывалась к нимбам или к чему-то еще. А сообщение, они так и не сказали откуда это сообщение, где оно было. Так что повод был такой. И потом нас повезли [в полицию]. Ну как повезли? Мы уже из школы на крылечко вышли, они мне так и говорят: «Сейчас Варя поедет с нами, а вы добирайтесь до полицейского участка». Моя Варя стала кричать, конечно, истерить: «Мама, мама!» А Мжельскую на крыльце ждали двое сотрудников полиции. И вот Варя кричит, я стараюсь Варю успокоить, и меня даже к ней не подпускают, просто чтобы я ее обняла там как-то. Я говорю полицейским: «Мы доедем сейчас до полицейского участка сами». Нет, ни в какую. И Мжельская что-то скомандовала этим двум сотрудникам полиции. Один из них схватил меня, как-то скрутил руку, я даже дернуться не могла, больно было. Эта Мжельская с другой стороны. Варю тоже схватил полицейский, и нас вот прям потащили чуть ли не волоком к их автомобилю. Я еще, когда он меня так держал и как бы волок, спрашиваю: «Вообще, на каком основании? Там как бы представиться [не хотите]? А почему вы себя так ведете?» А они просто ржут, вот прямо вот нагло, что-то такое говорят грубое.

То есть вам рассказали, что вас забирают за эту аватарку, но не предъявляли ничего, не представлялись?

Нет, полицейские не представлялись. Причем я спрашивала у этих двух. Представилась только Мжельская. И то, я просила удостоверение показать, она сказала: «Нечего». Вели себя грубо, прям хамили. Я понимала, что они могут делать, что хотят, и они знают, что им за это не будет ничего. Прям вот в свое удовольствие такое звериное, им было весело или хорошо от этого от всего.

В какое отделение вас привезли? Что там происходило?

Привезли нас в отделение некрасовское, ОМВД «Некрасовка». Там на первом этаже нам сказали: «Ждите». Мы ждали там, минут 20 сидели. Потом пришла Мжельская, отвела в свой кабинет, и туда пришли еще какие-то люди. Я спрашивала: “Представьтесь, я запишу”. Они сказали, что они представители опеки и так называемого «Мой семейный центр „Гармония”».

Какое название говорящее.

Да. Это ГБУ – государственная организация, которая вот соцзащитой занимается населения, попавших в трудную минуту, детьми, всякими там нуждающимися людьми. В Москве, я так понимаю, несколько таких организаций, у них филиалы по разным районам. У нас в Некрасовке вот этот именно, « Мой семейный центр „ Гармония”». Мжельская была и еще два парня, ну два молодых мужчины, и, по-моему, две женщины. Потом третья откуда-то появилась, я не помню. И вот они три часа вопросы [задавали]. Причем они представились как психологи из этого центра «Гармония», из опеки, но они не вели себя вот как психологи. Они ребенка никак не поддерживали, никак его не успокаивали, а наоборот. Мне было страшно там находиться. Я понимала, что они вообще сейчас могут сделать все, что угодно. Они угрожали меня оставить там, Варю куда-то деть. У меня младшая дочка оставалась в школе, я им говорила… Я вообще какой-то своей жизнью пытаюсь все еще жить, я говорю: «У нас музыкальная школа через полчаса, нам надо на занятие». А они вот так вот смеются как бы: «Забудьте». Но вроде как мы детьми же хотим заниматься, чтобы детям было хорошо, а вы их лишаете сейчас занятий в музыкальной школе. Там концерт был к Дню учителя. Нет, вообще все равно.

Какие вопросы вам задавали? Что вас спрашивали, вашу дочь?

В отделе полиции мне дали письмо Булаевой, которое она написала в полицию, и попросили дать объяснение.

Вы его первый раз там увидели, в полиции?

Да, я его увидела там первый раз. Ну и Варю тоже спрашивали про эту аватарку и про чат. Потом стали спрашивать про политику, про все, что происходит в мире. Из их разговоров, – Мжельская по телефону переговаривалась и с парнем, кто-то там был, – я поняла, что они хотят на меня составить протокол по статье «Дискредитация Вооруженных сил Российской Федерации», вот эта 20.3.3. [Хотели составить протокол] и на Варю, на меня. Кто-то говорит, что на Варю не пойдет, потому что возраст не тот. – « Ну тогда на маму» – на меня. Они спрашивали такие политические вопросы: «А кого вы поддерживаете?», « А как вы относитесь к СВО?». Спрашивали, « Чем вы занимаетесь?», « Какие передачи смотрите по телевизору?» Хотели понять позицию.

Как Варя реагировала на все происходящее?

Варя просто сидела, никак не реагировала, просто сидела молчала. Я в какой-то момент пошутила, хотела как-то ее [поддержать]. Она вообще очень веселый, жизнерадостный человек, постоянно улыбается. А тут она сидела серьезная, вообще не шевелилась. И в общем я что-то ей сказала, она улыбнулась, и кто-то ей из этих якобы психологов вот так: «Ты че лыбишься?»

Кошмар...

Это психолог, который пришел помогать ей в трудную минуту. Вот такое было. И 3 часа...

Три часа вы сидели там?

Да. Телефон просили показать. Когда мне позвонили и сказали, что Варя что-то написала ужасное, я подумала, что они сейчас все будут придумывать, лишь сделать плохо Варе, мне. Я у Вари забрала телефон и говорю ей: «Значит, ты вообще ни с кем не общайся, а то сейчас они придумают что угодно», – и забрала у Вари телефон. Варя неделю ходила без телефона в школу.

Это было еще до того, как этот чат появился злосчастный, это сообщение в чате?

Нет, я забрала телефон как раз после того, когда мне сказали, что Варя что-то написала в чате. Я у нее забрала телефон для того, чтобы никто не смог сказать, что «ты там что-то написала в чате», потому что Варя телефоном не пользуется. Я вообще не понимала тогда, правда это, не правда это. Просто забрала у нее телефон, сказала: «Ни с кем вообще не общайся, раз такие у вас там дела творятся». Я была 5 октября с этим телефоном Вариным. Как бы это мой телефон, он у меня в руках. У меня были там Варина симка и моя. И они в полицейском участке хотели проверить телефоны всех. Они Сонин телефон, когда Мжельская у нее забрала телефон и звонила мне, они ей телефон отдали только через урок, через час. Наверняка они его смотрели, разглядывали, в нем рылись.

То есть они пришли к ней в класс, забрали у нее телефон?

Они вызвали ее с урока. Кто-то за ней пришел и в эту комнату, где сидела полицейская с Варей, позвали Соню, сказали: «Иди с телефоном». Там забрали у нее телефон, нашли [контакт] «Мама», а Соню обратно отвели в класс, ну или отпустили ее, а телефон оставили у себя. И этот телефон отдали Соне только аж на следующую перемену.

Все это время Варя была с полицейской, пока вы ехали?

Я не знаю, где она была. Нет, Варя говорит, что... Ну, возможно... Полицейская ее допрашивала в школе.

Без вас и без учителя, без какого-то представителя школы?

Кто-то был из школы. Социальный педагог был, психолог, вот этот мужик неизвестный, которого ни до, ни после потом не видели.

Но вас не было при этом?

Меня не было. Там несколько человек было, они Варю допрашивали, задавали ей вопросы. Потом, насколько я понимаю, они на пол-урока ее отвели на занятие. А потом я приехала, и они ее опять... Или это уже перемена была… В общем, как-то так, они ее туда-сюда...

Вы говорили, что у вас в отделении полиции был телефон Сони.

Нет, не Сони, Вари, Варин телефон. Они и мне звонили на телефон, и Варе на телефон звонили. Они не понимали, что две симки в одном телефоне. И они просили меня показать телефон, чаты какие в Telegramе, какие приложения у меня. И причем, когда я говорила, почему я должна показывать свой телефон, вообще на каком основании, они отвечали: «Ну а че? Сейчас мы вас здесь оставим и телефон отберем», – ну вот так вот запугивали. Уже думаешь: “Ну покажу телефон, что там”… Это они так себя вели в полицейском участке. Все три часа мы чем-то были заняты: какими-то расспросами, ответами.

При этом вам не показывали никаких бумаг, кроме письма от директора?

Да, да, только письмо от директора было, ничего не показывали.

Что говорилось в этом письме?

В письме где-то абзац был про аватарку, абзац был про то, что мама препятствует посещению „Уроков о важном” и абзац был про Варю. Там была ее характеристика, что хорошо учится, такой общительный ребенок, – такая положительная характеристика была. Но тем не менее «просим обратить внимание на ее гражданскую позицию», « просим посетить жилище, где она живет, с кем она общается проверить», – как-то так там было. Я могу вам прислать это письмо, у меня где-то есть эти скрины. Абзац был про этот чат. Ну, чат там как-то был вместе с аватаркой, по-моему. Ну то есть вот такие вот вещи. Я писала на это объяснение, просто беседовали. Там два мужчины, я так поняла, один из них был эшник (сотрудник Главного – самый любопытный, управления по противодействию экстремизму МВД РФ, “ Центра “Э”, – примечание), который и задавал политические вопросы.

Чем в итоге закончилось все? Когда вас отпустили? Составили ли на вас протокол?

Через три часа они сказали, что «мы сейчас едем к вам домой, все вместе». Опять же, никаких ни документов, ни актов, которые вот разрешают это делать, вообще ничего не показывали. Я еще говорила, что «давайте как-нибудь в другой раз, мы уже устали сильно» – «Нет, прямо сейчас, или иначе вот мы будем как-то действовать», опять же « куда-то посадим, всех посадим, всех заберем, задержим». В общем, они поехали к нам сразу после полицейского участка и еще там час ходили и что-то вынюхивали, выискивали. Опять звонили на телефоны, искали мой телефон или Варин телефон. Когда они поняли, что две симки, и Варина, и моя, в одном телефоне находятся, они просто у меня отобрали телефон силой, просто выдернули из рук. Это [сделал] тот мужчина, – думаю, что именно он был из «Центра “Э”». Стал все чаты читать. Мы когда ехали из полицейского участка домой, я Соне написала, чтобы она прибралась в квартире потому что, говорю, « сейчас с нами кто-то придет», и написала ей убрать ноутбук подальше. Они стали искать ноутбук, и вот этот мужик еще говорил Мжельской: «Ой, все, мы сейчас найдем!» Насколько я поняла, они пытались что-то найти или как-то разболтать меня, чтобы оформить эту статью на меня, но что-то у них не получалось. А сейчас они узнали, что, оказывается, я ноутбук куда-то спрятала, и «сейчас все мы найдем, сейчас мы протокол оформим».

Они не предъявляли никаких документов, доказывающих, что нужен обыск в вашем доме?

Вообще никаких, они даже не представлялись, как их зовут, даже имя не сказали.

Я так понимаю, что они ничего не нашли у вас?

Ничего такого не нашли. Они в Telegramе, в ноутбуке, претензии предъявили к чатам « Сирена» и «ОВД-Инфо» – почему именно эти, что это и как можно вообще такое читать. Они фотографировали дома. Я люблю желтый цвет, у нас очень много дома желтого цвета: цветочные горшки, желтая и голубая занавеска. Это было [повешено] до [начала полномасштабной войны], эти занавески давно висят, – так сложилось, что они желтого и голубого цвета. Они все это в своем протоколе акта осмотра написали: что желто-синие занавески, желтый горшок... Тоже могу вам эту выдержку прислать.

Да-да, пришлите, пожалуйста.

Что в ноутбуке материалы экстремистского содержания. « Сирена», «ОВД-Инфо», что они там откопали, – это у них «экстремистское содержание». Фотку Арестовича нашли «ВКонтакте»: там 8 Марта открытка была, кто-то меня поздравил с 8 Марта, вот эта открытка осталась. Это самое тяжелое, что они нашли. Но я так поняла, что 20.3.3 не весит, эти вещи не весят на эту статью. Сказали, что «вот мы сейчас ничего не нашли, но все ваши сети будем проверять и еще с вами увидимся». Они мне, когда уходили уже, дали мне протокол. Они мне дали всего три документа. Вернее, получается, два: один документ на двух листах – протокол доставления Вари в полицейский участок, и на следующей странице было место, где подпись ставить мою, что я копию протокола получила. Это был один документ на двух листах. И еще один документ – определение о передаче этого материала по подведомственности, в Комиссию по делам несовершеннолетних. Где-то они дома у нас были час. Через две недели они позвонили из КДН, из Комиссии по делам несовершеннолетних, пригласили меня на комиссию и сказали, что я должна явиться такого-то. Я у них спрашиваю: «А Варю мне нужно с собой брать?» Они мне оставили протокол, на Варю оформленный, и говорили, что «вот будем ставить на профучет». И я спрашиваю: «А Варя нужна на этой комиссии?» Мне говорят: «Нет, не нужна». Я не понимаю, как не нужна, если вы на нее протокол составили, и тут она вам не нужна. Они мне говорят в этой комиссии, что протокол составлен на вас. Я тогда очень сильно удивилась: как это на меня? Я такого протокола не помню, не видела. Я приехала к ним утром на следующий день, чтобы ознакомиться с материалами дела. Они мне не дали все материалы дела, чтобы я сидела листала, смотрела. Они мне какую-то часть откопировали сами, скрепили, в руки вручили, говорят: «Вот, знакомьтесь». Я решила перелистать, не нашла протокол доставления, на Варю оформленный. Протокол действительно на меня, которого я вообще не видела. Причем на одном листе отпечатан на принтере текст протокола, а вторым листом, на котором написано, что «копию протокола получила», вот тот второй лист от Вариного протокола. То есть они заменили. Понятно я объяснила?

Ну да, да.

Я [позже] ходила в полицию, писала заявление на ознакомление с материалами. Мне нужно было посмотреть, где этот протокол доставления, – мы оригинала до сих пор не найдем. Они его куда-то дели и не показывают, потому что там что «копию протокола получила» будет та же моя роспись, такой же текст, как и на этом протоколе. В общем, они вот так вот мухлюют там. Потом я пришла на Комиссию по делам несовершеннолетних, рассматривать вот этот протокол административно. Там был написан мотив составления протокола. Это знаете что? Тоже могу прислать. В общем, там основной мотив был составления протокола – « Мама не следит за публикациями дочери в социальной сети». Ну и, возможно, про аватарку что-то было, сейчас я уже не помню, там есть что-то про аватарку или нет. А на комиссии в основном они рассматривали то, что мои дети не посещали «Разговоры о важном». То есть даже как бы не по протоколу.

Скажите, пожалуйста, что сейчас происходит? Какой результат был этой комиссии?

Cо мной пришел юрист, которого мне «ОВД-Инфо» выделило. Они его не допустили до защиты. То есть они там даже не совещались, у них уже было готовое решение. Они там поговорили что-то, было много народу. Они признали меня виновной по статье 5.35 Административного кодекса «За ненадлежащее исполнение родительских обязанностей» и вынесли предупреждение. И вторая часть постановления была в том, что поставить нашу семью на профучет в Комиссию, или как это называется правильно, и обязать нас посещать, посещать какие-то... В общем, чтобы «Гармония» вот эта, « Мой семейный центр „Гармония”» составил план для социального сопровождения или психолого-социального сопровождения нашей семьи до 8 ноября. 25 октября была эта комиссия, было написано «до 8 ноября». Мы подали жалобу на постановление и административный иск к второй части постановления в суд. Там дело рассматриваться впервые назначено на 7 декабря. Мне звонили из этого семейного центра «Гармония», я им сказала, что так как постановление не вступило в законную силу, раз я жалобу подала, то давайте мы не будем пока с вами общаться, подождем. Но они все равно приходят, домой приходят, вставляют в дверь такие бумажки, что «к вам приходили из «Моего семейного центра „Гармония”», срочно перезвоните».

Вы сказали, что юриста с вами не пустили, верно?

В комнату-то его пустили, но слово... Его не допустили до защиты меня. Из комнаты его не выгнали, так как открытое заседание. Что-то он мне, как-то подсказывал периодически, но все равно это уже не то.

А они как-то объяснили это, почему юрист не может вас защищать?

Они это объяснили тем, что нет доверенности у меня ему. Они неправы были. Не знаю, почему они не допустили, не хотели или...

То есть, по сути, это тоже нарушение прав.

Да, да. Причем этот юрист попросил взять у них протокол, а в протоколе они написали, что они допустили, представляете?

То есть полное нарушение, со всех сторон.

Да, да. Ну там много, там каждое их действие – это нарушение было. Вот эти «Разговоры о важном»... Я читала закон об образовании, ФГОСы вот эти (примечание – федеральные государственные образовательные стандарты), там на выбор [внеурочные занятия]. Ребенок и родители, все участники учебного процесса выбирают себе внеурочные занятия. Они в полицию вызывают из-за того, что ты туда не пришел пару раз.

Что происходит в школе сейчас? Как случившееся повлияло на вашу дочь, на ее учебный процесс, на ее состояние?

Когда 5-го числа это случилось, когда за Варей полиция пришла, я в тот момент поняла, что на эти уроки не надо ходить вообще официально. Для меня это был, наоборот, толчок какой-то опасности этих уроков, раз так на них тянут всех. Я 10 октября, по-моему, это был понедельник следующий, распечатала документ, который распространял «Альянс учителей», об отказе от уроков таких. Через детей передала этот свой отказ. Но учителя все равно... И стала детей записывать к врачу на понедельник, чтобы у меня была официальная какая-то отмазка от этих уроков. А дети... Для них подмочила репутацию школы эта ситуация. Они стали не хотеть ходить в школу. Они у меня такие отличницы, всегда им школа нравилась, а сейчас... Сейчас уже прошло больше месяца, сейчас как-то восстанавливается. А первая неделя после этого полицейского дня, даже первая-вторая неделя, я просто уговаривала их пойти в школу. Мы не всегда доходили до школы, ходили к психологу, к врачу. Варя стала относиться к учителям не как к людям, которых нужно уважать, – сейчас у нее какое-то брезгливое отношение. Я надеюсь, что это именно к узкому кругу учителей, не ко всем, и не вообще ко всем взрослым. Их классная руководительница, которая на нее написала эту жалобу, с чего началось-то это все...

Уточню: первая жалоба была от учительницы, а вторая от директора?

Да. Первая от учительницы, эта учительница их классная. И эта их учительница, она математику ведет, у них математический класс. Варя просто не хочет ходить на эти уроки, ненавидит, наверно, эту учительницу. Она мне говорит, что «не хочу на математику». А у нее всегда по математике было все хорошо и всегда все получалось, хорошие оценки. Сейчас она говорит: «Не хочу». Я ее спрашиваю: «Из-за чего? Математика тебе надоела или что?» – «Из-за учительницы».

А у вас не было мысли сменить школу в связи с этим?

У меня была такая мысль. Но у нас тут, знаете, не особо много школ рядом. Такой довольно-таки новый район. Школы объединили, тут две школы относятся к одной, – у них один директор. Одна школа другая, но туда в середине года не берут, « только вот летом возьмем», а больше школ и нет. Куда-то далеко у меня нет возможности возить. В общем, не знаю. Я хочу вообще уехать отсюда куда-нибудь подальше, план у меня такой. Надежда на то, что мы просто уедем.

Скажите, пожалуйста, обсуждали ли вы произошедшее с родителями Вариных одноклассников?

Нет, не обсуждала. Они закончили начальную школу в прошлом году, четыре класса. Сейчас пятый класс, у них [в классе] все новые дети, все новые родители. Я как-то общалась с одной мамой. Варя дружит с несколькими девочками, они на день рождения ходили к одной, я с мамой общалась. Мы общались хорошо, мне показалось, что она знает об этой ситуации. Она пыталась меня разговаривать – мне показалось, что она так хочет меня косвенно поддержать. Но больше я ни с кем не виделась, не говорила. Мне кажется, даже многие и не знают, что там было.

То есть в классе это никак не обсуждается?

Нет. Я как-то Варю спросила: «Варь, вообще выясни у своих одноклассников, чьи родители это на тебя написали или наговорили». Я думала, вообще, может, это неправда. Если дети говорят: «Мои родители не писали», – значит, вообще такого не было, значит, просто учителя придумали повод такой напасть как-то, что-то сделать плохое. Какая-то причина должна же была быть. Непосещение школы, любого предмета, – это же не наказуемое. Вообще нет такой статьи, чтобы наказывать или детей, или родителей за то, что ученик не посещает школу. Ну не посещает и не посещает – проверим успеваемость, поставим «2», ну так же? По мне, это всегда так было. Когда я маленькая была, и вот сейчас я смотрю на детей, которые школу часто прогуливают, – никогда никого это не волновало. А тут вдруг два урока прогуляли и сразу в полицию.

Вы сказали, что просили Варю спросить у детей, чьи родители это могли сделать. А вы не пытались как-то выяснить это сами? Или не было такой возможности?

У меня нет такой возможности. Я пыталась у учителей, а они не говорят специально: «Коллектив родителей, мы не скажем». Начинают придумывать закон об информации, – что нельзя распространять личные данные. Но ты им говоришь, что “я только посмотрю и узнаю, кто это”. Что ж я пойду, распространять эти личные данные? Нет и все, не дадим, «коллектив родителей». Пытались вот так вот узнать устно – никто не говорит.

Были ли в школе те, кто поддержал вас и Варю в этой ситуации? Учителя, дети, сотрудники какие-то?

Нет. Когда нас выводили с Варей оттуда [из школы], там стояли люди, – мамы, папы, которые пришли за детьми, ждут их там около крылечка. Я им стала кричать: «Запишите это кто-нибудь на видео!». Ну потому что это ситуация из ряда вон выходящая, – рядом со школой ребенка и маму вот так вот тащат. Я бы точно бы достала телефон и стала снимать, мне даже не надо было об этом говорить. А я стала кричать этим людям: «Снимите кто-нибудь!» – и мне тогда показалось, как будто вот воробушек что-то прочирикал. Они головой повели и дальше в телефоны свои, что-то там писать... То есть никто не заинтересовался этой ситуацией. Нет, я таких людей [сочувствующих] тут не видела.

Что сейчас происходит в школе после огласки? Вы же много разговариваете со СМИ и привлекаете внимание к этой ситуации.

Ничего нового не происходит. Насколько мне известно, какие-то люди говорили со мной как вы, допустим. Они еще хотели поговорить потом со школой, они пытались связаться или с классной руководительницей, или с директором, или с администрацией школы, и им никто не отвечает.

А у вас был разговор с директором или с классным руководителем? Вы пытались поговорить с ними после этих доносов?

С директором я не пыталась говорить, я пыталась поговорить с классной руководительницей. Я ей звонила: «Я хочу с Варей подойти и поговорить с вами». У меня были какие-то вопросы, которые я хотела ей задать при Варе, чтобы она объяснила мне и Варе. Сначала она как-то: «Ой, давайте на следующей неделе». Она мне, допустим, сказала «На следующей неделе», – [ якобы] в понедельник позвонит. Она не позвонила. Я опять ей позвонила, спросила, когда же мы встретимся. Она сказала, что одна она со мной не будет встречаться, только в присутствии психолога и соцработника, вот в такой вот в какой-то компании. Я у нее еще спрашивала, зачем вам психолог и социальный педагог, если я хочу с вами поговорить как с классной руководительницей моей дочери, – « Нет, я вот одна не буду, только с этими людьми». Я еще у нее спросила: « Когда вы писали вот эту жалобу на мою Варю – 27-м числом датированная которая, – вы вообще советовались с социальным педагогом или с психологом, прежде чем такое написать директору?» Сказала: «Нет, не советовалась. Все решила сама». А сама со мной поговорить теперь не может. И я потом еще звонила ей, [она] трубки не брала. Ну и все, наше общение, – это было в конце октября еще, – на этом закончилось.

История о том, что ваши дочери не посещают эти «Разговоры о важном», – это какой-то уникальный случай для школы? Все остальные дети туда ходят?

Я об этом не знаю. У нас нет каких-то связей с родителями, я не могу это выяснить. В сентябре, когда они [мои дочери] шли к 9 часам, я видела еще детей, которые идут к 9 часам. То есть были дети, которые только сейчас идут в школу, – значит, они пропускали. И достаточно много я видела детей. Сейчас просто холодно, я не могу проследить, – я их подвожу на машине, они быстро забегут. Может, кого-то они [мои дочери] переубедили ходить. Не знаю, как это все происходит.

То есть нет никаких родительских чатов, где можно это обсудить?

Нет.

Изменились ли отношения у Вари с одноклассниками после этого? Отреагировали ли дети как-то на произошедшее?

Я думаю, не изменились. Она в сентябре, когда только стали они ходить в школу, она подружилась с несколькими девочками. И так они и дружат сейчас до сих пор. Они знают, что про Варю в новостях говорили, и они как-то вообще никак [не реагируют]. Прикольно детям, ничего такого плохого они не говорили и ей не говорят, дружат как обычно. Я так поняла, они, девочки, сами по себе, а мальчики у них сами по себе. У них нет общего такого дружного класса – какие-то группки. Ее группка, они так и дружат. У нее день рождения скоро, она приглашает этих подружек, и уже кто-то согласился, сказал, что придет.

В школе наверняка проходят собрания родительские. Планируете ли вы там поднять этот вопрос и обсудить с родителями, с учителями произошедшее?

Я что-то не помню, чтобы у нас были родительские собрания. Сейчас такого нет. После пандемии, по-моему, все это ушло. Собрания даже онлайн еще пока не было. В прошлом году было пару раз с учителем с классным собрание онлайн, в этом году нет. Сама директор школы, или ее заместитель, в основном директор, раз в неделю проводит онлайн-эфиры, посвященные определенной тематике. Можно подключиться к эфиру, можно просто написать вопрос в сообщения, и ответят на этот вопрос. И я помню, когда 5 октября это случилось, это была среда, на следующей неделе эфир, по-моему, просто отменили. Ну и вообще, на следующей неделе директор, она позакрывала комментарии, все свои личные странички «ВКонтакте», в Facebook, везде. Потому что ей люди добрые стали в комментариях писать все, что о ней думают. Где-то две недели не было этих эфиров вообще. Потом, спустя две недели замдиректора, ее заместитель, эти эфиры вел, пару эфиров. Я писала, мои друзья, знакомые писали сообщения, которые касаются случая Вариного, но эти сообщения удаляются, их никак не комментируют.

А в прямом эфире ей нельзя задать вопрос?

Можно, но наверно, в прямой эфир не впускают вот так рандомно. Они все равно фильтруют, кого пускать в эфир.

Планируете ли вы дальше разбираться в этой ситуации, доходить до директора или что-то еще делать?

Ну, вот чтобы просто лично пойти к директору, я даже не знаю... Мне про нее все понятно, я абсолютно ясно понимаю, зачем и для чего она это делает. Встретиться с ней и что? Наверняка она будет юлить и врать, говорить мне про какие-то высокие вещи. Я сейчас занимаюсь тем, что мы подали жалобы на те два постановления, которые 25-го числа вынесла комиссия. Еще мы будем подавать иск к полиции за незаконное задержание несовершеннолетнего и иск к школе, что вообще вся эта ситуация произошла. Мне помогает юрист из «ОВД-Инфо», я им доверилась. Они даже в ООН подали жалобу, в Комитет по защите прав детей.

Но при этом школу вы пока не собираетесь менять?

Я просто не вижу возможности менять школу. Я собираюсь, но не прямо сегодня, а, может быть, через пару месяцев.

Вы говорили, что планируете уехать. То есть через пару месяцев вы думаете уже куда-то перебраться? Елена Жуликер: Ну вот да, я поэтому и говорю, что просто все это приурочится... Вот если бы была рядом еще одна школа, я бы так и сделала – рядом такой школы нет. Потом, Варя и Соня сейчас, сейчас для них... Ну, мне кажется, это как-то... как это сказать... как-то... ну, слабость... Я не хочу, чтобы они [сотрудники школы] почувствовали во мне и в моих детях слабость. То есть если я сейчас перейду в другую школу... я даже думаю, что они этого и хотят, чтобы мы перешли в другую школу... мне кажется, как-то мне будет неуютно, что мы вот взяли и перешли, а их там оставили вот с этим вопросом. Пусть лучше они переходят в какую-то другую школу. Эта Булаева, мне кажется, вообще недостойна не то что быть директором школы, а просто даже с детьми работать. Какие-то там отклонения, мне кажется, есть, – писать заявления в полицию просто из-за картинки, 10 лет девочке... После задержания школа пыталась с вами связаться?

Нет.

То есть вас увезли оттуда и все, школа больше никак с вами не взаимодействовала?

Да, да.

Скажите, пожалуйста, как вы обсуждали ситуацию с дочерью? Ведь наверняка для нее это было сильным стрессом. Задавала ли она какие-то вопросы вам? Как вы об этом говорили?

Да мне кажется, она все понимает. Понимает, что что-то с нашим государством не то происходит. В тот день в 7 утра она позавтракала, ушла в школу, ее выдернули из класса, повезли в полицию. Часов в шесть вечера, наверно, они ушли от нас. Она не ела, не пила вообще ничего. Потом все ушли, и я так у нее осторожно спрашиваю: «Варь, расскажи мне, какие у тебя мысли? Скажи, что ты обо всем об этом думаешь?» Она улыбнулась и сказала мне: «Валить надо отсюда». То есть это 10 лет [девочке]. Я сказала: «Поняла, я поняла». Я старалась не показывать, что я озабочена этим всем, но... Не рассказывала ей, что будет комиссия. Она все равно видела это: что я документы собираю, что я разговариваю с юристом, что-то с ним обсуждаю. У нее такие мысли возникали – она подходит ко мне и говорит: « Мам, а меня от тебя не заберут?..» – вот так вот прям на полном серьезе. Такие вот у нее вопросы были... Но сейчас месяц прошел, сейчас как-то успокоилось. Она мне пишет пару дней назад сообщение, или звуковое записала: «Мама!» – такое радостное. – « Мама, меня поставили на учет!»

В смысле? Ее в школе поставили? В полиции?

Ну не знаю. Еще бывает какой-то внутришкольный учет – может быть, ее на тот учет поставили.

Вы не обсуждали это?

Со школой – нет.

Нет, с Варей. Что это за учет?

Ну я у нее спрашивала: «А что это за учет?» Она говорит: «Не знаю». Я говорю: «И что теперь?» Она говорит: «Не знаю», – ну как-то вот так просто.

А на вашу младшую дочь все это как-то повлияло?

Младшая дочь тоже отказывалась ходить в школу первые две недели после вот этого 5 октября. Она даже больше отказывалась, чем Варя: «Я не хочу туда идти. Там какие-то там злые тетьки и дядьки». Варю я [успешно] уговаривала пойти в школу, а Соня в слезы и «Нет». Мы ходили, искали ей врача какого-то, чтобы он поговорил с ней об этой ситуации.

То есть обе девочки ходили к психологу после всего этого?

Да, я обеих водила к психологу. Я ощущала, что Соня больше напугана этой ситуацией, но психолог сказала, что нет, все-таки Варе больше досталось. Не знаю, как там что будет.

Как вам удалось убедить девочек, что нужно продолжать ходить в школу?

М-м-м... Не знаю как. Какими-то уговорами, какими-то... Ожиданием чего-то хорошего... Я им говорю, что «вы же не для учителей ходите в школу, для себя». Друзья у них там... Как-то так, не знаю, по-детски.

То есть на следующий день после случившегося они пошли?

Это случилось в среду, я еще два дня была в каком-то тумане. Я вообще не поняла, что произошло, как будто я была во сне. И они, мне кажется, тоже. Мы как роботы в четверг и пятницу были. У меня развеялась эта дымка в субботу, наверно. Я тогда стала со своим приятелем говорить, что произошло, он мне: «Пиши в „ОВД-Инфо”». И в субботу я как-то очнулась от этого. А в четверг-пятницу я вообще не понимала, что со мной происходит, что это было, что с моими детьми. Я машинально вставала, даже мы толком не разговаривали. Я отвозила их в школу, сама там что-то, работа или еще что-то, и вот так вот два дня. Потом я как-то поняла вообще, что произошло, и... В понедельник, после выходных, они мне сказали, что «нет, мы не хотим никуда». Ночью кто-то из них просыпался – я нервничала, нервное состояние, может быть, им передавалось, может быть, они не понимали, что происходит... Была неделя таких бессонных ночей у нас. Я очень сильно переживала. Я сама какое-то сообщение получаю от Сониной учительницы, у меня паническая атака: у меня пульс подскакивает, сердце стучит. Я пошла к врачу, там сказали: «Да, тахикардия, но это не плохое физическое состояние сердца, просто нужно убирать все условия, которые вас напрягают. Все, что вас нервирует, из-за чего стресс, от этого надо избавляться». Ну спасибо...

Когда вы узнали про скрины из чата, про аватарку, вы разговаривали с Варей об этом? Почему она написала в чате что-то? Написала ли она вообще это сама или это какая-то подстава? Не просили ли вы ее убрать аватарку?

Когда мне сказали про аватарку, я сама не понимала, что в этой аватарке не так. И я спрашивала у этих учителей: «А что в ней не так, скажите мне? Мне надо как-то ребенку обосновать, что не так с этой аватаркой». Как я ей скажу? « Убери аватарку, поставь другую»? У нас такого нет, я не командую детям, что сделать, что не сделать. Мне нужно как-то обосновать. А они, учителя: «Ну вы ж... – и хи-хи-хи. – Ну если вы не против, то ладно». Они не говорили ничего, не говорили, что там сзади украинский флаг, такого не было. Не говорили, что там что-то написано. Просто: «Ну, если вы не против...» Я до сих пор бы задала им эти вопросы. Никто так до сих пор и не сказал, что там было не так. А по поводу чата – я в тот же день, когда мне позвонили, я вечером Варю увидела, я у нее спросила: «Дай телефон». Я не стала ей говорить: «Дай телефон посмотреть ваш чат». Ну и понимаю, что там сообщений как-то мало, спрашиваю: «А что вчера писали?» Она говорит: «У нас обнуляются сообщения, то есть вчерашних сообщений нет». Я говорю: «А что было?» Она мне рассказала, что кто-то, какой-то мальчик, затеял разговор первым про Зеленского, и они все дискутировали. Что, в какой последовательности, какие именно сообщения, естественно, она не помнит, – примерно то-то и то-то. Она что-то писала, но что конкретно, она тоже слово в слово [не помнит]. Говорит: «Все писали, не только я. Все писали и не по одному сообщению». Не все 30 человек, но какая-то там была группа дискутирующих. Я, конечно, в полиции, писала, что вообще это не Варя, никаких сообщений не было и вообще она телефон потеряла, не знает, где телефон. А так у Вари спрашиваю, – она сама не помнит, какие именно слова она там писала.

Вы говорили о том, что вы у нее забрали телефон. Это было уже после того, как эти скрины появились, правильно?

Ну да. Мне позвонили в первой половине дня из школы и сказали, что вчера Варя там что-то написала. Я в этот же вечер у Вари забрала [телефон], говорю: «Не носи его в школу. Пусть он дома лежит, не бери его, ничего там не пиши». Вот как-то так я сказала. А потом, после 5 октября, я вообще ее симку куда-то выкинула, чтоб ей никто не звонил. Потому что ей названивали: у полицейских был ее телефон, они звонили, вот эти «Э»-шники, искали там то ли ее, то ли мой телефон. Я даже эту симку вытащила и где-то она валяется.

Наверное, последний вопрос. Когда началась война, как вы говорили с детьми о том, что происходит? Как они реагировали на то, что происходит?

Cпециально таких разговоров не было. Когда это все началось, я помню, что я плакала каждый день. Наверно, они все это видели. И все какие-то там такие особенные... ну, не особенные, вот какие-то там... Ну, допустим, когда роддом там разбомбили… Ну то есть какие-то у меня прям... ну чуть ли не истерики были. И я смотрела новости... Ну конечно, просто им говоришь «война – это плохо», вот так вот. По-моему, просто сами понимают, что это неправильно. Они знают, что я не люблю Путина. С самого детства, когда они меня спрашивали, « Кто такой Путин?», я им все время говорила, что «Путин – краб», чтоб отшутиться по-детски. Я им даже не объясняла, кто это такой. Они знают мое отношение ко всему. Они дети, и у них уже свои интересы в YouTube, вот эти “Лайки”, тиктоки... Они фанатки, знаете, Антон Пикули такой есть (примечание – Антон Пикули – ютуб-блогер, комик, делающий обзоры российской пропаганды). они просто фанатеют по этому Антону: «Когда у него будет выпуск?». Обе дочки, А он когда матом ругается, я им не разрешаю смотреть. Потом они узнали, что сейчас стали запикивать все эти слова. Окружение, конечно, влияет. Вот эта директор, она, по сути, была права, что, если дети себя так ведут, значит, надо в родителях что-то искать. Но детей брать в заложники для этого – ну как-то вообще, выходит за все рамки. FG: Есть родители, которые в связи с тем, что сейчас происходит, просят детей быть осторожнее, запрещают им вообще что-то писать. Как вы к этому относитесь? Был ли у вас какой-то разговор, может быть, вы просили дочь быть осторожнее? Или вы считаете, что это неправильно? Я считаю, что это неправильно, я никогда так не говорила. Но 5 октября мы сели и поговорили о том, что им не надо ничего говорить, ничего писать, ничего спрашивать, вообще уходить из тех мест, где говорят о политике, или об Украине, или еще о каких-то таких близких моментах. Но я считаю, что это неправильно. Я говорю: «Не говорите – потом уедем куда-нибудь, будете говорить, что хотите».

Как девочки к этому отнеслись?

Я думаю, с пониманием. Особенно Варя.

Я правильно понимаю, что вы собираетесь уехать за границу?

Да.

И девочки в этом поддерживают вас?

Да, конечно. Ну как они поддерживают? А какая им разница? Конечно, у них тут есть друзья какие-то, они говорят, что будут скучать, но в общем, мне кажется, они тоже хотят... Они такие у меня, знаете, легкие на подъем. Мы ездим куда-то, путешествуем. Если я им говорю: «О, поехали туда?», они всегда «за» куда-то поехать. Не знаю, я от них не слышала, что они не хотят куда-то ехать, – конечно хотят.

Можете ли вы чуть более подробнее поделиться своими планами, куда и когда вы планируете уезжать?

Могу с вами поделиться, но не для печати.

Хорошо. [...] Наверное, самый последний вопрос. Почему для вас важно предать то, что произошло, огласке, учитывая, что это не то чтобы безопасно сейчас в России?

Мне кажется, что мне бы было опаснее, если бы не было такой огласки. Я считаю, что вот эта Булаева, допустим, она немножечко сдержаннее стала себя вести…

В чем это выражается? ...

после такой огласки. Ну вот как сказать... Даже в том, что они позакрывали свои страницы [в социальных сетях], позакрывали комментарии. Мне не названивают каждый день, не написывают... Мне могли писать и учительница Сони, и Вари, и еще какой-то замдиректора мне писал, что-то выяснял. А сейчас они этого не делают. Я считаю, что такие учителя и такие директоры, вообще их не должно быть, они занимают чье-то место. Это не первая школа, в которой мы учимся, я общалась со многими учителями и директорами, но чтобы вот так вот себя вели, – я вижу в первый раз такое.

Да, действительно впечатляюще.

Это не то что огласка меня или Вари. Мне важна огласка, что такой директор есть в такой-то школе.

Да, действительно впечатляет... Спасибо за разговор! Если возникнут какие-то уточнения, я вам напишу. Жду ваши фотографии. Когда выйдет публикация, я вам ее пришлю.

До свидания. Вам спасибо. Да, спасибо, до свидания.