Люди хорошего хотят, но время по ним проходится слишком больно

Если я верно поняла, вы жили до начала полномасштабной войны в России и вынуждены были уехать из-за вашей позиции. Так ли это?

Да, мы с мужем уехали вместе. Мы ходили на антивоенный митинг в самом начале марта, по-моему, или в самом конце февраля. Нам там просто прямым текстом сказали, что за вами будут следить и будут следить за вашими социальными сетями, и так далее, и так далее. И после этого, уже ближе к мобилизации, началось такое, что моих знакомых начали, кто участвовал в митингах, останавливать в метро просто так. Не за что-то, а просто тех, кто когда-то был на митинге и уже, выплатил штраф, например, или отсидел. Задавать всякие вопросы, требовать телефоны в метро, когда человек спускается ничего не совершивший, ничего не сделавший.

В каком городе вы жили? Где это было?

Москва. Мы хотели уехать еще раньше, но у нас не было финансовой возможности. Когда случилась мобилизация, запаниковала свекровь, мать мужа, и помогла нам финансово уехать в Казахстан. Сейчас мы в Казахстане.

Вы сказали, что вам на митинге угрожали. Как это было, кто вам угрожал?

На самом деле я думаю, что мне попалось одно из лучших СИЗО. Это был тот же самый день, когда увозили с того же самого места, где была я, около Исторического музея на Красной площади, в Братеево [в СИЗО]. То есть по идее, если бы мы попали в другой автозак, все бы закончилось по-другому. Во-первых, там у них не было места в клетках, поэтому мы были не в клетках, мы были просто в коридоре, что уже спокойнее. Проблемы были у тех, кто начинал как-то возникать. Для меня была проблема в том, что не давали пить. Не то что специально, не то что они хотели как-то пытать, а просто у них не было нигде воды. У них своя какая-то вода, которую они сами пьют. Ты просишь, они говорят: «У нас нет воды». А мы там провели, наверно, часов 10. Еды нет — ладно, но без воды было тяжеловато. Мне попался очень хороший, – я не знаю, кто он, ну, тот, кто документирует все, пишет рапорт – сотрудник. Потому что он сначала поговорил с мужем, узнал от мужа, что мы были вдвоем на митинге, и сам по доброте душевной нашел меня в толпе чтобы – было очень много людей – чтобы допросить меня сразу после мужа, чтобы нас вместе выпустили. Он узнал про мое образование – у меня образование Литературный институт, смесь филологии и литературоведения. И он такой: « У нас здесь в рапортах, в формах для рапортов очень много ошибок. Вы можете нам их исправить?».

Серьезно?

Может я просто что-то сказала – типа у вас здесь пол не тот, что там допрос мой, а пол мужской, что-то такое. Он спросил образование, и мне дал эти формы для рапортов, и я ему сидела их правила. Я говорю: «И запятые тоже править?», — он говорит: «Да». Поэтому я сидела, наверно, полчаса, правила ему все запятые, все лишние пробелы, вообще все на свете. Там был [еще] другой человек в том кабинете, который не занимался допросом, а занимался, видимо, устрашением, я не знаю. Он просто влезал в разговор периодически, чтобы что-нибудь страшное кому-нибудь сказать. Я была на панике, поэтому я тогда отрицала, что я была на митинге. Там была очень странная ситуация. Мы действительно были на митинге. Но митинг закончился, и мы отошли. Он закончился, даже не начавшись, потому что там было очень много автозаков. И мы отошли к Макдоналдсу, пили кофе. Им, видимо, надо было поставить галочки, что они поймали достаточное количество людей на митинге. И они просто пошли гулять по Красной площади и ловить рандомных людей, кто был на митинге. Но не могли же они помнить наизусть, кто был, а кто не был. То есть фактически забрали нас, когда мы уже с кофе стояли курили, уже без всякого митинга. Им это никак не помешало. И я тогда была на панике, поэтому я говорила, что я тогда не была на митинге, вы меня неправильно поняли и так далее. Никто не представлялся, никто не показывал никакие свои жетоны, ничего. Права никто тоже не зачитывал. Ты должен поставить подпись, что тебе зачитали твои права или статью 51 Конституции – там конкретно написано, что тебе должны были зачитать. И он [человек, который отвечал за Он такой: «Ну, вы сами что ли не знаете? устрашение] говорит: «Ставьте подпись», — я говорю: «Так мне никто ничего не сказал». Выйдете — загуглите». И этот человек, который отвечал за устрашение, он начал говорить, что вы имейте в виду, теперь вас, кто были здесь, будут отслеживать, вас будут останавливать на улице и смотреть ваши соцсети. Звучало довольно убедительно в общем-то. И это стало звучать еще убедительнее, когда через несколько месяцев начали моих знакомых останавливать просто в рандомных местах, на улице, в метро.

А тогда вас отпустили – у вас был какой-то штраф, или что у вас было?

Да, у нас был штраф, но это было самое начало, поэтому штрафы еще были маленькие. Мужу 10 тысяч, мне 10 тысяч [рублей].

Вы заплатили этот штраф, и все закончилось на тот момент для вас?

Я ходила на суд по административному делу. Можно ходить, можно не ходить. У тебя нет обязанности на него ходить. Муж не пошел, он работал. Я пошла на этот суд. Ну, конечно, это было совершенно бесполезно. Там была какая-то женщина-судья, которая задавала вопросы и даже не дослушивала. Мы там с ней немножечко сцепились на теме того, что она говорила про какие-то законы именно про митинги, а я говорила про статью Конституции, не помню ее номер, про свободу собраний без оружия. Она говорит: «Ну, есть же другой какой-то закон», — я говорю: «Ну, какой у нас главный закон в стране?». Подразумеваю, что Конституция. И она сказала: «Вы задаете мне вопросы – судье нельзя задавать вопросы». Я сказала: «Это риторический вопрос». Ну, и все. У нас не было средств выплатить штраф, и потом когда мы уезжали, свекровь помогла его выплатить, потому что иначе бы нас не выпустили из страны.

Вы уезжали уже ближе к мобилизации – когда это было?

Мобилизация была [объявлена] 21 [сентября 2022 года], 24 или 25 мы уехали.

Верно ли я понимаю, что вы были как-то связаны с помощью беженцам?

Да. Промежуток с начала войны до того, как я уехала, я не знала, что делать. У меня есть проблемы со здоровьем, поэтому я не работаю. У меня когда нет обострений, есть время [волонтерить]. И я даже не помню, как я вообще туда [к волонтерам] попала. Есть люди, которые сами собой организуются, чтобы помогать беженцам. Кто-то из них действительно беженцы, кто-то из них добровольные переселенцы. Есть какая-то часть людей, которых, видимо, вынудили уехать, но об этом запрещено говорить. Один раз я попала на женщину, которая, возможно, была вынужденной переселенкой, которую, видимо, вывезли. Она была из Мариуполя. Меня это удивило, и я ее спросила аккуратно: “Если не хотите, можете не отвечать, но почему вы не с Донбасса, а из Мариуполя решили уехать на территорию России?” И она ответила, что я бы хотела этого не обсуждать. Тогда я подумала, что она, наверное, действительно человек, который не выбирал, куда ехать. А в основном там были люди, которые на самом деле довольно пророссийские, потому что кто еще выбирает ехать в Россию? Люди сами организовали это все. Я не помню адрес, по-моему, Дубосеково. пункт временного размещения Дубосеково. ПВР Дубосеково, Есть большие чаты, куда может добавиться кто угодно. Есть конкретные люди, которые берут под свое крыло какой-то конкретный ПВР. И я была и в тех чатах, и вот в ПВР Дубосеково, это под Волоколамском, [ там] уже конкретные люди с конкретными нуждами. Люди, которые все это организовывали, они были антивоенных взглядов, у них были такие же взгляды, как у меня, – что какими бы там не оказались беженцы, пускай они за Путина, пускай они совсем других взглядов и считают, что в Украине нацисты, пострадали-то они все равно из-за России. То есть если бы не Россия, они бы, может, и распускали бы дальше свои заблуждения или стереотипы, но они бы делали это на кухне у себя. Никто бы никогда об этом не узнал и никаких проблем не было. А если бы и были, то иx бы в Украине решили. Поэтому мы, все люди, которые там были, для себя решили, что это не противоречит нашим взглядам, что мы помогаем беженцам, которые на самом деле за Путина, в том числе. Это было довольно хаотично. Люди просто говорят: « Нам нужно вот это, нам нужно вот это». В самом начале еще срабатывало, что я выкладывала в Инстаграм какую-нибудь душещепательную историю. Там было очень большое количество детей и очень много проблем, от стресса у матерей пропадало молоко, всем нужны были смеси. Всем была нужна одежда, потому что там было очень много тех, кто уехал зимой, соответственно у них нет летней одежды. Или наоборот весной-летом, соответственно у них нет зимней одежды. И всякие лекарства, и прочее-прочее. Просто кто-то пишет: “ Надо вот это”. Я сначала в Инстаграме просто выкладывала, кто-то мне скидывал деньги. Я заказывала, например, смесь, и писала в Озоне пункт выдачи, где они были. Я в основном была с [беженцами из] ПВР Дубосеково, но иногда выпадали какие-то другие люди – просто оформляешь доставку на Белгород или еще что-то. Потом уже я раздавала какие-то свои вещи, что-то у меня было. Были какие-то необходимые вещи, а были просто, что мамы писали очень действительно проникновенные сообщения о том, что ребенок скучает по игрушкам. Что и мертвых видел, и воды не было, и еды не было, а ребенок все равно скучает по игрушкам. И скучает он, допустим, по самокату. Я давала свой самокат. Потом уже под конец, когда не осталось никаких ресурсов, просто ищешь на Авито что-нибудь дешевое. Например, нужна зимняя обувь, на Авито на ребенка, в принципе, реально найти зимнюю обувь, ношенную, за 200-300 рублей. Там были разные люди. Например, была многодетная семья, где женщина, у нее муж ушел в ВСУ, она эвакуировалась в Россию, она считала, что он ее обязательно найдет и, не знаю, что там с ней сделает. Что они там все нацисты, и он обязательно найдет, детей отнимет.

Дина, я прошу прощения, не могли бы вы говорить чуть громче, к сожалению, вас довольно плохо слышно.

Хорошо.

Вы остановились на женщине, которая боялась, что ее муж ее найдет и как-то накажет за то, что она…

Да-да-да. Я так поняла, она даже не продумывала до конца, что он может сделать, но она боялась, что муж или его друзья из ВСУ либо детей заберут, либо ее как-то накажут. Она вообще была очень за-путинская. Но ей невозможно было не помочь, потому что она решила выбраться из ПВР и сняла дом, в котором не было ремонта. И там было несколько, по-моему, пять, детей маленьких довольно. И у нее там просто стены без побелки, пол просто каменный.

Она сняла дом где-то под Москвой тоже, то есть уже в России?

Да. То есть за кого бы она там ни была, дети, во-первых, явно не виноваты, а во-вторых, ну, не знаю, а что делать?

У нее было несколько детей с ней?

Да, у нее было несколько детей, я могу даже потом посмотреть в переписках, сколько. Пять, по-моему. И были среди них маленькие. Я когда либо в чате своего дома писала, может ли кто-то что-то отдать, либо когда на Авито что-то забирала, [ я] говорила, зачем забираю, я всех честно предупреждала. Я понимаю, что у всех разные взгляды. Я всех честно предупреждала, что эти вещи могут попасть к тем, кто за Путина, За тех, могут попасть к тем, кто против Путина. кто сам приехал, за тех, кого вынудили переезжать. Меня очень сильно впечатлило, что люди отвечали: « Нам неважно», — потому что это все равно пострадавшие. Я уверена, что реди них встречала людей с разными взглядами. Они все, как один, говорили: «Мне неважно». И бывало, что я, например, забираю какую-нибудь обувь с Авито, и женщине говорю, для чего это, что это беженцам. И она говорит: «Так давайте я вам тогда еще что-нибудь отдам». И она мне за деньги-то отдает какую-то потрепанную, старую обувь, а потом выносит мне целый пакет вещей, игрушек, почти новых, узнав, что я это делаю для беженцев. И не спрашивает, какие у кого взгляды, что кого куда. Была ситуация, что в один момент приехало очень много людей в Белгород. Среди них было много диабетиков, и у них не было лекарств. И я искала по всей Москве вот эти все лекарства, и тоже никто не спрашивал, кто ты, за кого ты. Вот когда я в Инстаграме об этом писала, находились люди, которые говорили: «Им нельзя помогать, они все за Путина». Но там такое количество детей, как минимум, которых нельзя ни в чем обвинить, что… Мне очень понравилось, что это все организовывалось само собой. Люди просто сами решали это сделать. И те, кто прям в ПВР работали, вот эти волонтеры, они писали, что сегодня мы проезжали на машине, когда ехали в ПВР, митинг какой-то местный за Путина, и там была куча людей с флагами с буквами Z, но никто из них не помогает беженцам. А мы помогаем.

Я бы хотела здесь остановиться на двух моментах. Во-первых, вы сказали про эту женщину, у которой муж ушел в ВСУ, а она уехала в Россию. А она объясняла, почему так произошло? То есть почему они разделились, почему она выехала в Росси?

Ну, в общем-то, у нас было такое правило, что мы не должны обсуждать эти вещи. То есть мы должны говорить о тех вещах, которые мы решаем. Потому что если бы мы все начали обсуждать политику, все бы просто обрушилось. Считалось это просто дурным тоном. Я так понимаю, что если ты начнешь это делать, тебя просто попросят выйти из чата.

Ну, просто, может быть, она сама рассказывала или…

Я не знаю, я так понимаю, что она просто всегда была очень за-путинская. У меня такое ощущение, что очень много семей никогда не коммуницировали нормально и не обсуждали какие-то вопросы. И когда произошло полномасштабное вторжение, для многих взгляды их очень близких людей оказались сюрпризом. У меня и в моей семье так было. Мы просто видимо всю жизнь разговаривали о каких-то бытовых вещах и понятия не имели, что такой близкий человек думает на эту тему, и для вас это сюрпризом оказывалось.

А эта женщина, знаете ли вы, откуда она была, из какого региона Украины?

Я могу потом попробовать найти, потому что они все скидывали документы, которые при пересечении границы [выдаются]. Я не помню, как называется, при пересечении границы выдается на белой бумажке какой-то файл.

Да, это интересно было бы. Второй момент хотела уточнить. Вы стали рассказывать – такая вроде как мелочь, но мне показалось интересным, – про Авито. Вы покупали какие-то вещи для беженцев, но несмотря на то, что вы платили деньги, вы считали нужным предупредить, для чего эти вещи. Почему для вас это было важно?

Потому что мне кажется, я просто очень быстро поняла, что если сказать, что ты для беженцев [покупаешь], очень большая вероятность, что тебе дадут что-то еще. Потому что нужно было буквально все. Сейчас можно в эти чаты зайти – они, конечно, сейчас уже не такие отчаянные, как раньше были – но люди [по-прежнему] стабильно просят продукты питания, например. Люди стабильно просят порошки. То есть я одной женщине просто порошок заказывала.

Стиральный?

Да, стиральный порошок просто. Постоянно просят продукты питания, и постоянно там такая ситуация, что все хотят, разумеется, выбраться из ПВР, начать жить отдельно. Но у них нет на это денег, поэтому они постоянно снимают какое-то жилье – либо где-то очень далеко, либо какое-то раздолбанное. Они пытаются выбраться, начать жить самостоятельно, но попадают в условия, когда там нет кровати, нет, я не знаю, холодильника. Там [в чатаx] постоянно просили холодильники. Там есть те, кто с инвалидами, например, не ест твердую пищу, – нужен блендер, допустим. Было очень много таких. Там женщина отправила сына учиться куда-то в Москву,а может, и не в Москву, ну, в общем, в институт в общежитие. И она пишет: « Мне надо в общежитие ему [отправить], чтобы у него была посуда и одеяло». Нету посуды и одеяла. И кто-то даже пытался возникать, что это же типа взрослый мальчик, пусть сам заработает. Но в основном были люди адекватные, которые понимали, что ты не заработаешь за день, а у человека реально нет вилки, ложки и тарелки.

Это он уже поступил после начала войны, получается, и у него этого не было всего?

Ну, по квоте по какой-то, да. То есть такие вещи просили, которые… Я помню, меня две вещи впечатлили. Первая вещь была, что там вообще нет мужчин во всей этой истории. Ни среди тех, кто просит, ни среди тех, кто отдает, помогает. Мужчин просто нет. Я понимаю, что многие мужчины на фронте. Но, например, девочки-подростки пишут, мальчики-подростки не пишут. Или пожилого возраста, кто не может быть на фронте. В общем, там мужчин нет просто совсем, вообще.

Вы имеете в виду, среди беженцев?

Среди всей этой истории. То есть если семья что-то просит, от ее лица будет просить женщина. Если кто-то помогает, помогает тоже женщина. [...] То есть вообще во всей этой истории все эти месяцы было ощущение, что мужчины вымерли просто. Ты не сталкиваешься с мужчинами вообще никак.

У вас был с мужем какой-то разговор об этом?

Ну, он все-таки работает, а я нет. Понятно, у меня просто больше времени. Он меня во всем поддерживает. Нам очень сильно повезло, что у нас не было никаких конфликтов вообще на эту тему, у нас абсолютно одинаковые взгляды, нам очень в этом повезло. Девочки как-то сразу начинают очень сильно и очень много чувствовать, и поэтому им сразу очень хочется помочь. А мальчики относятся к этому как-то спокойнее. То есть если, например, девочка узнает, что кто-то просит смесь для младенца, которому есть нечего, раз смеси нет, женщины гораздо более эмоционально реагируют и стараются как можно скорее помочь. А мальчики спокойнее, холоднее.

То есть вы все-таки это связываете не с тем, что мужчина работает или что-то еще, а именно с эмоциональным каким-то откликом?

Я думаю, что это по-разному в разных семьях. Я думаю, что если бы мой муж не работал, он помогал мне больше. [...] [ Но] инициатором стала я. Я нашла это. Мне кажется, это связано с гендерной социализацией, не с генами мужскими, не то, что там Y-хромосома прокляла всех навсегда, нет. А что типа гендерная социализация [такая], видимо, что женщины реагируют на страдания как на то, чего не должно быть, а мужчины реагируют, что это сопутствующие жертвы. Именно [те] кто помогал, все просили о чем-то мужей: помоги отвезти, например, или помоги перенести. Но инициаторами все равно были женщины. Ты попросишь мужа, если у вас нормальные отношения, он поможет тебе. Но он не будет перым, кто это начал. И это очень сильно ощущалось, потому что была огромная проблема с мужскими вещами. Помогали, в основном, женщины, и они отдают свои вещи. А мужчины не помогают, поэтому для мужчин было невозможно найти ни штаны, ни куртки, ни обувь, ничего. Только если на Авито искать. А вот чтобы человек сам отдавал – отдают только женщины. Была огромная проблема с этим. А второе, что меня поразило, — это то, как очень быстро люди начинают искать вещи как будто бы не первой необходимости. Я не знаю, насколько это правда, я читала сообщения просто в чате, женщина писала: «Мы даже одеяло еще не купили, укрывались, — ну, в эвакуации, — укрывались с дочкой курткой, прожженной еще на кострах Мариуполя. Но уже купили формочку для печенья, чтобы чувствовать себя, как дома». И у меня был пост со скринами на страничке, можно посмотреть там скрины, от которых, конечно, плакать хочется. Как быстро люди начинают искать что-то, что поможем им чувствовать себя людьми. Когда кто-то вдруг предлагал в чате что-то типа сумочки или косметики, или даже лифчиков, хотя обычно ношеное нижнее белье не принято передавать, cразу менялся тон сообщений. Женщины чувствовали себя как будто бы одновременно униженными, им как будто было неловко, и одновременно они очень хотели это все. То есть как быстро человек начинает искать именно вещи не первой необходимости. Особенно это касалось детей. Родители, мамы, были готовы действительно без вещей ходить, без теплой одежды, но дать ребенку какое-то ощущение дома: игрушки какие-то, у кого какие были, формочки для печенья, [ если] было хобби раньше дома печь печенье, все эти самокаты. Самокат я отдала мальчику – они даже не просили самокат. Просто в чате зашел об этом разговор, и мама говорила, как ребенок скучает. Что вот он видел столько всего – я не помню, откуда [он] – но и мертвых людей он видел, и сгоревшие трупы он видел. Но когда он оказался в безопасности, он начал вспоминать самокат, что у него самокат новый был, он не успел на нем покататься, не знаю почему. Они, видимо, весной уехали. Видимо это был самокат на лето. И он не успел на нем покататься. И он, несмотря на все, что он там видел, вспоминает именно этот самокат. Я такая думаю: “Ладно, обойдусь без самоката”. И я им просто написала, и потом мне присылали видео, как он едет на этом самокате. Было очень мало, кстати, мошенников было в чате, как ни удивительно. Мне почему-то казалось, что будет очень много мошенников, но они встречались очень редко.

А эти люди, беженцы, они остались в Москве в основном, или они разъехались, или по-разному?

Я не знаю, как сейчас, потому что я уехала в сентябре. С тех пор я не имела возможности помогать им там, поэтому я перестала в этих чатах сидеть. Я думаю, сейчас все очень сильно поменялось. На тот момент как было: Московская область, у них все было гораздо, конечно, лучше. На них больше обращали внимания, им больше помогали, среди них было больше людей, кто куда-то пытается отселиться. А что происходило там, где Белгород, например, или Курск, я не знаю. Там было гораздо меньше помощи. Все старались, конечно, куда-то отселиться, все искали какую-нибудь работу с проживанием – сиделки или еще что-то. Но это было очень сложно, потому что у кого-то, например, не было документов. У кого-то, например, дети, которых ты не можешь устроить в садик прям сейчас. Если у тебя дети, тебе же надо стоять очередь в детский сад государственный. Ну, в общем, я так поняла, это очень сложно было для всех – попытаться начать жить отдельно.

А сама эта инициатива, сам ПВР, он был государственный или это была какая-то частная инициатива? Как это было устроено?

Не-не-не, это официальный [государствнный] ПВР. Их и сейчас можно найти – это пункт временного размещения, туда их везли, собственно. И, что-то хотела сказать, что – забыла. Мне кажется, был психологический еще фактор, потому что они в этом ПВР жили все вместе и превращались в такую большую семью, где каждый знает, что другой прожил. А когда ты отселяешься, тебе надо начать социализироваться с обычными россиянами, которые от громких звуков не шарахаются и ничего, в общем-то, не знают и не видели. И мне кажется, многим не хотелось разъезжаться из-за этого.

Не хотелось разъезжаться?

Да-да. Мне кажется, для них это было важно, что они все друг друга понимают. А если они выйдут из ПВР, будут жить, как обычные люди, в их окружении не останется человека, кто на самом деле понимает, через что они прошли. Но, кстати, там был момент, когда я все-таки не сдержалась в какой-то момент и что-то написала о своих взглядах, я уже не помню, что. И я столкнулась с агрессией. Я, кстати, написала, что, что-то я написала… Там завязался такой разговор уже не про вещи, не про помощь, а про взгляды. И я написала, что, например, моя семья, например, столкнулась с русификацией, потому что у меня предки из Башкирии, но все с русскими именами и не просто так они с русскими именами. И мне какая-то женщина говорила, что меня надо сослать в Башкирию. Мы всем чатом ей объясняли, что сослать в Башкирию меня нельзя, потому что Башкирия и есть Россия. Она, видимо, не поняла, что Башкирия — это Россия, не знаю. Потом они угрожали с другой женщиной написать на меня донос. Но я так понимаю, не писали, потому что на Госуслугах у меня нет никаких дел, открытых на меня. Но хотели написать на меня донос.

За что?

За антипутинскую позицию, потому что я назвала войну войной, написала, что я против Путина.

Это были именно волонтеры, или это были беженцы?

Не-не-не, беженцы.

И женщина, которая хотела сослать в Башкирию, тоже беженка.

Да-да-да. АП То есть в этом чате состояли и те, и другие, и волонтеры, и беженцы? Да-да, это жуткий хаос, это просто солянка. Потому что там были чаты, где десятки тысяч человек одновременно, это просто хаос. То есть очень сильно не хватало, что… Это были все-таки низовые инициативы, которые никто никак не организовывал. Не было какой-то, знаете, помощи сверху хотя бы в организации всей этой помощи.

То есть государство сделало вот эти ПВРы, и дальше все, что там происходило, происходило с помощью волонтеров, которые сами туда приходили?

Это очень сильно зависело от ПВР. В каких-то ПВР, например, было все, что нужно для жизни, а в каких-то ПВР микроволновки, например, не было. В Москве, конечно, все было гораздо лучше. ПВР, которые близко к границе, там, видимо, все было гораздо хуже. И люди постоянно обсуждали, у кого как: у кого в ПВР вот так, у кого в ПВР по-другому. И было очевидно, что, видимо, как обычно у нас бывает, спихнули то ли на губернаторов, то ли на кого, и каждый регион решает проблему сам, как может. И ПВР очень сильно отличались по тому, что они могли дать. Это было очень хаотично. Например, иногда люди оказывались эвакуированы в разные ПВР, а они, допустим, друзья друг другу или какие-то дальние родственники. И они, например, хотели оказаться в одном ПВР. И не было нормальной отлаженной процедуры перевода. А мне кажется, это было бы важно, потому что они и так одни в чужой стране. И с лекарствами, например, не было какой-то нормальной помощи. Лекарства предоставляются же, только если это… Ну, не знаю, какие больницы какие лекарства предоставляют? Обычные же лекарства никто не предоставляет, мы сами покупаем их в аптеках нурофен, всякие такие вещи. И не было никакой помощи с этим. И если, например, человек прям сильно-сильно болен, он попадает в больницу, и его там лечат, ему дают лекарства. А если ты недостаточно сильно болен? Если тебе надо, допустим, небулайзер (примечание – небулайзер – устройство для проведения ингаляции) для ребенка? Это уже не считается экстренным случаем, и никакой помощи нет. Мы-то с вами – ну, ладно, мы сейчас уже в чужих странах – но когда ты живешь в своей стране, у тебя есть возможность купить эти расходники для уколов или тот же самый Нурофен, или Смекту, или какие-то такие вещи. Или [лекарства, чтобы лечить] какие-то хронические заболевания, но недостаточно серьезные, чтобы в больнице лежать. А у них такой возможности не было. Лекарства же, то ли запрещено их передавать, то ли что. Там есть какая-то загвоздка с законом, что ты не можешь просто так открыто передавать лекарства. То ли ты не можешь их без пачки передавать, то ли что – типа это то ли незаконно, то ли что. Но там были, например, люди, у которых была химиотерапия. Химиотерапия покрывалась, потому что человек лежит в больнице. А когда его выписывают из больницы, и ему надо как-то справляться с последствиями этой химиотерапии, это уже не покрывается государством. А денег у них нет. Было очень большое количество детей, которые начинали болеть от стресса. Там у всех поголовно начиналась астма, у всех начинались аллергии, которых раньше не было. У всех начинались проблемы с животом, которые никак не объяснялись, – видимо, от стресса. Кто-то переставал разговаривать из детей. Детей там действительно очень много, там почему-то очень много многодетных семей. И это никак не покрывается, то есть только очень серьезные случаи покрываются. Также была такая проблема, что все ПВР находятся не в центре города. Они все находятся где-то за городом. Людям, например, надо было ездить в больницы. Там очень много кроме детей еще маломобильных граждан, пожилых, например. Я знаю, что есть какое-то социальное такси или что-то такое, что вроде как в России кому-то его предоставляют, это бесплатное такси. Может быть, это бы сильно не помешало. Допустим, там мать, у нее сын лежачий. И она должна его как-то довезти из области в больницу. Если человек лежачий, то его нельзя просто так посадить, нужна какая-то большая машина или еще что-то. И тоже не было организовано никакой системы помощи. А были ведь люди с ранениями, например. И они должны были каким-то образом выбираться из глуши в больницы. Это всегда была большая проблема, постоянно искали людей с машинами, искали людей, у кого можно будет переночевать в городе. У этого не было совершенно никакой вообще системы. Добирайтесь, как хотите. С документами у них были сложности. Было очень много людей, у кого надо, например, получить пенсию, и для пенсии нужны были документы с места работы. А место работы в Украине осталось. Они туда не могут пойти. Возможно, этого места вообще нет, может, оно уже сгорело. А в России им говорят: «Мы вам не будем выписывать пенсию по вашему стажу, потому что вы стаж не можете подтвердить». А чтобы его подтвердить, надо поехать туда, обратно, в Донецк или в Мариуполь, или еще куда-то. То есть они вот эти ПВР сделали, но они больше не сделали ничего.

Вы говорили о том, что в чате были беженцы в том числе провоенные. А были ли среди волонтеров, среди помогающих люди, позиции которых отличались от ваших?

С волонтерами, именно с помогающими, мы никогда не обсуждали [позицию], кроме момента, когда человек написал про этот митинг, что там митинг был, а мы, значит, помогаем, хотя мы против Путина, а за-путинский митинг, никто оттуда не помогает. И было какое-то определенное количество лайков на этом сообщении. Я не знаю, кто не поставил лайк, они просто не поставили лайк, потому что пропустили сообщение, или у них другая позиция? Я не знаю. Знаете, обычно кто помоложе, тот против Путина, кто постарше, тот за. В основном были люди, 30 лет в среднем, такой возраст. Мне кажется, что очень много было в этом хорошего, все как-то сразу очень быстро поняли, как вести себя тактично. Я когда только туда добавилось, мне казалось, что сейчас будет бесконечное обсуждение политики, кто прав, кто виноват, потому что нет ведь никакого начальства, которое может тебе запретить что-то делать. То есть по идее у тебя полная свобода: пиши, что хочешь, говори, что хочешь. Люди как-то очень быстро собрались и сами начали друг друга останавливать, если начинались какие-то ссоры, хоть на политические, хоть на неполитические темы. И там вообще было очень мало политики, как ни странно. То есть все как-то сами собрались, сами решили, что можно, что нельзя, и сами старались поддерживать нормальную атмосферу, несмотря на то, что чаты действительно были на десятки тысяч человек.

Когда вам написала беженка о том, что напишет на вас донос, какая у вас была реакция, и повлияло ли это как-то на ваше отношение к волонтерству?

У меня к тому времени не осталось уже вещей, которые можно было отдать, и не осталось денег. Поэтому помощь уже в принципе начала потихоньку уходить в прошлое, потому что у меня уже не было ресурсов. Я подумала, что сама виновата. А что, я же и так знала, что там люди разных взглядов, на что я рассчитывала? Ну, типа с самого начала, с первого своего сообщения в этом чате я отдавала себе отчет, что люди там могут быть абсолютно любые. И там очень много людей, который имели, например, возможность уехать куда-то еще, а выбрали Россию. Я должна была это понимать. У меня была такая позиция, что за кого бы они ни были, но пострадали-то они в любом случае от войны. То есть это не то, что они заслужили, потому что что надо сделать, чтобы такое заслужить? То, что у тебя какие-то не те политические взгляды, это не такое сильное преступление, чтобы заслуживать то, через что они проходили. И поэтому у меня изначально была такая позиция, что да хоть они там за, я не знаю, за дьявола самого, что их теперь, оставлять голодными, холодными? Но я знала же, что там разные взгляды. То есть я подумала просто: “Ну и зачем я это написала?” Ну, типа столько месяцев держалась, столько месяцев сама пыталась даже там гасить конфликты, а тут сама сорвалась – ну и зачем? Что, лучше стало? Ничего не стало.

Вас не удивляло, что люди, уехавшие от войны, могут поддерживать Россию? Точнее не Россию, а войну, Путина?

Меня это очень удивляло, да. У меня есть мои родственники в Украине, с которыми я не общаюсь. Общаются мама и бабушка. И они [родственники в Украине] тоже за войну, за Путина (примечание – при согласовании финального интервью Дина прислала такую правку: “Нет, что мы с ними не общаемся, они точно НЕ за войну. Они мечтают, чтобы она как можно скорее закончилась, но победой России”). Я думала – жалко, потому что я бы хотела с ними поговорить, чтобы узнать, как это работает. Потому что мне, например, сложно понять: столько времени уже прошло – это они все еще считают, что их обстреливает Украина и врет, или это они уже признают, что обстреливает Россия, начала все Россия, но считают, что это соразмерно правильный ответ? Мне не хватает в моем окружении человека, который мог бы мне это объяснить. Я с такими людьми не общаюсь особо. И я не знаю, мне бы хотелось с кем-то поговорить, чтобы мне человек объяснил, как это. На данный момент я не понимаю, как это. У меня, опять-таки, есть подруга из Крыма. И у меня была такая позиция, конечно, из-за всяких СМИ: “ Да в Крыму все были против аннексии, да никто не хотел этот референдум”. А потом на первом курсе – в [20]15-м году мы поступили в один институт, в [20]16-м году мы начали общаться, то есть все еще было очень свежо. И она рассказывала, что когда у них был референдум, ей было 14 лет, а брату было, например, 12, или 13, или 11. И он маму с утра будил и говорил: «Мама, пойдем на референдум!». И когда случился референдум или как это назвать, и был первый день в школе после этого, так совпало, что в этот же первый день был какой-то предмет – то ли украинская литература, то ли украинский язык. Пришел учитель, и весь класс встал и сказал: «Мы не будем заниматься на этом уроке, потому что всё, со вчерашнего дня мы уже Россия, нам это уже не надо». Сорвали урок, и ни в чем не повинного учителя как бы выгнали из класса – что мы не будем, зачем нам этот украинский язык. Хотя понятно, программу не могут поменять за один день. И из всего класса было только две девочки, которые начали плакать, которые понимали, что это аннексия, и не хотели, чтобы все происходило так, как происходило. Я как-то пытаюсь увязать это в голове, что, может быть, если ты живешь с такими взглядами очень много лет, то два года войны не достаточно, чтобы тебя разубедить. Но мне правда не хватает, чтобы эти люди объяснили свою позицию.

А почему вы не смогли пообщаться с ними, если вы говорите, что ваши мама и бабушка общаются?

Ну, было бы странно – мы никогда и словом не обменивались, и тут я им напишу типа: “А вы не расскажете свои политические взгляды?” Я действительно никогда с ними не общалась. То есть, ну, не знаю, мне, честно говоря, как-то совестно или неловко. Мне повезло, я не видела ни бомбежек, ничего, я не голодала. И тут я буду делиться своей прекрасной мудростью, сидя под мирным небом, запивая чайком печенье, с людьми, которые с [20]14-го года буквально живут там. Ну ладно, Крым еще ладно, но Донецк – они живут, когда у них воду дают раз в пять дней. Я хочу либо сама наткнуться на это объяснение, либо уже когда-нибудь после конца войны это узнать. Сейчас мне, честно говоря, совершенно некомфортно просто. Объяснять свою позицию будет выглядеть так, как будто я их учу, поучаю, а мне кажется я не в том положении.

А что именно они говорят?

Кто именно?

Ваши родственники, которые живут в Украине.

Что они говорят? Моя бабушка — младший ребенок. Они все родились в Башкортостане. И когда были, скажем, 50-е годы или 60-е, я не помню, Башкортостан был бедный, а Донбасс был очень богатый. И уехали две сестры у нее туда, и у этих двух сестер уже свои семьи. Но изначально как бы они, получается, из России. И изначально они себя ассоциируют, что мы русские. Там получается сейчас несколько – сейчас скажу, я себе записала – 1-2-3-4, пять разных людей. Они себя все время ассоциировали с русскими, говорили на русском. Из этих пяти человек четверо не были в России как минимум после развала Советского Союза. То есть они в общем-то не представляют себе, что такое Россия сейчас, они там не были. Но это им не мешает. И они просто, что, ну, да, мы русские. Мы хотим, чтобы война закончилась, но мы хотим жить в России, потому что это естественно и правильно, потому что, ну, мы ж не украинцы, мы ж никакого отношения к Украине не имеем, мы русские.

Они все живут на Донбассе.

Нет, сейчас я скажу. У бабушкиной сестры дочь, у нее еще две дочери. Одна живет в Донецке, другая живет под Донецком. Потом… Можно я не буду называть, кто они мне?

Да-да, конечно, просто где они живут, и все.

Другое место под Донецком — Моспино. Потом еще одна ветвь семьи — это Киев. Еще одна ветвь, где не кровные родственники, они жили в Луганске, дом разбомбили, они сейчас живут в Днепре. И в семье есть какая-то такая невнятная информация, что муж этой женщины на российской стороне в ополчении сейчас. Но как минимум один человек оттуда… В Киеве живут сейчас довольно старая женщина, ей 78 где-то лет, и сыну у нее 50. И они очень много ездили работали, я не знаю, кем, в Краснодар в 90-е - нулевые годы. И они сейчас хотели выехать в Краснодар, не выезжают просто потому, что этот мужчина, которому 50 лет, он призывного возраста, и они боятся пересекать границу, что его призовут. Или, например, есть другая, просто сумасшедшая какая-то ветка. В общем, жила-была женщина в Донецке, внучка бабушкиной сестры. Она в институте в Донецке познакомилась со студентом по обмену, который был из Йемена, араб. Она уехала в Йемен, там родила двух дочерей. И они там жили, и у дочерей родной язык арабский. Потом одновременно случилось два события. Муж решил взять вторую жену и у них начались проблемы в отношениях, и в Йемене началась гражданская война. Никто почему-то об этом не знает, но вообще-то в Йемене уже года с [ 20]13-го идет ужасная гражданская война. И они решили уехать от войны, и уехали в Донецк в 2013 году.

Ого, со второй женой?

Нет, они уехали от мужа. Он завел вторую жену, и они расстались.

А, все, я поняла.

Да, и она уехала с двумя дочками, причем одна из дочек была в тот момент то ли в выпускном классе, то ли перед выпускным классом, и она не говорила ни по-русски, ни по-украински, только по-арабски. И вот их мама, которая была замужем за арабом, она с моей мамой переписывалась уже в [20]22-м году. Она написала, что «Я люблю Питер». Мама говорит: «Так вы, может, уедете тогда в Питер? Там явно безопаснее, чем в Донецке». И она сказала, что она уехала бы в Питер, если бы согласилась уехать младшая дочь. Старшая дочь уже эмигрировала куда-то, в Катар, по-моему. Она себя идентифицирует как арабку. А младшая дочь, у нее там какая-то любовь в Донецке, она отказывается уезжать из Донецка. А если бы не это, они бы уже уехали в Питер.

Впечатляющая история.

Еще такой момент, что у бабушки была сестра, у нее дочь. То есть, получается, маме она кто, двоюродная сестра, или нет? Если у твоей мамы есть сестра, а у сестры есть дочь – это тебе кто? Двоюродная сестра?

У мамы есть сестра, у сестры есть дочь… Да, двоюродная сестра.

Моей маме 50 лет, а этой двоюродной сестре уже под 80. И она через других родственников передала – я даже могу скинуть вам скрины диалогов, мне мама их скинула. Там одна родственница, там семьи двух сестер. И вот из одной семьи написала маме женщина, что вот про тебя тетя Таня спрашивает. Тетя Таня живет в Киеве. Мама отвечает: «Правда? Я думала, они сейчас ничего общего с Россией иметь не хотят». И ей та родственница отвечает, что нет, они за Россию. И давай я тогда тебе дам тети Тани почту. Несмотря на то, что тете Тане 80 лет, у нее есть электронная почта. И моя мама хочет с ней пообщаться, но боится. И ее муж ей то же самое говорит – что у этой 80-летней женщины нет, например, Телеграма, который зашифрован. А есть российская почта, Mail или Яндекс. И моя мама говорит типа: «Я боюсь. Я могу переписываться с теми, кто в Донецке, потому что за это мне ничего не будет, но я боюсь писать ей на российскую почту и переписываться с ней, потому что она в Киеве». И вот моя мама с ней сейчас не общается. Я ей об этом напомнила – наверное, попрошу, может, ей сделают Телеграм, этой женщине, в Телеграме, может быть, [ получиться] пообщаться. Но мама с ней сама не переписывается из-за того, что боится связей с Киевом. У меня мама тоже антивоенных взглядов, но она просто боится.

У вас мама осталась в Москв?

Она в Питере живет. Мы с мужем вообще из Екатеринбурга. Я поступила в Москву, мама уехала в Питер.

Верно ли я поняла, что вы говорите по-украински, потому что вначале вы предложили мне общаться на украинском?

Я не говорю по-украински, я понимаю украинский. Потому что я заканчивала литературный, мы там учили, например, старославянский. Если ты учишь старославянский, ты потом… Ну типа на слух, наверное, я не все понимаю, но когда читаю, я могу понять.

А были ли вы вообще в Украине до начала войны, или вы только общались с родственниками?

К моему стыду я была в Крыму после аннексии. Это было, когда я еще не очень много думала, видимо. Мне было 19, то есть это был [20]16-й год. И это был первый раз, когда мы с парнем, который сейчас мой муж, поехали куда-то вместе отдыхать. И родители нам это оплатили. Мы, разумеется, вообще ни о чем не думали, мы были вне политики. И первый раз в жизни, как взрослые, мы поехали куда-то вместе на море. Да господи, хоть на Северное море, мы были в любом случае уже счастливы и ни о чем совершенно не думали. И мы съездили, отдохнули в Крыму летом. А зимой были митинги [20]18-го года уже за Навального, получается. И они были на том же перекрестке, где мой институт находится. И я первый раз все это увидела, я просто увидела, как людей волочат лицами об асфальт. И с этого момента я начала что-то как-то где-то понимать. Сейчас, конечно, мне стыдно, что я там была во время аннексии. Но это потому, что было до поворотного момента в жизни. Я понимала, что аннексия, что что-то странное происходит, но я почему-то на тот момент верила, что мы беспомощны, что то, куда ты ездишь или не ездишь, то, что ты решаешь или не решаешь, ни на что не повлияет, потому что мы все равно беспомощны, и надо просто закрыть глазки и делать вид, что этого нет. У меня очень долгое время, с детства, были какие-то вещи, которые мне казались ужасными. То есть, там, я не знаю, насилие, или когда видишь опустившихся пьяных людей. И мне казалось, что это то, с чем ты должен смириться, потому что у тебя нет выбора, это просто существует. И я знала, что то, что происходит в Крыму, это как-то неправильно, но мне казалось, что я должна закрыть на это глаза, потому что это то, с чем ты ничего не можешь поделать. Но у меня были очень светлые представления об Украине [вот почему]. Моя бабушка очень одинокий и необщительный человек. У меня стоит диагноз аутизм, и у меня такое ощущение, что он начался с бабушки, потому что бабушка не общается с людьми. И поэтому сестры, которые уехали в Украину, они для нее были невероятно важными, потому что она больше ни с кем не общалась. У нее не было друзей. И она когда ездила туда к сестрам, – она и маму мою маленькую еще брала, – она рассказывала про Украину как про какую-то невероятную страну, где вообще все невероятно красиво. У меня всегда было такое ощущение, что это какой-то рай на земле. И мама там была маленькая, и видимо ей тоже понравилось, и она тоже запомнила, что там все красивые, что там всегда тепло, что там такая река, и такие каштаны, и пятое-десятое. И у меня всегда было ощущение, что Украина – она какая-то ни на что не похожая. Меня назвали Диной в честь «Динки». Есть книжка Осеевой «Динка». Я знала, что меня назвали в честь этой Динки. Там, например, есть момент, когда они возвращаются на родину к Днепру, Динка смотрит, как мать подходит к реке, зачерпывает воду и говорит: «Ой, Дніпро, Дніпро». И Динка в этот момент поняла, как много она там не знает о матери, и почувствовала что-то такое огромное, светлое, в чем она сама не разбирается, потому что она слишком маленькая. И она для себя открывает Киев, эта маленькая Динка. И у меня всегда было ощущение, что Украина какая-то, вот она не похожа ни на что. Там есть Подол (примечание – Подол – часть исторического центра Киева), и для меня слово “подол” ассоциируется с горой. И поэтому мне казалось, что это какая-то огромная гора, верх которой теряется где-то в солнце, со всех сторон каштаны, все очень красивые и добрые. Мне всегда казалось так.

А как так получилось, что если у вас там есть родственники и бабушка ездила, вы туда не ездили?

Бабушка ездила туда давно. У меня бабушка — младший ребенок и мама — младший ребенок. Соответственно у меня очень большая разница в возрасте с бабушкой. Я [ 19]98-го, она [19]37-го [года рождения]. То есть когда я родилась, ей было, получается, сколько, 60, и она уже не то что никуда не ездила, она последние лет 10 из дома-то особо не выходит. У нас вот такая семья. То есть это какой-то полный разрыв связей, полный разрыв коммуникаций. Бабушка переписывалась письмами. Потом ее сестры, они ее старше, они умерли. И те, кто младше, они уже переписывались не письмами, а через интернет. Бабушка так и не смогла переступить через себя, чтобы начать пользоваться Скайпом, например. Для нее это слишком страшно. И она, получается, потеряла, можно сказать, с ними контакт. И это просто особенность нашей семьи. Когда люди рассказывают, как они встречаются по праздникам с какими-нибудь троюродными сестрами, для меня это волшебство, потому что я своих троюродных сестер по именам даже не знаю. У нас такая семья – это полный разрыв связей, это люди, которые на разговаривают друг с другом ни о чем, кроме бытовых вещей, и постоянно теряются. То есть каждое поколение теряет кого-то еще, кого-то еще. И почему-то никто не говорит о прошлом. Ты пытаешься узнать какие-то семейные истории и ты не можешь. Ты спрашиваешь маму: «Мама, ты пережила развал СССР, что ты думала и чувствовала?», — мама говорит: «Ничего, я не знаю» ( примечание – при согласовании финального интервью Дина попросила исправить “Не знаю” на “Не помню”, подчеркнув, что тут речь именно об исчезновении памяти, нежелании вспоминать. Эта правка вошла в итоговую публикацию в медиа). Ты спрашиваешь у бабушки: « Бабушка, ты родилась в [ 19]37-м, то есть ты все это помнишь – войну, что после войны было. И твои родители должны были, — так как бабушка тоже младший ребенок, — вообще пережить революцию и Гражданскую войну. Ну, что было, что происходило, что вы думали?». Никто ни о чем не хочет разговаривать. Мама ни о чем не знает, а бабушка настолько травмированная, что она не может разговаривать о прошлом. Ее начинает трясти, и она даже не может нормально рассказать у ее мамы и папы сколько братьев и сестер было, как их звали. Ее сразу трясет, Я уже во взрослом возрасте она сразу замыкается, и она не хочет ни о чем разговаривать. узнала, что это не случайно мы, пара поколений, жили в Башкортостане, а это две ветки, дедушкина и бабушкина, далеко-далеко-далеко уходят. Там есть, значит, [есть] башкирская кровь. Когда я сказала об этом бабушке, бабушка очень сильно испугалась, сказала: «Не говори об этом, ты русская, ты русская, не надо об этом говорить, никакой у тебя нет башкирской крови». Потом я начала общаться со стороны отца с родственницей, с сестрой, и она мне сказала, что у меня прапрадед еврей. Это очень далекое родство. И я бабушке тоже об этом сказала, и бабушка тоже запаниковала, говорит: «Не надо говорить о еврейских корнях, ты русская, Я буквально где-то только месяц назад узнала, всё. Не надо ни о чем таком говорить». что, оказывается, бабушкина тетя была арестована по закону «о пяти колосках» и была сослана. Она выжила, вернулась, жила потом, семья у нее была. Но о самом факте [я только узнала], что она была сослана, очень молодая тогда была, за эти пять колосков – ну, знаете, это был закон ( примечание – народное название постановления 1932 года, по которому даже несколько поднятых колосков из колхозного урожая могли счесть кражей государственной собственности и наказать расстрелом).

Да-да-да, я знаю.

Или, например, я уехала в Казахстан и уже успела пожить в Казахстане несколько месяцев, когда узнала, что оказывается, бабушкин брат жил в Казахстане какое-то время и был женат на чистокровной казашке. Я уже несколько месяцев жила в Казахстане на тот момент. То есть никто ни о чем не разговаривает. Мне кажется, моя семья — это как раз [пример,] как влияет то, что происходит в стране, на людей, которые умные и добрые, но слишком слабые (примечание – при согласовании финального интервью Дина прислала такую правку: “Я зря сказала «слабые», они столько всего пережили и выдержали, что совсем нельзя называть их слабыми”). Они в итоге будут утверждать, что они ничего не помнят. И они ничего не видели и ни в чем не участвовали, но у них такая глубина травмы, что они все время живут внутри себя, И она постоянно говорила про то, как она хочет, теряют связи постоянно и все время несчастны. Вот моя бабушка — самый несчастный человек, которого я когда-либо видела. – когда я маленькая была, когда ее сестры были живы, – как она хочет съездить в Украину с ними повидаться. И казалось бы – я родилась, ей было 60. Ну, то есть, допустим, ты в 70 лет хочешь. В общем-то, если в 70 лет можешь сама себя обслуживать, ходить и так далее, можно один раз слетать на самолете. Ну, как бы это возможно. Но она настолько всего боялась, боялась внешнего мира, перемещений, что она не ездила чего-то нового, принятия решений, туда и боялась очень сильно, хотя казалось бы. Если что-то хочешь, если это последние твои родные люди, и друзей у тебя, например, нет – почему ты не можешь съездить сам? Не знаю.

Действительно у вас буквально история России прошлась по вашей семье. Конечно, по всем семьям прошлась, но очень много можно понять на примере вашей семьи.

Я знаю такой момент, что, во-первых, у меня в историю России, мне кажется, очень укладывается, что все кровные родственники мужского пола с проломленными головами. Каждый из них хоть раз в жизни нашел способ каким-нибудь образом получить травму головы. Такое интересное совпадение. А еще моя мама рожала меня дома. Она рожала меня в ванной. И она меня родила, мне было несколько часов, буквально несколько часов, меньше 12. И включили телевизор, и это был тот день, она подошла к телевизору, можно даже это сейчас найти, 10 апреля [ 19]98-го года были протесты в Екатеринбурге. Протесты студентов из-за, по-моему, то ли поднятия цен на общежитие, то ли что, но это были большие довольно-таки протесты (примечание – вероятно, мама Дины немного ошиблась – протесты были 14 апреля). Там мой двоюродный брат участвовал. И показывали по телевизору, как бьют милиционеры людей. Мне было несколько часов. И мама заплакала – ну, она была на эмоциях после родов. И она заплакала, типа: “ Куда же я ребенка родила, чтобы ее потом так же били?” (примечание – при согласовании финального интервью Дина попросила добавить: “Вообще-то она угадала. Через это я тоже прошла, пока не уехала”. Эти слова вошли в публикацию)

Это она сказала тогда?

Да-да-да. И бабушка начала ее успокаивать, что да все нормально будет, но выяснилось, все нормально будет. И действительно, в 2000-е было все нормально, что убежать окончательно не удалось. Мне было несколько часов.

То есть эту историю мама вам все-таки рассказала?

Мама пытается что-то рассказывать, мы с ней работаем над этим. Но мама сама ничего не знает. Она боится бабушку, она боится свою старшую сестру, и она сама боится расспрашивать. Мама у меня — такой хороший адекватный человек, с ней можно работать. Для меня это потрясающий человек, например, потому что когда я только взрослела, у нее, были взгляды, что, допустим, все ЛГБТ — извращенцы. И она в какой-то момент увидела у меня Вконтакте, – тогда еще все Вконтакте сидели, – что я подписана на группу “ Знакомства ЛГБТ” или что-то еще. И она мне позвонила, я была на первом курсе тогда, позвонила и сказала: «Если ты будешь этим заниматься, — но не уточнила, чем этим, видимо знакомствами с лесбиянками, — то я от тебя отрекусь, я от тебя откажусь». Но она настолько, она редкий человек для своего поколения, кто умеет слушать и слышать. И она настолько хорошо это умеет делать, что уже буквально через год на скидывала мне новости, что там месяц прайда в США, и все полицейские в Калифорнии надели разноцветные флажки. И она мне их скидывала и говорила: “Ой, как круто”. То есть она реально умеет слушать и слышать.

То есть вы с ней разговаривали об этом, и она меняла свое мнение?

Да, она смогла поменять свое мнение. Я ее постоянно расспрашиваю о прошлом, и она все время говорит, что для меня все исторические события всегда проходили мимо. То есть, например, был когда дефолт, допустим, « У меня был грудной ребенок. Я думала об этом, а не о дефолте. И из-за тебя, Дина эта война, это первое событие, когда я действительно погружена в контекст и действительно переживаю это как часть своей истории». Она все время об этом говорит, что из-за меня ей приходится погружаться во всякие там… Ну, я постоянно нахожу такие вещи – я то беженцам помогаю, то работаю няней у тяжело больных детей, то еще что-нибудь такое необычное.

Я как раз хотела спросить, как сформировались ее антивоенные взгляды? Потому что казалось бы, то, что вы рассказываете о своей семье, казалось бы, не было бы ничего удивительного, если бы ваша мама поддерживала войну.

Мне кажется, у меня в семье вообще-то нет провоенных взглядов. У меня у двоюродного брата жена жила в Луганске, Вот он один, он, его жена, его сын, сестра у нее сейчас живет в Луганске. они провоенные, а все остальные – нет. То есть это та ситуация, когда люди отступают в сторон и не сопротивляются, и не борются, но при этом все понимают.

И бабушка?

Бабушке сейчас уже, она [19]37-го года, то есть почти 90, она уже сейчас не рассуждает, не анализирует. Но она, наприрмер, что я уехала и так далее. прекрасно знает о моих взглядах, и знает, И она относится к тому, что “ я не знаю всей правды, но вс это ужасно”. Ни у кого в моей семье нет таких взглядов, что кого-то надо убить, или кого-то точно надо наказать, или кого-то точно надо оккупировать или, там, чего-то лишить. Нет агрессии. Это та ситуация, когда люди родились слишком интеллигентными какими-то, и они чего-то хорошего хотят, но время по ним проходится слишком сильно, слишком больно, и они как бы отключаются немного, они отходят в сторону. Они по-прежнему все понимают, и они адекватные, но они пытаются спрятаться как-то, они пытаются загородить себя от этого. И мама в принципе, мы очень много с ней над этим работаем, потому что она по-прежнему очень любит закрываться от любых проблем. Например, меня в детств, почти не водили в больницы, если мне было плохо. Потому что для мамы это было очень страшно – столкнуться с тем, что проблема Но мы с ней над этим работаем, действительно есть какая-то. И она все время от этого закрывалась. То есть это не только политики касается. и она правда очень меняется. Это ее какая-то, врожденная особенность, видимо, что она умеет слышать, она умеет слушать. Например, меня в детстве могли побить, а сейчас моя мама считает, что это недопустимо. Обычно люди не меняют такие взгляды, если им больше 40-50 лет. А она меняет. То есть она у меня, господи, она феминитивами у меня пользуется.

Да, это, конечно, большой успех вашей деятельности, вашего просвещения.

что у меня бабушка — воспитатель детского сада, У меня так просто сложилось, мама — учитель начальных классов, дядя — моряк, а тетя работала большую часть жизни в милиции. То есть это все еще такие сферы – ну, когда дети мечтают, как мне кажется, кем они хотят стать, они обычно выбирают такие вещи. И тетя, например, у меня работала в Екатеринбурге, в Свердловске – Екатеринбург раньше начинался Свердловском – работала с несовершеннолетними в 90-е [ годы]. Несовершеннолетние преступники в 90-е – наверное, вы представляете. Очень большая тьма и очень большая грязь.

Да, вполне.

И еды действительно было очень мало. Бабушка, например, приносила из детского сада, где она работала, маме котлету на ужин, потому что не было еды. А тетя умудрялась, при том что тетя у меня очень жесткий человек, она умудрялась где-то найти еду и вот этих вот несовершеннолетних покормить. Потому что уж в тюрьме тем более никого не кормили, если на воле еды нет, в тюрьме все тем более голодные сидят. Ну, в СИЗО, там, не в тюрьмах, а в СИЗО. И она приносила этим детям, это были дети, которые разбои учиняли и убивали кого-то, но она приносила им еду все равно. Мне кажется, это как-то близко с тем, как я помогала беженцам, потому что есть вещи, которые невозможно заслужить.

А сейчас вы общаетесь? Какие у нее взгляды?

У нее антивоенные взгляды. Нет, мы сейчас не общаемся по личным причинам, потому что мы единственные обе в семье, кто не отступает и не молчит, а говорит, когда ему что-то не нравится. Видимо не планировалось, что кроме нее появится еще один такой человек в семье, она не смогла с этим смириться. И она Мы просто очень много ругались. ушла, кстати, из полиции, [когда] ей оставалось полгода до полковника. Если бы она стала полковником, у нее была пенсия больше, все больше. У нее было какое-то дело уже не с несовершеннолетними, то ли про хищение, то ли что, и вот так вышло, что она попала на какого-то авторитета, против которого нельзя было делать дело. А она по чести и по совести пыталась его [дело] все-таки протолкнуть и этого человека осудить. И ей просто начали возвращать это дело – это ж все было не на компьютерах, это все писали на печатной машинке. Ей начали возвращать бесконечно эти тома с делами обратно: «У вас там запятая не там, у вас точка не там». И она понимала, и ей сказали прямым текстом, что этот человек просто какой-то вот авторитет или какой-то свой, и “ты его не сможешь арестовать или посадить”. И она ушла из полиции за полгода до того, как стала полковником.

Это же буквально зеркальное отражение вашей истории про запятые в делах после митинга. А как так получилось,

Да, вот.

что вы сформировались таким активным человеком в вашей семье?

Я не знаю. Ну, я всегда была странненькой. У меня, например, не было друзей до 15 лет. Вообще у меня аутизм, и до 15 лет я не знала, как его прятать. Я разговаривала не так, как я сейчас разговариваю. Я разговаривала монотонно, я вела себя очень странно. И поэтому видимо я не совпадала ни с какой общностью, у я не могла никуда встроиться, меня не было друзей, у меня не было коллектива своего. Я никуда не подходила, я всегда была самой странной. И самой некрасивой, и самой маленькой по росту, и какой-то вот такой, которая никуда не подходит. И поэтому все, что мне оставалось, — это наблюдать за тем, что происходит. Наблюдать со стороны и в итоге что-то там замечать, что-то видеть. Потом когда появился интернет, я начала как-то пытаться разобраться в том, что вообще происходит в мире. Первые месяца вообще, когда у меня был интернет в жизни, я специально пыталась – я не знаю, зачем я это делала – найти все самое болезненное и это пропустить через себя. Мне лет 12 было, когда появился интернет, я просто вводила “Русфонд”. “ Русфонд” — это помощь больным детям. И читала истории этих детей. Потом я переходила на какой-нибудь другой сайт. И читала истории про войну, например. Ну, какая-нибудь там в африканской стране. Специально. Я не знаю, мне почему-то казалось, что я обязана это сделать. И если я узнаю все про человеческую боль, то я стану как-то лучше, мудрее, сильнее, не знаю. Мне кажется, просто это какие-то не туда повернутые мозги. Нечем еще было заняться. То есть если ты не общаешься ни с кем, если ты ни с кем не играешь, не бесишься на перемене, все, что тебе остается, — это смотреть, кто, как, куда, почему. И мне кажется, мама очень сильно повлияла на меня. Я помню, я один раз из начальной школы пришла, там мальчик меня какой-то дразнил и обижал. Я маме сказала. Мама меня поддержала, что да, он неправ, держись, ты молодец. Но я в какой-то момент сказала: « Я его ненавижу». Он самый ужасный человек, и от бабушки научилась, сказала: « Будь он проклят, я его ненавижу». И мама мне сказала, – я запомнила это на всю жизнь, а мама сейчас этого уже не помнит, – мама мне объяснила, она тогда детским языком это объясняла: “Вот есть то, с чем ты родилась. Темперамент, он заложен изначально. Есть обстоятельства, с которыми ты сталкивалась, есть общество вокруг тебя. И это все тебя формирует, и ничего из этого ты сама не выбираешь. Ты понимаешь, что если бы родилась в семье этого мальчика с мозгами этого мальчика и прожила жизнь этого мальчика, ты была бы такая же? За что его ненавидеть?” Я такая – мне было лет 10 – я такая думаю: “Господи, что она сказала, я ничего не поняла”. Но потом я все-таки поняла, и мне кажется, это стало какой-то основой позиции, что по сути ты же ничего не выбираешь. То есть по сути, если бы я родилась в провоенной семье в Донецке, мы бы сейчас с вами не разговаривали, я бы сейчас была за Путина. Это не зависит от тебя. Вот эта вся история про личный выбор – ты делаешь личный выбор, тоже исходя из твоего багажа, который у тебя есть. Поэтому личный выбор — тоже не личный выбор. Ну, и мне кажется, как будто бы я была ее взрослой подругой. просто мама тоже была очень одинока, и она общалась со мной, С самого детства она общалась со мной так, как будто бы я взрослая. И я поэтому знала про все проблемы, и про все беды, и про все. И мне приходилось куда-то это девать, как-то с этим жить.

Вы сказали, говоря про историю своей семьи, о том, что все мужчины ваши, получали какую-то все ваши кровные родственники мужчины, травму головы. Мне это показалось интересным, можете ли вы более подробно про это рассказать?

Как получил травму дедушка, я не помню, дедушки уже нет в живых. Первый муж тети пил и получил в пьяной драке. – это странное совпадение, Второй муж тети работал вместе с ней в полиции и после полиции, не спрашивайте подробностей, я не знаю, – почему-то после полиции у них появился бизнес. Мне кажется, это подозрительно, это было в 90-е. И почему когда у них появился бизнес, кто-то проломил голову мужу тети. Мне кажется, это все как-то связано, но никто никогда не рассказывает, как. Я подозреваю, здесь что-то есть. Дядя был, он писал стихи, он был моряком очень долго, ходил в кругосветки, у нас дома хранятся его телеграммы из какой-нибудь Африки. И потом он дослужился до второго по главности человека в петербургском порту. Он весь такой был романтик, все это очень любил. Потом он напился, случилась пьяная какая-то, ну, никто не знает, не потасовка, что случилось. Он выпал с пятого этажа. И он не умер, он выжил, но он очень сильно изменился. Ну, то есть у него практически нет памяти, он очень плохо говорит, он очень плохо видит. Он сейчас живет с тетей. Это такая прям загубленная жизнь, потому что он был таким романтикам, и очень много гулял, и нравился женщинам, и он изменял своей жене. И в итоге получилось, что когда с ним все это случилось, жена и сын не стали его выхаживать и с ним дальше жить, потому что он им был как чужой человек из-за того, что он все время был то в море, то с любовницей, то стихи какие-то писал. И все, он последние лет, больше 10 лет живет с тетей. В общем-то, он, в основном, лежит слушает радио. Потом двоюродный племянник мой – он просто с лазелки упал.

И тоже пострадал как-то серьезно, да?

что может оказаться годен [для военной службы]. Нет, не очень. Он лежал в реанимации, но все обошлось. То есть он сейчас даже боится, Я не поняла, то ли он еще не проходил комиссию, то ли что – по идее должен быть не годен. Но он смог закончить нормально школу, все такое. То есть на него это не повлияло. Но он лежал в реанимации, то есть могло быть по-разному.

Да, символично, интересно, конечно.

Ну, кстати, насчет антивоенных родителей, у меня у мужа тоже такая история, что его мама была обычным таким человеком, которая говорила, что там наверху знают лучше. Или там Путин, каким бы он ни был, но он наш президент, он нас от Запада защищает. И вот вся вот такая история. Она работала рядом… Знаете, в Екатеринбурге были протесты за сквер?

Да-да-да, очень известное.

И эти протесты находились рядом с ее местом работы. У нее такая же история, как у меня, в общем-то. Она о них узнала, так как они были недалеко, она решила просто сходить посмотреть, что там. И точно так же, как я, что там происходит. увидела, И там приехал автобус, из которого вышли люди в штатском, то есть без формы, и начали паковать тех, кто был на митинге. Не полицейские, непонятно, кто, – какие-то братки, все накаченные. Она это увидела, и это перевернуло для нее мир. И она стала антивоенной, антипутинской, как и я, в общем-то.

Правильно я понимаю, что ваш активизм как раз начался с вот этих вот протестов за Навального, которые были рядом с вашим вузом?

Но еще до этого было, например, Смотря что считать активизмом. Если политический активизм, то да. – сейчас ее, по-моему, уже нет, « Такие же дети» она называлась. была организация в Москве, называлась. Она помогала детям и беженцев, и мигрантов, но это еще были не украинские беженцы тогда. Когда приезжают из других стран и не знают, например, язык. Было помещение в библиотеке Некрасовской, и просто люди, кто мог, просто волонтеры, они приезжали туда делать домашние задания с этими детьми, учить с ними язык. Официально это было для детей, но там были и мамы, которые могли сидеть рядом и тоже пытаться учить. Я думаю, это после второго курса началось, потому что до этого я была очень сильно загружена в школе, а на первом курсе у меня появилось время. Причем самое интересное, что это мне все удавалось, волонтерство и так далее, а оплачиваемая работа мне так и не удалась.

То есть вы не могли найти работу в Москве, но занимались волонтерством активно?

Нет, я могла найти работу, просто к моменту, когда я закончила институт, у меня полетело здоровье после ковида, и после ковида я до сих пор не восстановилась.

Но при этом у вас хватало сил на волонтерство?

Ну потому что это же не 40 часов в неделю. То есть это не то, что ты делаешь обязательно, во что бы то ни стало, к конкретному времени делать.

Не могу не спросить – так как вы из Башкортостана, следите ли вы за протестами, которые там в последние дни происходят?

Нет, я не из Башкортостана. Я родилась в Екатеринбурге, у меня мама и бабушка…

Оттуда ваши корни, ваши родственники из Башкортостана, но вы там не были, вы туда не ездили?

Нет, я была там, когда была маленькая. Да, я слежу за протестами – не потому, что они в Башкортостане. Если б они где угодно были, такого масштаба в такое время, я бы в любом случае за ними следила. Я сейчас в Казахстане, и мне нравится, что я встречаю почему-то большое количество комментариев под новостями об этих протестах от казахов. То есть там же все завязалось на этой фразе «кара халык», то есть черный народ. Языки родственные, и очень много казахов, которые приходят и говорят: «Ну, правда, типа что за бред они там полиции сказали, у нас тоже есть…», — то ли тоже «кара халык», то ли похожее выражение. Оно действительно означает, ну, типа не расистское ничего.

Простые люди.

Да, и у меня соединилось это все, что я сейчас в Казахстане, я вижу эти комментарии казахов, комментарии башкиров, как они общаются. Это странное ощущение, я не знаю, с чем его сравнить. Ну, это такое чувство гордости, хотя на самом деле ты не совсем имеешь на него право, потому что это не твоя заслуга. Но приятно осознавать, что Екатеринбург, он такой город бесов, он такой типа самый протестный, ну, не самый протестный, но один из самых протестных. А теперь еще и Башкортостан. И вот твои корни как раз совпали. И ты как будто чувствуешь себя гордой за это. Хотя, конечно, это не твоя заслуга, но тебе приятно. Потому что, мне кажется, все равно на тебя влияет, что теперь столько людей во вселенной думают, что если ты из России, то ты ужасная. А тут вот вроде у тебя есть какое-то оправдание, и ты как-то малодушно его холишь и лелеешь у себя где-то на донышке сердца, что если что, я вот из нормальных. Это, конечно, нечестно по отношению ко всем остальным, но [так], видимо, как-то легче жить.

Как сейчас складывается ваша жизнь в эмиграции?

Она стоит на паузе, я бы сказала. Мы купили квартиру, семья мужа.

В Казахстане?

Нет, в Москве, в Люберцах, и она достроилась. Мы купили ее за полтора года до того, как она достроилась. И мечтали о ней, что это будет наша квартира. Еще тогда была Икея, мы ходили в Икею, выбирали заранее мебель, фотографировали эти артикулы, все фотографировали. А сдалась она в апреле [20]22-го года. То есть сдалась она уже после того, как случилась война полномасштабная, и нашего того, что мы планировали, нашего дома не случилось. Мы думали, что мы все-таки сможем поправить мое здоровье и в ближайшее время уже заведем ребенка. А сейчас мое здоровье стало еще хуже. У меня еще больше диагнозов, и мы еще дальше от этого. А, например, моя мама и мама мужа уже говорят: «Не рассчитывайте вы на эту квартиру в Люберцах, в России лучше не станет, ее надо будет продавать, чтобы купить, например, в Черногории или в Болгарии квартиру». Ну, в Черногории в основном. Получается, все, что ты хотел, все к чему ты шел, оно теперь то ли повисло в воздухе, то ли просто навсегда отменилось. И да, есть ощущение, что жизнь стоит на паузе. Просто мы еще в Астане, а кто тоже из наших знакомых приехал в Казахстан, они приехали в Алматы. То есть в Астане у нас никого нету. И мы второй Новый год празднуем вдвоем. Мы не из тех людей, кто легко заводят знакомства. Например, мама мужа, они в Черногории с ее мужем. Они уже завели себе круг общения – там и россияне, и украинцы, и беларусы, и они там уже общаются, куда-то вместе ходят. У них уже дни рожденья похожи на дни рожденья, когда много людей. Новый год похож на Новый год. А у нас все просто встало на паузу. Общаешься только по переписке, и тебя никуда не тянет ничего делать, и ты просто ждешь. А чего ты ждешь, непонятно. Потому что когда мы только-только переехали, ну, уехали, было ощущение, что это скоро кончится.

Даже несмотря на то, что вы переехали, в общем-то, уже довольно поздно?

Ну, скоро – что через год кончится, вот так как-то казалось. У меня муж очень оптимистичный. Я, мне кажется, если б одна была, я бы сразу сказала, что война надолго, но он постоянно меня успокаивал: «Новый год опять встретим дома». Мы уехали в сентябре. Мы даже квартиру в Люберцах не сдавали долго, потому что думали, как же мы будем ее сдавать, несмотря на то, что денег не было, если мы вот-вот вернемся. Ну, он так думал. Я решила ему поверить, потому что у него всегда жизнь складывалась более благополучно и счастливо. Я подумала, может быть это как-то так работает, может, надо просто верить в хорошее, и оно случится. Но выяснилось, что нет. Cйчас уже муж, мама мужа говорят: «Давайте дождемся выборов, и после выборов решим, продавать квартиру или нет». Я понимаю, что они имеют в виду. Они имеют в виду, что если все останется так, как есть, то продавать квартиру. Но честно говоря, у меня даже нет такого вопроса, у меня нет ощущения, что после выборов что-то может измениться. Я на них смотрю, и они об этом говорят, как о чем-то, что 50 на 50. То есть, может быть, продадим квартиру, а может быть, и вернемся, все станет хорошо. И я даже не понимаю, как можно это чувствовать, потому что для меня все довольно безнадежно выглядит, и я не думаю, что в ближайшие пять лет все поменяется так, чтобы мы могли вернуться.

В связи с этим как человек, который тоже далеко не сразу уехал, хотела бы спросить вас, почему вы все-такие еще полгода оставались в России после начала войны.

Из-за денег. У нас действительно не было денег на то, чтобы выплатить два штрафа, оплатить дорогу и оплатить место, где жить первое время. Когда война только началась, мы думали, что надо быстро-быстро все решать, и если станет совсем плохо, то я не знаю, возьмем кредит, который не будем потом отдавать, или еще что-то. И мы поэтому даже поженились, хотя мы планировали пожениться позже, когда у нас будут на это деньги, чтобы снять дом для этого с бассейном и так далее, купить платье. В итоге мы поженились в первую же доступную дату. Дата была 9 апреля, у меня день рождения 10 апреля. В итоге у меня теперь всегда два праздника будут одним праздником, и это обидно, я бы так не хотела. Мы поженились, я такая – вроде как нам все равно неоткуда взять денег, и вроде жить так можно. То есть если бы у нас были деньги, мы бы скорее всего уехали. Первый раз мы с мужем об этом же заговорили 24-го же вечером. Но единственная опция была — это действительно брать кредит просто и, ну, я не знаю. А потом ты его отдашь или не отдашь, непонятно.

То есть вы так оперативно поженились для того, чтобы документы были?

Да-да-да, а это и сработало, потому что муж сейчас работает в российской компании, которая открыла филиал в Казахстане. Мы сейчас по его РВП здесь живем. Ну, РВП — это ВНЖ. Просто в день мобилизации его мама запаниковала, и они [родители мужа] сказали: «Мы уезжаем, и давайте, если вы хотите, вы с нами уедете». И они просто дали нам денег на то, чтобы, во-первых, заплатить штрафы, во-вторых, на билеты. Билетов уже вообще не было. Билеты [купили] из Москвы в Екатеринбург, они были в Екатеринбурге на тот момент, и довезли нас на машине до Казахстана. Ну, и сами они сначала тоже жили в Казахстане, потом уехали в Черногорию. И они сняли – она, в основном, – сняла жилье на первое время. Потому что ты когда платишь за жилье, тебе ж надо заплатить вперед то на два месяца, то на три месяца. Если бы она не дала нам в тот момент денег, мы бы до сих пор были бы в России. Муж обеспечивает нас обоих, у меня куча денег уходит на врачей.

Вы сказали про штраф – правильно я понимаю, что это был еще тот весенний, зимний даже штраф, который вы заплатили, только уезжая уже?

Да-да-да. Получили в начале марта, заплатили в конце сентября.

Просто потому что раньше вы не могли этого сделать?

Я не знаю, мне кажется, может быть, и могли, но все время оказывались в какой-то момент выбора. Ты либо покупаешь летнюю одежду, либо платишь штраф. Ты либо платишь за врача, либо платишь штраф. И нас этот штраф так бесил, что мы не могли найти в себе моральных сил в какой-то момент предпочесть заплатить за него, а не за что-то еще.

Поняла вас. Вы сказали, что в ваших плана было завести ребенка, и я сразу вспомнила историю про вашу маму, когда вы родились, и мама плакала. Не было ли у вас таких же мыслей – куда заводить ребенка, если, в общем, мир катится в тартарары?

Ну, вообще у нас все очень традиционно для меня. Мы так же об этом подумали и решили, что для начала мы сходим в школу приемных родителей, узнаем про приемное родительство и, возможно, предпочтем его. У нас была эта вся история – мне кажется, я всю жизнь так буду жить. Я тоже подумала про то, что, ну, как же, как же. У меня близкая подруга из многодетной семьи, где было много приемных детей. Я видела, какая меняет иx семья, но при этом я видела, насколько это сложно. И поэтому мы хотели, мы даже нашли уже, куда мы пойдем, одна из лучших школ приемных родителей в Москве. И мы хотели даже туда уже записаться, чтобы поотходить туда. Я не знаю, знаете вы об этом или нет – школа приемных родителей, если она хорошая, она действительно может тебе дать ответ на то, способен ли ты быть приемным родителем или нет. Многие люди, пройдя ШП, отказываются, например. И вот мы планировали походить в нее и узнать, готовы мы быть приемными родителями или нет.

Но вы не успели.

Мы не успели, но тут же еще параллельно моя история со здоровьем. Например, у меня сейчас бывают дни, когда я сплю 28 часов подряд, и меня невозможно разбудить. Ну, какой здесь ребенок? Никакой.

Вы еще что-то хотели добавить как раз про это ваше размышление… Я вас перебила.

Не помню.

Хорошо, тогда я, наверное, задам вам еще пару вопросов, и на сегодня мы можем завершить интервью. Скажите, пожалуйста, общаетесь ли вы с украинцами, которым вы помогли, продолжаете ли вы общаться?

Нет-нет, это были все разовые моменты. То есть ты им что-то отправляешь, присылаешь им трек-код (примечание – “трек-код” – невнятно, но скорее всего речь идет о кодах, которые необходимы, чтобы забрать доставки товаров в пунктах выдачи), они пишут «Спасибо-спасибо», и вы больше не общаетесь.

То есть сейчас у вас нет никаких контактов?

Нет. У меня нет как бы прям блога, у меня только 270, по-моему, подписчиков, но у меня видимо есть из-за хэштегов уже после начала… До начала полномасштабной войны одна девочка из Одессы подписалась, после начала еще, по-моему, два человека. И как минимум вот с этой девочкой из Одессы мы просто общаемся в инстаграме – иногда на темы, связанные с войной, иногда на какие-то рандомные темы. То есть в принципе у меня были, да, диалоги с этими людьми. C кем-то не случалось диалога. Кто-то натыкался по хэштегам на мою запись какую-нибудь, писал мне там какое-нибудь проклятие, и мы не общались после этого. А с кем-то получалось обменяться. Одна женщина, она из маленького города украинского, я не помню его названия, от нее я первый раз его услышала, она даже написала мне в какой-то момент: “Благодаря вам, я поняла, что все-таки существуют, хоть и единицы, но существуют нормальные россияне”. Я такая – ладно, слава богу, хотя бы на единицах мы уже остановились. Хотя бы этого добились. Или, например, я общаюсь с девушкой периодически, она психиатр. Она украинка, она сейчас очень много лечит пришедших с фронта украинцев. Но видимо из-за того, что она психиатр и у нее такое образование, она изначально понимала изначально, что пропаганда может промыть мозги, что режим может запугать. То есть у нее изначально не было каких-то таких завышенных требований.

К россиянам?

Да, к россиянам, или, например, так же вот иногда говорят про Донбасс – “Что вы сдались?” У нее изначально не было таких требований. [...] Я еще написала той девочке, которая из Крыма, она мне не ответила (примечание – речь о подписчице Дины, которая может быть потенциальной героиней интервью; в итоге интервью записать не удалось). Точнее она ответила – она спросила, это обязательно должен быть формат разговора по телефону, или это может быть переписка? Вот что она спросила.

Обычно мы все-таки созваниваемся по телефону или в зуме, или в скайпе, в любом мессенджере – как удобно.

Окей. Мне кажется, у нее правда интересно. У нее сейчас мама вообще в Израиле, например. У нее у мамы воздушная тревога, у бабушки воздушная тревога, она им звонит. Бабушка в Израиле вывешивает российский флаг на балкон.

Да, это правда было бы интересно. Дин, я правильно понимаю, что эта история с доносом, да, то есть вы думаете, что на вас написали донос, но вы не уверены в этом?

Я думаю, они не дописали его. Я думаю, если бы они все-таки дописали, никому бы не стоило ничего завести дело, я бы увидела это в Госуслугах. В Госуслугах всегда приходит уведомление, какое-то, если на тебя дело заводят. Я думаю, они просто поленились.

Но грозились?

Да, там уже одна сказала и вторая сказала: «Я готова вам помочь, давайте». Ну, я сама затупила – у меня в Телеграме моя фотография, моя фамилия, мое имя. На что я рассчитывала? [...]

А кем вы работали?

С детьми. Няней я была, и терапевткой я была, и ассистенткой.

А терапевткой, вы имеете в виду, у вас психологическое образование?

Не-не-не, АВА-терапия — это ты можешь пройти курсы просто.

Что это такое?

Это для детей с аутизмом, АВА. Иногда ава-терапия говорят. Это было давно, поэтому, мне кажется, либо [в публикации] ничего [не надо] не указывать, либо копирайтер тогда – я иногда подрабатываю. Поняла вас.