Днем — учительница, ночью — активистка

Меня зовут Нина Нестерова, я родилась в Смоленске и большую часть жизни прожила в Москве. По профессии я ботаник, я училась на биологическом факультете МГУ. А сейчас, до последнего момента я работала учителем биологии.

В какой-то московской школе, верно?

Нет, это была негосударственная школа, некоммерческая. Там дети учатся бесплатно, а финансирование за счет грантов и донатов, и спонсоров.

Ого, а что это за школа?

Это школа для детей с опытом сиротства и тех, кто из семьи со сложной ситуацией: многодетные, или неполные, или очень маленький достаток. И они у нас учатся. Часто это дети, от которых отказались общеобразовательные школы. И их засунули в коррекционные школы для детей с диагнозом – всякие умственные ограничения и отклонения. А у нас они учились, как в обычной школе, и потом сдавали экзамены и получали аттестаты за 9 или за 11 классов, как хотели. [...]

Где вы находитесь сейчас? Верно ли я понимаю, что вы находитесь не в России?

Да. [...]

Из-за чего вы вынуждены были уехать?

Было подозрение, что на меня заведут уголовное дело. Я уехала из России, и действительно завели уголовное дело. Я не хотела садиться в тюрьму.

Давайте попробуем рассказать эту историю подробнее. Что произошло, почему на вас завели уголовное дело, почему вы оказались в такой ситуации, вынуждены были покинуть дом?

Если начать с конца, я не знаю, за что заведено уголовное дело: я не была у следователя. Когда началась война, я очень сильно… Мне это очень сильно не нравилось, и мне было очень плохо. Я выходила на акции протеста, на два одиночных пикета, 1 марта и 2 апреля. Я просто стояла в Москве с плакатом, с антивоенными надписями, и на меня завели два административных дела за участие в несогласованной массовой акции и за дискредитацию армии. Потом я испугалась, потому что я знаю, что следующее дело было бы уголовным, повторная дискредитация. Я перестала ходить на акции протеста и сконцентрировалась на публикации антивоенных постов в своих соцсетях. А кроме того, меня охватило такое возмущение и такая злость, что от моего имени, как от гражданки России, не только совершают убийства людей в другой стране, но еще и мне заткнули рот, и я даже ничего не могу сказать против. Поэтому я баллончиком с красками рисовала эти надписи на стенах домов и на асфальте ночью, переодевшись. Ну, плюс еще я расклеивала антивоенные наклейки, купив принтер, чтобы ко мне не было никаких ниточек. Я сама распечатывала, сама расклеивала. А еще я начала носить желто-синюю одежду. Я прошлась по всем секонд-хендам Москвы в поисках того, что мне нужно. И в этой желто-синей одежде я везде ходила. Я еще носила зеленую ленточку на рюкзаке как символ свободы. Меня за нее даже два раза обняли, пока я ходила по городу летом. А в октябре я осмелела и стала носить на рюкзаке желтую и синюю ленточки. В общем, так я и развлекалась. Еще я сходила на акцию 21 сентября против мобилизации, которую объявили в этот же день. И хотя я очень боялась, но это мне показалось таким зашкваром, что я просто не смогла сидеть дома. Мне нужно было обязательно пойти и там, слава богу, меня не схватили. В общем, я так и ходила в желто-синей одежде по городу, фланировала, с этим ленточками, по ночам безобразничала. А 4 февраля я шла в кино, и меня остановил полицейский патруль. Это было в самом центре города, рядом с кинотеатром «Художественный». Мои друзья, до которых я не дошла двухсот метров, увидели, что меня остановили полицейские, подошли, стали беседовать (речь о полицейских – прим. ред.). Меня спрашивали, что это за ленточки и так далее. А потом нас отвезли в отделение полиции, и целый день с нами ничего не происходило. Там было еще, как это называется, призор, надзор, – ну, короче, вот этот предбанник, где сидят все задержанные. И вместе с ними мы сидели весь день, и с нами ничего не делали, только мы один раз написали объяснительную в свободной форме… А, кроме того, еще допрашивали ФСБшники незаконно. А потом вечером отпустили моих друзей, а мне сказали: «Она останется». И уже в 9 вечера меня приглашают в комнатку: «Нестерова, подпишите протокол». Я подхожу и читаю, что я оказывала сопротивление полиции, я отказывалась показывать документы, я отказывалась садиться в машину, и поэтому мне статья, блин, 19.3 или 19.4, не помню, « Неповиновение законным распоряжениям представителей органов власти». И я просто остолбенела. Ну, кроме того, что ко мне не пускали адвоката и у меня хотели забрать телефон, со мной обращались вежливо, вот совершенно ничего. А потом вечером – хлобысь, и я, оказывается, сопротивлялась. Меня поместили в камеру на двое суток, а потом повезли сразу в суд. На суд пришли мои друзья, ну, и полицейские, конечно же. Судья начала расспрашивать и тех, и других. Так совпало, что это была моя судья, которая судила меня за самый первый мой пикет. И тут она опять! Помню ее грубость – она вообще ничего не слушала. Это был первый суд в моей жизни, я просто остолбенела, как он проходил. Хотя всего лишь административное дело. И я вижу ее и понимаю, что все, я сяду. Еще в камере я поняла, что я не выйду отсюда. Я читала, что так же поступали с другими активистами: сначала задерживали за неповиновение на ровном месте, – вот так Яшина задержали, я помню, – затем суд давал 15 суток ареста, и пока человек сидел эти 15 суток, на него заводили уголовное дело. Я была полностью уверена, что так и произойдет, и пыталась привыкнуть к этой мысли, что я еще не скоро выйду на свободу. Но судья почему-то в этот раз вела себя совершенно иным образом – знаете, как судья в фильмах. Она прям расспрашивала свидетелей, и полицейские начали путаться в показаниях. У них все идентичные рапорта, и они не могли сказать, в какой момент я что начала делать: когда сопротивлялась, когда показала паспорт, когда кто подошел. Она почему-то это выспрашивала очень подробно, и это длилось целый день. И в конце она сказала: «Ну, я переношу заседание, вы привезите надпись с дозора». Вот эта камера на теле у полицейских: «У вас была камера? Была. Запись велась? Велась. Вот привезите», – [сказала судья]. Она перенесла заседание на следующую неделю. Мне не вернули часть вещей, а именно мою желто-синюю одежду и телефон, и мне сказали, что они в Следственном комитете. После этого сотрудники ОВД-Инфо сказали: « Давайте вы уедете на две-три недели. Возьмете отпуск, на всякий случай из России уедете, просто переждете и вернетесь, скорее всего ничего страшного. Но то, что забрали в Следственный комитет, это как-то не очень хорошо». Потом еще полицейские приходили ко мне домой и очень хотели войти, настойчивыми были, но не сломали дверь, значит, у них не было постановления на обыск. И звонили по всем телефонам. Я так сильно испугалась, что уехала еще до суда.

До второго?

Да, до второго, между первым и вторым. Я уехала 11 февраля, пересекла границу с Казахстаном. Просто жила у друзей и ждала. Затем я проверила себя по всем базам данных и заказала справку о несудимости. Там на меня ничего не было заведено. И я уже купила билет обратно, договорилась со школой, что меня снова возьмут, и я буду вести уроки. И накануне приходит бумажное письмо по месту регистрации в России, и там написано, что на меня заведено уголовное дело.

То есть дело завели еще в феврале?

Да, они завели его 28 февраля.

Я бы хотела более подробно расспросит про вот это вот задержание. Что вам вообще предъявили? К вам подошли полицейские, и что они говорили, почему они вообще решили вас задержать, как они это объясняли?

Подошли, спросили документы, ничего не объясняя. И я в этот момент попросила посмотреть их документы, и я их переписала в блокнотик. То есть, представляете: стою, переписываю, это заняло несколько минут. Они вообще были очень вежливые, очень спокойные. Спрашивают: «А что это у вас там за ленточки?», — я говорю: «Ну, вот синяя, это цвет неба, он как мои глаза, а желтая — это солнышко, мне поднимает настроение». Ну, они такие: «Да-да-да, конечно, да, действительно, подчеркивает цвет ваших глаз», — один полицейский так и сказал. Затем я отдала свой паспорт. Они вызвали старшую над ними. Их двое было, и еще над ними девушка третья, старшая. Они стали: «Покажи…», — на меня смотреть. И я еще услышала слова типа «Она чиста», или «чИста». Затем подошли мои друзья, и они уже начали спрашивать [у друзей]. И я уже поняла, что все плохо, потому что раз нас долго не отпускают, – ну, значит все.

А они просто на улице вас держали, да? То есть вы стояли на улице там вот около кинотеатра и…

Не-не-не, я просто проходила мимо патруля.

Да-да, я понимаю. В смысле, вы разговаривали все это время на улице? То есть вас никуда не отвезли, ничего?

Нет-нет. Подошли мои друзья, три человека, они [полицейские] тоже стали: « А что, а как, а почему?». И да, у них тоже попросили документы. У моей подруги не оказалось, у двух друзей оказалось. И вот мы так стояли, разговаривали: «Ну, а что, нам нужно уже в кинотеатр, ну, давайте, мы пойдем уже. А что мы нарушили? Ничего не нарушили». Они говорят: «Ну, постойте, постойте». Затем пришло еще несколько полицейских. То есть в сумме их оказалось, не знаю, не меньше семи. И все это время они ничего не объясняли, потом сказали: «Ну, проедете в отделение, нам нужно вас пробить по базам данных». И один из моих друзей говорит: «А зачем же. Вот у вас планшет, вот вы уже посмотрели, я видел». Они говорят: «Ой, а вот мы сейчас не можем, мы забыли пароль…», — он что-то такое сказал: или интернета нет, или что-то про пароль. « Нам нужно в отделение поехать». И я понимаю, что спрашивать бесполезно: за что, зачем, почему, вот. Я просто стояла молчала, ждала своей участи.

То есть изначально их претензия была в том, что у вас эти желто-синие ленточки на одежде, на рюкзаке?

Нет, они никакой претензии не предъявляли, они просто спросили: «А что это у вас за ленточки?» Ну, я объяснила, и все, они больше про них не спрашивали. А, у меня еще была висюлька такая на рюкзак – корова, покрашенная в цвета радуги. И они спросили: «А что это означает?», — говорю: «Ну, вот просто радуга, радует меня». И они в протоколе по задержанию написали, что ленточки — это цвета флага Украины, которые дискредитируют российскую армию, а корова — это символ запрещенного ЛГБТ-сообщества. И имеются признаки совершения правонарушения. Точка. А затем написано, что я сопротивлялась, и поэтому меня отвезли.

Обалдеть, обалдеть. Вы узнали, что на вас заведено дело, и уехали, верно я понимаю? Или вы вначале уехали, потом узнали, что…

Да-да. Я думаю, мне повезло, потому что они не скрывались. Не отдали мои вещи, телефон, хотя должны были. Передали в Следственный комитет, и это был знак, что, может быть, что-то они еще хотят. И поэтому я заблаговременно, до возбуждения дела, уехала. А что самое смешное, я консультировалась со своим защитником от ОВД-Инфо, и он еще со специалистом, координатором по уголовным делам, и мне все говорили: «Все, безопасно, вероятность очень-очень маленькая, вы можете вернуться». То есть они сами не ожидали.

Да, впечатляюще.

Хорошо, что на меня завели дело раньше, чем я вернулась.

Да, действительно, то есть вы в начале не планировали уезжать надолго, вы действительно думали, что вы уезжаете в отпуск и планировали вернуться?

Да-да.

Какая у вас статья, дискредитация?

Дискредитация, да.

А Вася рассказывал, что вы были вынуждены съесть антивоенные стикеры, это правда?

Ну, не все. Да. У меня с собой всегда была пачка наклеек, и я ее расклеивала, где не было камер и где меня не видели.

А что это были за наклейки, что на них было?

Ну, просто там: «Украине мир», «России свободу», « Путина в Гаагу», «Путин — военный преступник». Что-то я брала из каналов, что-то придумывала сама. А еще «Там такие же дети», голубь мира у меня была наклейка. Ну, в общем, я развлекалась как могла.

И что произошло? Можете подробнее рассказать об этом, пожалуйста.

Я не сразу осознала, что я сижу, и у меня вообще-то полные карманы наклеек. Они еще у меня в разных карманах, чтобы удобнее было наклеивать. Я не сразу вспомнила. Поэтому когда меня выводили в туалет, еще до задержания, пока меня еще не поместили в камеру, я рвала их и выбрасывала в мусорное ведро. Еще пила много воды, чтобы мне чаще хотелось выходить и рвать. А часть, маленькую часть, я не заметила и обнаружила только в камере. И все, уже ничего не сделаешь, поэтому я, накрывшись одеялом, притворившись спящей… Там же [видео]камера, в углу. Я их сжевывала. И это клейкая бумага – я печатала на клейкой бумаге, – она такая плотная, с каким-то покрытием, поэтому жевалось плохо.

Обалдеть, и даже не было воды, чтобы запить?

Не, вода была, все в порядке. Хотя мне не давали еды, воды эти двое суток, но мне друзья столько притащили, что на шестерых там было.

Обалдеть! Но не нашли в итоге стикеры, то есть удалось ото всех избавиться?

Да-да. Они даже меня не обыскивали, очень странные люди. То есть они хотели поймать преступницу, но относились очень, как это сказать, халатно к своим обязанностям.

Обалдеть. А с вами в камере, когда вы сидели двое суток, еще были люди?

Нет. Она была трехместная, но была только я.

Обалдеть. Когда вы приняли решение уехать, как на это отреагировали ваши близкие и как на это отреагировали на вашей работе?

На работе меня всячески поддерживали. Ко мне подходили: «Нина, я тебе скину на штраф, дай номер карточки», « Нина, ты молодец», — и все такое. Когда меня задержали, то потом мне передали, что все очень переживали. Так что мне кажется, они с облегчением восприняли мой отъезд.

Как ваши близкие отнеслись к вашему решению уехать?

Я не сразу им сказала, потому что они живут в другом городе, – мама, папа и брат. И я, в общем, папе чуть-чуть говорила, что я делаю, просто чтоб был в курсе. Маме я вообще ничего не говорила, брату – совсем немножко. Поэтому я решила им ничего не сообщать, пока не окажусь там, где меня действительно не могут взять.

А когда вы приехали в Казахстан, вы же сказали им о том, что вы уехали?

Да-да.

И как они отнеслись?

Папе я сразу сказала, а маме сказала, что уехала в отпуск – просто путешествую. Ну как-то странно, но ладно. Я ж часто езжу в экспедиции, а тут посреди учебного года. Но я им сказала: «Да мне дали отпуск, у нас с этим просто. Пока тут похожу по горам».

Но очевидно, что отпуск затянулся. Как это повлияло на ваши отношения?

Все, кроме мамы были в курсе. Мама просто сильно переживает. А так как она меня видела раз в несколько месяцев, то долгая разлука ее не особо… Ну, ребенок все равно где-то далеко. Я ей сказала [правду] уже летом, через несколько месяцев. [...]

Они поддержали вас?

Да, конечно. Мама все равно начала сильно переживать, и такая: « Нина, ну как же, ты же ничего не сделала, давай наймем адвоката». Ей пришлось сказать: «Мамочка, никакой адвокат не поможет».

Вы так весело обо всем этом рассказываете. Уголовное дело, эмиграция – как вы держитесь?

У меня остались последствия депрессии, и, к сожалению, мое состояние не сильно стабильное. У меня бывают проявления раздражительности или злости, я могу сорваться на людей, и это неприятно. Но в другое время я рада, что я не в тюрьме. Я очень сильно боялась тюрьмы. Мне нельзя в тюрьму. У меня такое же психическое заболевание, как у Саши Скочиленко (xудожница и политзаключенная; ред.), и мне ни в коем случае нельзя. освобождена в рамкаx обмена в августе 2024 года – прим. Так что я здесь живу и радуюсь.

Вы сказали про заболевание – вы имеете в виду, что вы подвержены депрессии, или что вы имеете в виду?

Да-да, это биполярное обсессивное расстройство. И из-за больших переживаний оно пошло в разнос. Но сейчас уже все хорошо, чему я очень рада.

Мы еще поговорим про жизнь после отъезда, но я хотела бы завершить вот эту вот российскую часть, поговорить побольше про российскую действительность. Вы сказали о том, что по ночам вы рисовали баллончиками граффити антивоенные. Можете подробнее об этом рассказать: когда вы решили это делать, что вы писали, как вообще все это выглядело, как вы строили маршруты – в общем, подробнее рассказать про этот активизм?

Мне стало так тошно, когда я поняла, что я не могу выйти на улицу: я боюсь, что я сейчас выйду, и меня посадят в тюрьму. И тогда во мне поднялась большая злость, и я решила что-то делать. И раз мне не разрешили писать на плакате, я то же самое буду писать на стенах, только еще и матом. Я посмотрела по разным каналам про протесты, как нужно, что нужно делать, чтоб максимально себя обезопасить. Это балаклава и узенькая полоска, только узенькая полоска глаз, потому что по глазам уже камеры тоже научились распознавать. Это обязательно просторные темные одежды непримечательные. И да, меня все это время, если кто-то видел, – к сожалению, меня заметили несколько раз, – то они все кричали “мальчик” – потому что [на мне были] кепка, капюшон, балаклава и мешковатая одежда. И я этому очень радовалась, что даже пол мой не разгадали. Нельзя было брать телефон с собой. Я купила другой телефон и пользовалась им просто как картой [навигатором]. Нужно было выходить очень поздно – с часу до 3:30 [ночи] максимум. Это все я прочитала, снарядилась. Пробовала разные фирмы красок, баллончиков. Подобрала мне нужный и выходила рисовала.

А долго ли это длилось? Когда вы начали, когда закончили?

В апреле [ начала]. В городе, среди домов, пришлось прекратить в начале мая, потому что очень рано светало, и все видно. Нет безопасного периода времени. Тогда я переключилась за город, потому что я вела лесные экскурсии в свободное время, и ночью я ходила и разрисовывала остановки и дороги, асфальт.

Ого, а как вы уезжали ночью за город?

Я приезжала проводить экскурсию, а потом ночевала просто в лесу. Ну, как, а что – «Я до второй экскурсии».

Подождите, вы ночевали в лесу в палатке какой-то или как?

Не, уже было тепло. Летом в Московской области тепло без палатки. Просто тяжело было бы носить с собой.

А можете подробнее рассказать для тех, кто далек от походной действительности, как это устроено, как вы это делали?

У меня был спальник и коврик. Я ложилась спать, ночью вставала, шла вдоль дороги. В ближнем Подмосковье даже ночью часто ездят машины, поэтому нужно было каждый раз кидаться в придорожные кусты, чтоб меня не заметили. У кого-то могут быть регистраторы и [ вдоль дороги] стоят камеры дорожные. Кстати, я скачала программу для автомобилистов, где указаны все дорожные камеры, и их я обходила.

Обалдеть. То есть вы днем вели экскурсии по лесам, потом ночевали там же в лесу в спальнике? И потом ночью рисовали граффити на дороге прямо,

Да.

на трассе или как?

На дороге. Оказалось, что на асфальте дольше всего держится. Не стирают, иногда даже до месяца.

А что именно вы писали?

Понимаете, я не матерюсь, поэтому… Я никогда не материлась в жизни, я не могу это произнести, но меня… Я была такая злая. То есть эта энергия меня толкала, и я вот начала даже матом писать. Но не только.

Чудесно. Где это было, если не секрет, что это за места?

Я бы не хотела говорить, чтобы не было проблем в том месте, где я проводила экскурсии. Это было вообще в разных районах Московской области.

Поняла. Знаете ли вы о какой-то реакции на ваши граффити? Может быть, кто-то из знакомых вам рассказывал или из учеников, что видел, и делился с вами впечатлениями?

Не-не, ну, я же рисовала очень далеко – нельзя гадить там, где ешь. И я рисовала далеко от теx мест, где я живу и работаю. Вот представляете, идет мимо таких кривых надписей девушка в желто-синей одежде. И кому-то могло бы прийти в голову, кто-то бы вызвал полицию. Поэтому я вот так решила, подальше.

Поняла. А вот за городом в Подмосковье вы рисовали все лето, верно я понимаю?

Да, да. Не каждую неделю, но иногда несколько раз в неделю с перерывами.

Ничего себе.

Короче, три раза меня заметили. Никто не видел, как я рисовала, но понимаете – идет такой, маленький чудик, весь темный, и у него в карманах звякают шарики от баллончиков. Это ужасно! Шарик там необходим, но пустой баллончик, он гремит, как жестяное ведро. И один человек, он меня окликнул, потом пошел за мной, продолжал кричать, и кто я, и что я, обзывать меня, и это я ли сделала или не я, – в смысле “сделал”. Потом я решила побежать, он погнался за мной, повалил на землю и придавил коленом, и начал кричать, что он полицию вызовет. И тут я поняла, что это все.

Обалдеть, и что было дальше?

Дальше он почему-то покричал-покричал, потом убрал колено и отошел от меня. Я поднялась, он продолжал громко кричать, что он спустит собаку – он гулял с собакой. И в общем, все, я просто ушла, убежала за несколько кварталов.

То есть вы на его глазах убежали? Не страшно было?

Ну, он же меня как-то отпустил. Конечно, очень страшно, но [я думала так]: “Все, он больше меня не держит. Ого, я могу идти, – ну, отлично, пойду, пойду. Так, на его глазах нельзя бежать, нельзя бежать”. Все, я свернула за угол и просто рванула.

Обалдеть. Это было в Москве или за городом?

Да, в Москве.

С ума сойти. То есть человек просто гулял ночью, получается, и просто увидел вас?

А вот это странно. Это было в 3:30, он вышел гулять с собакой.

Обалдеть, вот это да.

Конечно, весь район (невнятно – прим. ред.). У меня было пять баллончиков краски. Представляете, просто весь квартал в моих надписях.

А вы рисовали в одном каком-то квартале, в одном районе?

Ну, просто ночью получается это делать, безопасных два часа максимум. И особо куда-то не пойдешь.

Понятно. Как вообще вы боролись со страхом, как вы рисковали все это делать?

Мне повезло – у меня врожденная реакция на сильный стресс, что я не бегу, а продолжаю хуже думать, но при этом не теряю головы. Значит, особо не боролась [со страxом].

А у вас не было мысли кого-то из близких друзей или знакомых брать с собой, чтобы было не так страшно? Или наоборот, еще хуже от этого?

Конечно, еще хуже. Нельзя никого подвергать риску и никого нельзя просить. Тем более мне казалось, что если два человека будут ходить, то опознать их гораздо проще, чем одного рандомного человека.

Понятно. А тот мужчина, который вас повалил, он понял, что вы на самом деле девушка или нет?

Нет, он не понял. В конце он мне кричал такое, типа пошел отсюда. Ну, то есть он всегда обращался ко мне в мужском роде.

Если я правильно понимаю, его претензия была не в том, что вы рисовали антивоенные надписи, а что он счел это каким-то хулиганством?

Мне кажется, что да. Ну, в общем-то, да, я занималась вандализмом. Я спрашивала себя: «Нина, вообще-то ты портишь имущество, люди платят» Мне кажется, что лишение свободы слова гораздо хуже, чем порча имущества. Поэтому я для себя нашла такое оправдание, и продолжала это делать.

Это правда. Вы очень смелая. Вы рассказывал о том, что пару раз вас обнимали за ленточки. А какая еще была реакция и была ли она у прохожих на вашу одежду, на ваши украшения, на ваш вид?

Ну, вообще ее было немного, может быть, раз в несколько недель, но только положительная. Меня одна женщина тронула за плечо, когда я проходила, и говорит: «А у меня вот тоже есть». Она открывает карман, достает коробочку из-под Тик-така, маленькую такую, и в ней свернутая зеленая ленточка, говорит: «Вот я так ношу». Такая милая. А еще, это было за два дня до задержания последнего, помню, женщина, идущая навстречу, замедляет шаг, останавливается, смотрит пристально на мою одежду и говорит: «Скажите, это вы специально так?», — « Не, — говорю, — это случайно получилось», — потому что вообще люди разные. Меня один раз, ну, не за это, женщина побила просто. У нее были слабые руки, все в порядке.

Как это, из-за чего?

Дайте расскажу про эту милую женщину. Она так смотрит пристально, после того, как я сказала « Это случайно вышло», подходит, совсем близко подошла ко мне, и говорит шепотом: «Я тоже против всего этого». Я чуть не расплакалась. Из этого я сделала вывод, что людям, даже которые не подходят ко мне, им все равно становится легче, – они видят, что не все за войну.

Да, это правда важно. А после того, как вы все-таки уехали и приняли решение остаться [за границей], как на вашей работе к этому отнеслись? Что вам пришлось решать с работой?

Ну, у меня еще работа очная, и поэтому… Они меня взяли на работу уже после того, как меня задержала полиция в третий раз. Ну, в смысле они готовы были.

А до этого вы работали в другом месте?

Нет, в Москве последние несколько лет я работала в этой школе. И да, с уездом им пришлось искать замену для всей группы. И сейчас неизвестно, в какой географической точке я окажусь, потому что я подала на гуманитарную визу. И хотя несколько месяцев нет известий, вдруг мне дадут, и я уеду. Поэтому, к сожалению, я не могу устроиться к живым детям и вынуждена работать онлайн.

Вы просто сказали, что вас взяли на работу после того, как вас задержали в третий раз. Или я что-то не так поняла?

Нет, здесь имеется в виду, что когда я уезжала, они знали, почему я уезжаю. Ну, конечно же, это на их глазах все. То есть получается, это могло нанести урон организации, которой и так срезали финансирование – гранты все. Непонятно, как дальше существовать. Даже в этом случае они взяли такого человека, которого преследует государство, так что они молодцы.

Правильно ли я понимаю, что вы сейчас работаете в той же школе, просто онлайн?

Не, не в той же школе, в другой. Похожий проект, по детским домам.

Ого, то есть вам пришлось уйти из той школы из-за отъезда, потому что вы не можете онлайн работать, и вы работаете в другой российской школе?

Там школа была очная, то есть я там физически уже не могла работать.

Но вы расстались с пониманием?

Ну, да, конечно.

Вы довольно долго проработали с детьми, Когда уже война шла, были ли у вас какие-то с непростыми детьми, скажем так. разговоры с детьми о происходящем, с вашими учениками?

Мы в первый день войны решали, что нам вообще говорить детям. Тогда еще можно было произносить слово « война» и в принципе говорить о войне. Мы выбрали такую стратегию, что мы скажем детям, что сейчас [проиxодят] чудовищные события. Они могут сказаться на жизни каждого человека, и если вам нужна помощь, поддержка, вопросы, то вы обращайтесь к классным руководителям и к нашим психологам. Со мной дети только несколько раз заговаривали. Ну, в смысле они сами с собой в классе, когда в это время я присутствовала. Но в основном дети о войне не говорили [со взрослыми], или между собой. Но когда я и моя подруга выходили на пикеты, то наши ученики потом писали нам в соцсетях, что они нас поддерживают.

То есть они знали о том, что вы выходите?

Да, конечно.

Вы рассказывали об этом, или они просто видели новости, соцсети?

Нет, я не рассказывала об этом. Я сама бы, по своей инициативе не говорила ни о войне, потому что потом это стало просто опасно. А до этого если у детей нет запроса… Если есть, то они сами обратятся. И они обращались [к другим взрослым], я видела. Я вообще ничего не говорила, просто стала носить желто-синюю одежду. И через несколько недель я немножко устала и пришла в обычной своей одежде. И мне один мальчик сказал: «Нина Ивановна, а чей-то вы сегодня одеты не как флаг Украины?».

И что вы ему ответили?

Я не помню. Что-то нейтральное. Ну, то есть они все понимают.

Ну, то есть в целом они вас, можно сказать, поддерживали, ваше решение?

Да, да.

А в школе были другие какие-то учителя, сотрудники, которые старались выразить свое отношение к происходящему?

Была еще одна моя подруга, которая вышла на пикет. Еще один учитель тоже выходил. Я двоих знаю, кто выходил тоже. [...]

Чем вы занимались в Казахстане, когда только приехали? [...]

Ну, например, я ездила на 10 дней в другой город, чтобы последить за кошкой уезжавшего на время человека. Я ничего не делала. Читала немножко, много спала, потому что видимо меня отпустило, и мне не хотелось ничего делать. Я как-то медленно существовала.

Верно ли я понимаю, что работы у вас не было до сентября? [...]

Нет, у меня не было работы до сентября. В Казахстане я думала, что я вернусь в школу, и поэтому а что я буду искать работу. А потом я подавала заявку на визу. [...] Там нужно было распознавать каждый десяток документов, это все очень долго, потом туда, потом сюда. С этими документами я промаялась почти два месяца. Потом наступило лето – ну, кто ж летом работает.

У вас были какие-то накопления?

Да, 15 лет моей жизни моей главной целью и занятостью была охрана природы, и поэтому у меня много знакомых в разных местах, в разных частях света. И поэтому они мне выбили грант для переселения экологического активиста. Ну, экологическим образованием я занимаюсь, пожары тушу, так что здесь моя совесть была чиста.

Вы тушите пожары?

Тушила. В Московской области есть заказник «Журавлиная родина». И я участвовала в группе волонтеров для тушения весенних пожаров, которые очень вредят редким птицам, гнездящимся в траве.

Ого, вот это да. Многие могут спросить: вы против войны, почему вы не уехали сразу, как началась война? Как первая волна эмиграции, которые уехали в марте. Почему вы целый год еще оставались в России?

Я бы не уехала, у меня еще столько было планов. Я задумала забросать шариками с краской наш военкомат. Но долго подступалась к этой теме, и тут меня задержали.

Вы имеете в виду районный какой-то военкомат?

Ну, да-да. Не в Москве, нет, – на это бы я не пошла. Я часто спрашиваю себя, зачем же я это делаю. Ну, в общем-то это риск для свободы и большой риск. И в первую очередь я делаю это для себя, потому что так становилось легче. Потому что когда я в городе встречала агитацию против войны – или маркеры на столбе, или что-нибудь еще, – мне так становилось хорошо на несколько часов, как до войны. И поэтому я делала эти надписи для поддержки своих. Чтобы люди, которые против войны, они бы видели, и на время им бы становилось легче. Так что никуда уезжать я не хотела, фигушки. А еще у меня была злость, что как так – это моя страна, а эти захватили и просто ее в пропасть толкнули, и она летит. Я здесь буду делать все возможное, чтобы показать, что я против.

Вы допускаете, что вы вернетесь в Россию, вы хотите вернуться?

Да, конечно, да. Когда, ну… ну, только после, получается, того, как с меня снимут все обвинения. Я не знаю, когда это произойдет, когда сменится режим. Мне кажется, это еще не скоро.

А какой сейчас статус у дела?

Вчера я узнала, что 30 сентября я заочно арестована. Я потом прочитала про заочный арест. Это ничего и не значит, если я вне России.

Понятно, но в Россию вас сейчас никак нельзя совсем?

Никак, да. Я не герой. Я не хочу садиться в тюрьму, как Навальный, Яшин, Горинов и все остальные.

Какой у вас сейчас вообще план, что вы планируете делать?

Я понимаю, что нужно убрать чемоданное настроение и говорить себе, что мне нужно устраиваться как следует и надолго. Так мне будет легче психологически. Я хочу выучить язык и работать учительницей. [...]

Когда вы рассказывали про свой активизм, я не задала вопрос о том, каково вообще вести двойную жизнь, когда днем вы учитель в школе, а ночью вы антивоенный граффитист, скажем так. Как удавалось это все совмещать?

Я не ощущала разницы. Я и тогда, и тогда делала правильное дело.

А физически не тяжело, что приходится не спать ночью, а потом ехать на работу?

Это очень тяжело и неправильно. Для биполярного расстройства это может спровоцировать фазу, но что уж поделать. И я выходила не каждую ночь, потому что я потом несколько дней просто отходила от страха и потому что хотелось спать.

Сколько примерно у вас таких выходов было навскидку?

Ну, может быть, 20, как-то так. По Москве три или четыре ну, в смысле с краской прям.

А все остальное за городом, да?

Да.

Вы знаете про судьбы граффити – какие-то остались, или замазали, или что с ними?

Я видела, что те, что на строениях или на остановках, их закрашивали достаточно быстро. А те, что на асфальте нарисованы, иногда быстро закрашивают, а иногда я смотрю, – месяц, и еще есть. И нужно только подкрашивать.

Вы скучаете по дому, по Москве?

Ммм… Нет.

Почему?

Я даже не знаю, почему, это очень странно. Я не знаю. Я скучаю по практикам и по школе, но по всему остальному – нет.

Но при этом вы хотите вернуться, когда появится такая возможность?

Да.

Судя по всему, вам очень повезло с семьей и друзьями, которые вас поддерживают.

О, еще как. Вокруг меня всегда были, почти всегда, только хорошие люди.

Здорово, когда так. Наверное, потому что вы сами замечательный человек и очень смелый.