Меня придется как-то интересно тащить

Давайте познакомимся. Скажите, пожалуйста, как вас зовут, откуда вы и где вы сейчас живет.

На данном этапе я сейчас нахожусь в городе Лабрун, это Саксония, Германия. Меня зовут Ярошенко Евгений, мне 41 год.

А из какого вы города Украины?

Это поселок, один из крупных поселков Украины – ПГТ Ковшаровка, Харьковская область. Это конгломерат такой, как это сейчас называется територіальна громада, город Купянск. Это сейчас на слуху.

Да, мы как раз недавно делали интервью с жителем, который остался, несмотря на эвакуацию, в городе, буквально на прошлой неделе выпустили. Верно ли я понимаю, что вы уехали из Украины после начала полномасштабной войны?

Да. Недели за полторы до того, как освободили Ковшаровку. Это было 21 сентября.

21 сентября прошлого года, 2022?

Да.

Расскажите, пожалуйста, более подробно вашу историю. Насколько я понимаю, вам пришлось эвакуироваться не одному, а с вашим пожилым родственником.

Да, это мой дедушка. Ситуация следующая: Купянск оккупировали буквально в первые дни войны, до 26-го [февраля] уже в Купянске стояли войска. А Ковшаровка, она такая: через речку, с другой стороны реки Оскол находится. Поселок, по факту, оккупации как таковой не ощущал, потому что ни войск, ничего не было, все вокруг нас шло, вдоль Ковшаровки. В Купянске серьезно все было, а в Ковшаровке не особо. Предыстория: мы живем с дедушкой, у меня родители умерли девять лет назад, и я забрал к себе дедушку. Я сам колясочник, на коляске перемещаюсь. Родители помогли квартиру сделать. В тот момент, когда я в одной квартире жил с родителями, их не стало. Я продал квартиру, мы делали ремонт в новой, я туда переехал. И вот получается, мы так вот с дедом жили. Я вообще сам адвентист седьмого дня, в церковь ходил в протестантскую. И после смерти родителей мне община помогла. И получается, что мы выехали по какой причине? Поселок начало деребанить, [потому что] мы стали, скажем так, по средине линии фронта, где-то между. Все между нами летало. С одной стороны на высоком берегу скала, на правом. Там стояли наши уже. Буквально за неделю до отъезда наши освободили часть правобережного Купянского района. И Сеньково, и вплоть до Купянска уже подходили. И когда подошли, мы стали, скажем так, линией фронта. Довольно-таки проблематично стало, потому как я человек зависимый от других. Община помогала, друг помогал мне, еще один друг, он пожилой, ему 60, под 70, он со мной сюда выехал. Он нам помог выехать. За неделю до нашего отъезда, до 21-го [сентября], в Ковшаровке сперва света не стало, потом перебили газопровод. Мы остались без газа, то есть вообще все грустно стало. Посидел там почти неделю, и мы приняли решение глобально, что мы выезжаем. Поскольку выезжать особо некуда, только одно направление доступно, мы выезжали через Луганскую область в Воронеж. Нас там приняла наша адвентистская община. Вот как-то так.

То есть в начале вы выехали в Воронеж, а после этого уже перебрались в Германию, верно я понимаю?

Да, в этом помогли организация «Рубикус», насколько я понял, волонтеры. Там такая интересная история. Понятное дело, сидеть в России под оккупацией – это не то что бы принципиальная [позиция]. “ Я на территории врага сидеть не буду” – такого не было, но был такой момент, что я c этим не согласен, я там особо сидеть не хотел. Мои друзья предлагали пару вариантов, я хотел подключить церковь, но с церковью довольно было проблематично. Наша организация вывезти до Прибалтики могла, допустим. В Прибалтике все организовать было проблематично, поскольку неделю-полторы мы всего находились в Воронеже. И докоммуницировать не получилось. Мой друг мне прислал адрес организации, которая помогает беженцам выезжать в Англию. Я туда заполнил анкету и заявку - тишина была. И момент такой произошел: моя подруга из Купянска, у нее такое же заболевание, как у меня, то есть мышечная дистрофия, она выехала чуть позже, чем мы. Ну, там вот Ковшаровка и рядом с ним небольшое такое село Новоосиново, вот она оттуда. То есть мы буквально рядом жили. И когда у них уже тоже края начались, то есть конкретно обстрелы, прилетало в село, они собрались и тоже [уеxали]. Она с родителями – папа-мама, – они взяли собаку, коляску и выехали тоже в Россию. Мы собираемся выезжать, а возможностей как таковых нету: одни отказали, вторые это, по линии церкви тоже вопросов было довольно много. И она звонит, говорит: «Женя, вот есть такая организация, я пишу, они мне не отвечают. Можешь попробовать. Я и туда, и туда писала». В общем, таким вот моментом, мы уже около двух недель там были. И получается так, что я написал, и мне ответили и сказали: «Да, давайте документы, мы рассмотрим этот вариант». Я документы отослал. Сперва вопросы были: в Германию нам предлагали [поеxать], в Финляндию. Посоветовался с друзьями, они говорят: « Финляндия не совсем вариант для тебя, езжай, пробуй в Германию». И девушки [волонтеры] вроде как нашли место здесь. Это организация, которая обслуживает старичков. Это как дом престарелых своего рода. Я сюда попал.

То есть верно ли я понимаю, это какая-то организация или социальный центр?

Да, это у них называется флеге (не уверена в правильности написания – прим. ред.). Организация, она большая по Германии, это ASB. И хозяин этого заведения, у него дом, у нас здесь несколько комнат. У нас здесь шесть человек. Все украинцы из разных частей [Украины]: из Днепра, из Каховки есть мужчина, из нашей области тоже мужчина. То есть нас тут шесть мужчин: мой дедушка, я и еще четыре человека. Он нас безо всякиx нюансов [разместил]. Нюансы такие: тут в Германии, когда приезжаешь, приходится оформляться, это долго. Тебе пока дадут статус какой-то, пока оформят инвалидность, ты живешь на каких-то перевалочных пунктах. Волонтеры, которые меня сопровождали, говорили, что в Германии, в старом аэропорту, был лагерь разбит, еще по некоторым местам [могут расселять]. Моя подруга, кстати, которая дала вот этот контакт волонтеров, она позже выехала. Я ее сконтачил тоже, она два письма отправляла, ей не отвечали. Потом ответили, им помогли прям на машине выехать. Она в этот xайм (общежитие для беженцев – прим. ред.) приезжала, но поскольку здесь не разрешают работать родителям, ухаживать за пациентами, потому как считают, что человек будет выкладываться только для своего родственника. Они хотели остаться, чтоб мама ухаживала за ней. Но не получилось, они выехали. Они в соседней земле, насколько я понял. Они отдельно живут, им помогли снять квартиру, оформиться. Они на данном этапе живут вместе.

Скажите, пожалуйста, можете ли вы подробнее рассказать, как был устроен ваш выезд? Потому что выезжать с таким пожилым человеком, учитывая, что у вас тоже есть некоторые ограничения, довольно сложно. Как все это было устроено?

Самое интересное, что дедушке 98, и он более мобильный, чем я, потому что он сам ходит. Он сам встал, сам пошел. Хотя это тоже проблемы были. Это был кипиш. Ну, во-первых, выехать — это дорого. Мы сложились, в районе 2,5 тысяч стоило выехать, проехать буквально 200 с чем-то километров, это с Ковшаровки через Сватово, Старобельск, и там на Меловое. Меловое — это граница Луганской области с Россией. Это с нашей стороны Меловое, а у них там это Чертково, пограничный пункт. Кипиш был довольно-таки серьезный, потому что мы два дня, даже три дня пытались что-то делать. Дома холодно, на первом этаже квартира, котел не работает, ничего не работает. Cыро, воды нету, надо где-то что-то готовить. Благо соседи помогали, готовили на костре. Они идут в лес, рубят дрова – короче, нам помогали то кипяток [ сделать], сжарить, то что-то сварить, ну, вот такого плана. Мы так продержались неделю. Начали собираться, пошли договариваться по поводу машины, а там в порядке живой очереди, толпы народы выезжают, это все сложно. Раз попробовали, не получилось, потом вот так вот три дня подряд – на третий день получилось. Особо не договаривались. Меня ж надо поднимать. Поднимать должен был человек прийти, а это рано. Машина приехала. Наши сестры [из церкви с нами] выезжали, всего компания нас была восемь человек. Полшестого утра кипиш, приезжает водитель, говорит: «Давайте грузиться». А меня некому поднять. Он помог нам, короче, меня шкреб, на коляску, засунули в машину, соседи помогли. Соседи помогли, засунули, потом дедушку в посадили тоже в машину. Он пока без кипиша, все нормально было. Ну, в плане не нервничал, скажем так. Вроде все забрали. Я дома позабывал все, что хотел, и курточку забыл, и то забыл, ну, такой вот кипиш был. Потом мы по Ковшаровке проехались еще, собрали наших, так скажем, сестер. И где-то около начала восьмого мы уже были готовы выехать. Выеxали. Они [те, кто вывозит людей,] ездят обычно не одни, они сбиваются в колонну и идут колонной. А по пока мы собрались, колонна отстала. Выехали где-то минут 20 восьмого, проехались немного. Ковшаровка, рядом с ней Куриловка, там церковь была. Как раз около церкви у нас у водителя спустило колесо. И они решали вопрос минут 15-10, как же же дальше делать, как быть. Ну, они решили так: они подкачают, если, допустим, подспустит колесо, тогда еще накачают. Ну, так и поехали. Подкачали, короче, выехали мы через Куриловку, вдоль железной дороги. Кстати, ощущение войны, первое ощущение, вот там вот [ было]. Куриловку проехали, выехали в направление, там Песчаное. Там где-то что-то как шарахнуло. Я первый раз видел, чтобы люди так искренне крестились. У нас водитель конкретно крестился: видно, что аж испугался. В поселке прилетало, было, сбивали несколько раз над нами эти, Хаймарсы, и минометы работали русские конкретно. Но такого ощущения у меня лично не было. Когда начали двигаться [из Ковшаровки], таки да, стремно было. Проехали, выехали на трассу потом Купянск-Сватово. И там первый раз видел результаты войны. Там была разбита колонна русская, танк с башней оторванной рядом лежал, Камаз и еще что-то там, пару единиц техники, все оно сгорело. Видать, наши атаковали. Трудностей в остальном по дороге не было. Единственное, что дедушка у нас: «Куди ми їдемо? Куди ми їдемо?». Вот, а так вообще нет. В Сватово нас проверили, был блок-пост. Они посмотрели права, паспорта сверили, и все. Нам водитель сказал, что типа нужно не говорить, куда вы едете, с какой целью.

Как вам удалось дедушку уговорить на выезд?

Вариантов нету – говорить, не говорить [с дедушкой]. Дело в том, что какая ситуация? До этого я лыжи навострил для того, чтобы ехать, потому что ситуация понятная была и понятное дело, что оставаться там особо смысла нету, тем более для меня. Критичный момент приближался к сентябрю. Тогда там все уже стало ясно. До того момента я предлагал друзьям [выеxать], но у нас как таковой возможности не было. Почему — потому что все упиралось в меня и в дедушку. Из Купянска можно было выехать на территорию Украины только через мост – я забыл, Это в районе Чугуевской громады переправа. как мост называется. Там дамба, через эту дамбу переправлялись. Но мы сколько водителей спрашивали – они не берутся. Мой друг говорит: “Куда мы с дедом?” Вариантов особо нету. Ну, понятно, надо было ехать. А потом уже, в последний момент – ну что? Деду рассказывать, что там война? Он и сейчас, спустя семь месяцев, спросил: «А де це ми є?», — у него вопрос возник. Хотя когда мы приехали, он говорил: «Это мы в Польше?». Дедушка ничего так. Ничего ему не объясняли. Он половину дороги аж до Старобельска ничего так, нормально было. Потом немного мы поистерили, потому что «Куди ми їдемо», вот это вот. У нас небольшая истерика была, а потом до границы доехали, там тяжелее было. Там надо было пройти пешком один километр. Мы [шли] с приключениями. Дедушка там сознание терял. Жарко и идти много, а он последнее время особо далеко никуда не ходил. Он у меня из дома выйдет, на скамеечке посидит, голубей покормит – у нас [был] такой режим. А в последнее время он ковид перенес, и оно все так накладывалось. С февраля-месяца у нас [был] темный режим в квартире. Ночью все позакрывали, все жалюзи закрыли, я свет отключаю, чтобы он не включил, потому как светомаскировка, мало ли. Хотя дом так стоит, что особо ничего нигде никак, но все равно. Я ему светильник включал. Последнее время дедушка особо не активничал. А тут, конечно, пришлось походить. Ну, там люди помогли, женщина. Он прошел где-то метров 400, ему нехорошо стало. Он прилег и как бы отключился.

Ого, он потерял сознание?

Я не видел, но скорее всего да. Ну, его подхватили, привезли на сам пропускной пункт. Он вроде так ничего, живенько был. С нами еще бабушка ехала. Сестры из церкви, двое из них у меня работали посменно, по неделе. Они кушать готовили, убирали.

По хозяйству помогали.

Да-да-да. И мы этой компанией выехали: тетя Валя, которая за мной ухаживала, потом Вика, ее мама, ее тетя и дочь.

То есть вы шли все вместе, этот весь переезд и переход был совместный?

Да-да. На границе Вика на себя все эти [организаторские вопросы взяла]. Еще Сергеич с нами был и две женщины: тетя Лида и бабушка Женя. Тоже 70 с копейками [лет]. И вот это все с кипишем [проиxодило], потому что луганчане — довольно-таки народ разношерстный. Вика собирает документы, говорит: «Пойду узнаю на границе, как там, что там». На русскую [границу пошла]. Собирает документы, выходит через пропускной пункт ЛНРовский, идет узнает, ей говорят, что да, проходите, в порядке живой очереди пропускаем, туда-сюда. Она возвращается, и там кто-то из офицеров пошутил: « А, ты тут шпионишь», — стресс конкретный был.

Это он ей сказал такое?

Ну, да. Там какая ситуация была? Она, Вика, берет телефон свой и берет случайно чужой – то ли тетин Валин, я не помню, короче. Она туда проходит, договаривается, возвращается назад, и ей на этот телефон кто-то звонит. А эти офицеры сразу телефон выключили, и вот [начали говорить], что ты типа наводчица, и т.д. и т.п. Она там конкретно перестресовала.

Я правильно понимаю, что вы не выехали на территорию Украины, потому что там были какие-то сложности с переездом, с переходом?

Скажем так: во-первых, некому было организоваться, потому что мой друг, – я только на него надеялся, – у него возможности такой не было. И плюс к тому, нас бы не вывезли просто так, потому что через переправу, через дамбу довольно-таки проблематично [выеxать]. Там точно так же, как и на границе с Россией, из Мелового в Чертково пройти [надо] – это больше километра получается. Тут если километр, то там намного больше.

Пешком надо идти, да?

Да-да-да, и это надо организовывать. Понятное дело, что организоваться в тот момент, когда ни связи, ничего нету – это все довольно-таки проблематично. Этот вариант [с выездом через Россию] уже назрел, потому что, ну, все. Сидеть в поселке, где все разъезжаются, никого нету, нам с дедом уже без вариантов было. Поэтому вот такое было принято решение. Ничего не спрашивая [у деда, решили выеxать].

Как вы деду объясняли, что происходит, когда началась война, когда вы вынуждены были сидеть без света? Как он на это все реагировал?

Да вы знаете, как-то все прошло довольно-таки гладко, потому что дедушка, скажем так, он и тут, и не тут. Он вещи некоторые понимает, но куда дедушке рассказывать, что там война? Он уже одну войну пережил. Деду сказали – света нету, все. Была проблема такая: ночью свет же выключен, а он терялся. Обычно ситуация такая: свет есть, он идет куда-то, а я лежу на кровати, сам встать не могу. У меня, если что, пульт есть, я [ему] свет включил. Ну, он и сам включал. А когда света не было, это была проблема. У нас, получается, в конце весны, апрель-май, не было 2,5 недели света. Там была проблема, потому что он ночью теряется. Этот вопрос частично решился. Две ночи было тяжелые: он потерялся где-то там, потом [говорит]: «Включите свет, включите свет». Обычно я ж кого-то зову, а когда телефонной связи не стало, ты ж не позовешь. В 10 я лег, и все, и мы до утра вдвоем. Ну, [ такиx ситуаций] было не очень много, так дедушка сориентировался, скажем так. Молодец в этом плане. Не было такого, что он потерялся по квартире, упал или что-то такое. Все нормально в этом плане прошло. Мы жили в том же ритме, как и жили, по большому счету. Единственное, продукты – это была проблема. У меня определенные запасы были. Месяца полтора-два протянули нормально. Потом наши начали помогать – Вика, тетя Валя – что-то с огорода [принесут], пока мы пенсию не получили. Это ж тоже эпопея, потому что карточка есть, [ но] карточка перед этим заблокировалась. У нас под проценты снимали деньги, надо было ехать либо в Сватово, либо в Старобельск. Туда едешь, там платишь процент, по-моему, 36 тысяч, где-то около 30 тысяч, я уже не помню (здесь, скорее всего, герой имеет ввиду, Где-то в районе 30 тысяч у меня за полгода что такая сумма у него была на счете – прим. ред.). накопилось пенсии. Я получил на руки 24 тысячи, 6 тысяч отдал посреднику, который это делал, то есть снимал. Но тогда уже полегче стало, это было уже где-то конец мая — начало лета, июнь-месяц, по-моему. Так что вот, насчет дедушки – сложно сказать, никто никого не уговаривал. Есть такое слово «надо». Я понимаю, что его оставить не могу, потому как… Своих надо тянуть, поэтому как-то так.

Вы сказали, что он пережил войну. Он участвовал во Второй Мировой или он был…

Да.

То есть он был в армии?

Да, он отслужил, он воевал на Четвертом Украинском фронте, начал войну в 44-м, кавалерия. Он до Одера дошел, закончил войну под Одером. Дедушка у нас живет во время второй его войны.

Но если я верно поняла, вы ему не говорили, что идет война.

Да, а зачем? Он, скажем так, в себе – ребенок на 4 года, 3,5-4, [ только] дедушка. У нас там свои проблемы были. Получается, девять лет назад трагедия: дед, короче, пошел на рынок, у него инсульт был. Он вышел на улицу, дошел до определенного места, стал и стоит. Вот все, просто стоит, как вкопанный, и все, приехали. Соседи вызвали скорую, скорая приехала, они его в больницу не забрали, просто дом его прокапали. И в этот момент, когда дед выздоравливал, у меня мама умирает и батя. И так у нас получилось, что я его забрал.

Какой-то несчастный случай произошел?

У меня у отца суицид был. А мама там, ну, сердце не выдержало, получается, через неделю буквально...

И вы забрали дедушку к себе?

Ну да. Дедушку забрал, потому как а куда? У нас такая трагедия была – переживали, чтоб дедушка не узнал, что у нас бати нету, туда-сюда, оба-на. Позвонили сказали. Дед в сознании ж как бы, туда-сюда, но после инсульта такой, интересный был. Он в сознании, туда-сюда, и что там это… «Все нормально, — говорю, — дед, все, це так, — говорю, — мама уехала гипс снимать, туда-сюда». Он так: « А коли батько приїде», — кажу: «Потом». Ну, туда-сюда, потом уже в последний момент сказали [что отец умер]. Ну, он уже тогда такой, он вроде и да, а вроде и нет. [ Я] на похороны его возил. Он тогда еще в сознании был в плане того, что понимал адекватно вещи. А потом по чуть-чуть, по чуть-чуть, дедушка то одно, то другое [забудет, Получается, не поймет]. где-то в 2017 году у него умирает брат. Там тоже что-то непонятное было, там тоже суицид был. Что это было, я не в курсе. Я туда не ездил, потому как я с родственниками по его линии особо не общаюсь. Вот он умирает, [дед] едет [на поxороны брата], приезжает, говорю: «Дед, что там было?». А дед такой – он вроде и там, и тут. Говорит: «Да не знаю, вот что-то типа умер и все». Что-то там говорили, а деду уже все равно было, получается.

Но при этом он после инсульта физически как-то выправился, то есть он мог ходить?

Инсульт был такого рода – там скорее всего было задействовано что-то с памятью. Он после этого ходил. Я ж внимания не обращал, когда забрал, [ потом] смотрю, а он и языком не все может. Ну, он говорил нормально так вот, адекватно более-менее. Но время ж приходит… Эти пять лет я с ним и в шахматы играл, и в домино, – это наше любимое занятие, – и футбол он у меня смотрел. Потом по чуть-чуть, по чуть-чуть… Знаете, фильм был какой-то, когда ребенок, скажем так, родился старым, а потом к концу жизни молодел и молодел. Да-да-да,

Бенджамин Баттон.

вот эта та серия, где… Вот деда наблюдаешь, вот он такой же, он в детство где-то куда-то. Сперва телевизор стал неинтересный, в шахматы мы потом перестали играть. Там у него приступ был такой непонятный какой-то. И после этого я же его не дергаю, нервную систему не напрягаю, стараюсь ограничить от всяких там стрессов и прочего. Ну, и так вот жили.

У вас очень теплые отношения. Вы всегда были с ним так близки?

Да. Получается, это мамин папа. Я ж любимый внук, поэтому всегда так, всегда очень даже.

Расскажите подробно, пожалуйста. Вы сказали, вы любимый внук – какие-то, может быть, у вас есть истории, с ним связанные, из детства? Он вас воспитывал?

Я до третьего класса ходил. Ходил в школу, после третьего класса пришел в пятый класс, до Нового года походил и перестал. Я очень часто у бабушки с дедушкой все лето [проводил], а зимой меня забирали домой. Школа на дому была. Ну, и вообще с детства в любые приключения [ввязывался]. Дед со мной возился. Из садика забирали все, но он чаще. Он меня в шахматы научил играть, и в карты, и все прочее. И куда ни это, там дед-дед, это ж…

Вы сказали, что до пятого класса [xодили в школу]. Потом вы заболели или вы стали просто дома учиться?

Нет, заболел как бы. У меня мышечная дистрофия – это наследственное генетическое заболевание. Оно у меня называлось мышечная дистрофия Эрба-Рота, то есть ювенальная или типа того. Она сейчас не пишется таким образом, сейчас дистрофии определяются немного по-другому, сейчас уже научились определять конкретные гены, которые, скажем там, не рабочие. И в связи с этим ставят какую-то категорию. Уже конкретно говорят, пишут, какой ген, какой чего. Так что это была просто регрессия, скажем так. До определенного возраста я ходил, а потом все хуже-хуже, просто падать начал. Мои [близкие] переживать начали, чтоб я там где-то не рыпнулся. Я то где-то в школе упаду, то еще где-нибудь. А подниматься зимой, допустим, сложно было. Ну, в общем такое вот.

И дедушка был рядом с вами и всячески…

Ну, не совсем. Мы отдельно жили, но летом да, все время дед с нами, дед на подхвате, туды-сюды, приехал в гости. Когда у них [с бабушкой я] был на постое, дед тягается со мной. Мама работает, батя работает, в общем, движуха постоянная. Поэтому [ все] лето да, он со мной занимался конкретно. Он и бабушка.

Что вы еще делали? Вы сказали, он учил вас в шахматы играть. Какие еще занятия у вас были вместе?

Да мы любители – он любитель – он меня подцепил на футбол, я до определенного возраста подсел. У нас категория Динам-Киев, харьковский этот, Металлист, и потом купянский Локомотив. Это в приоритете.

Вы смотрели вместе?

Да-да, у меня дед такой, азартный в плане этого. Он любитель футбола, он любитель шахмат, карт, он такой товарищ у нас, любитель. И все, что дед знает, то и я знаю. До школы мы играли в шахматы, то есть он меня научил. А в школе я где-то уже, получается, по-моему, в первом или во втором классе пошел на кружок шахмат и начал уже самостоятельно играть и практиковаться. И получилась такая тема, что уже я обыгрывал, а он проигрывал. Если карты — это его тема, то шахматы — это моя тема. Ну, это было прикольно.

А кем он был в прошлом?

Дедушка после армии, когда его демобилизовали, в Брянской области дослуживал. Их как военных, которые воевали, не трогали никуда особо, они просто стояли там, выполняли там что-то, какие-то задания, помогали офицерам, туда-сюда. После того, как он демобилизовался, это где-то около… Это не помню, это [19]46 или [19]48 год, ему помогли устроиться на железную дорогу. Он, по-моему, еще где-то пытался на шахту устраиваться, но что-то там не срослось. Он устроился в депо помощником машиниста, но до того его кочегаром устроили. Он проездил кочегаром определенное время, и потом он всю жизнь помощник машиниста. Уже когда на пенсию вышел, он то там, то сям [подрабатывал] – ну, То мельником на хлебзаводе, то сторожем. в общем, такое. Ну, они ж без работы сидеть – не, поэтому чем-то занимался. Вообще он всю жизнь проездил помощником машиниста, по большей части. Это паровозы.

Потом он уже из Брянской области вернулся в Украину обратно?

Ой, я вот точно не могу сказать – это или Оренбургская область, или Брянская область, вот где-то там. Я сейчас уже просто не помню. У меня когда-то была идея-фикс: я своему соседу доказывал, что у нас на Волге в [19]40-х годах, когда война была, [ 19]44-43-й, там бушевала малярия. Мне доказывали, что этого нету. Мне пришлось [вот что сделать]: взял деда военник и нашел, где он призывался, где его призвали. Ни села, ни города, в котором он призывался, уже нету. Это была Сталинградская область и какой-то там поселок или что-то такое, Не помню я сейчас точно, которого тоже по факту нету. у меня где-то военник отсканирован. В тот момент там действительно малярия была. Дед, кстати, пережил это дело. Тоже интересный случай, всю жизнь рассказывал. Он вообще мелкий был такой, ну, очень мелкий товарищ. А когда попал под Волгоград, он подцепил малярию. И его колбасило, и колбасило конкретно. И он был похож, я не знаю, на соломинку. Но при этом при всем в определенный момент его ж призвали, а он же ж никакой. Их использовали, их гоняли, я так понял, на внутренние задания: где-то что-то охранять, где-то что-то сопровождать, где-то что-то возить. И в один прекрасный момент то ли цыганка это была, то ли какая-то бабушка подходит к нему, говорит: «Что, милок, это малярия тут?», — « Да» (невнятно – прим. ред.), она говорит: «А где ты живешь?», — а они стояли в каком-то хуторе у какой-то казачки. Он говорит, вот там-то. Она говорит: «(Вот туда идет? ред.) Вот тебе надо то-то, – невнятно; прим. то-то, то-то, выпьешь, на лежанку, xай она тебя укроет всем, что есть, вот, и пройдет это дело». И у дедушки так малярия прошла. Он там молоко, еще что-то [пил], ну, в общем, я уже толком не помню, но…

То есть она его вылечила.

Конкретно. Надо ж проверить, да. На самом деле в этих местах действительно бушевала малярия. Дед брехать особо не будет. По ходу вот такая вот история [была]. То есть она его вылечили реально. Он говорит: “У малярии прикол какой? 12 часов дня, и тебя начинает штормить, и тебе вообще плохо, и тебе вообще никак”. Он говорит: «Я на следующий день проспал, во-первых, непонятно сколько. Уже под обед просыпаюсь, туды-сюды, шарюсь, ни это, — говорит, — 12 часов, а меня не колбасит». Он буквально, говорит, недели за три, за месяц отъелся. И он тогда уже пошел на фронт.

то есть вылечила она его, получается.

Да, конкретно. Вот такой вот был рассказ.

Наверное, он потому крепкий такой, столько всего пережил.

Дедушка у нас не особо крепкий, он у нас такой – воды холодной выпил, и все, ангина или что-то такое. А так вообще он, скажем так, бодрячок.

После того уже, как вы оказались в Германии, как вы там устраивались, как вы устраивали его, как вы вообще обжились?

Обжились непринужденно. Здесь обо мне заботятся, о нем тоже, то есть вот нормально. Приехали, ничего такого. Нас кормят, нас поят. Дед ожил с того момента, как он выехал в Воронеж. Почему — дома мы одни, вдвоем, все серенько, окна большую часть дня закрыты, туда-сюда. Дедушка у нас последнее время как этот, воробушек, питался, кушал: “ Вот этого не хочу” – ложки две съел – “этого не хочу”. Приехали в Воронеж, а там толпа народа, все за стол общий садятся.

Это был какой-то дом, или где вы там остановились?

Мы перешли границу вот такой толпой: я, дед, Сергеевич, тетя Валя, мама Вики, Вика, ее малая, бабушка Женя и тетя Лида. Это вот наш такой, как бы кагал наш. И нас с границы вот России, с Чертково, забрал пастор общины воронежской адвентистской. Они приехали на двух машинах и нас забрали. Погрузили, сунули все подряд. Мы там с вещами, со всем на свете. У меня, у деда вещей особо нету. Я единственное забрал ноутбуки свои и инструмент, которым [ можно ноутбук] почистить. Ну, на каждого же по сумке, и так получилось прилично. И в общем, нас забрали. В 7 часов мы выехали с Ковшаровки, где-то около 12 часов, плюс-минус, где-то около часа [дня] мы уже были на границе с Россией. То есть “ЛНР”, “ ДНР” прошли посты и оказались на границе с Россией. Это вот где-то около двух [часов дня], ну, час плюс-минус. Там границу прошли. Русские повеселей были пограничники, офицер, их двое, довольно-таки лояльно отнеслись. Подходим к этой будке, в которую вещи кидать на проверку. Он [офицер] говорит: «Слушай, иди сюда на меня», — ну, в смысле меня там на коляске подвезли, он спрашивает: «Что здесь?», — я ему рассказываю, он пишет. « Что здесь?», — рассказываю. У меня там то одна техника, то другая. Там был модем, роутер, ну, в общем, такое всякое, что нужно. И он такой типа говорит: «Ладно, вон видишь место, туда, — говорит, — неси, проноси все, короче». И все, то есть они даже не проверяли абсолютно, лояльно отнеслись. Деда видят, что мы толпой идем, короче, и они довольно-таки лояльно пропустили, быстро. Мы прошли границу. Там казус был еще один с дедом. Дед у нас тогда вообще отошел. Короче, какая ситуация. Проходим границу, все нормально. Нас встретили, пастор, Михаил, говорит: “Ребята, давайте так: вот там вон пункт приема МЧСовский, там на границе обустроили две палатки. Там можно посидеть, чай [выпить], такое всякое, доширак [заварить]”. И мы туда пришли все толпой, чая попили, поели доширака, туда-сюда, чаем напоили. Я отошел, возвращаюсь, мне тетя Валя говорит: “Деду плохо”. Смотрю, а дед никакой, дед просто в отрубях конкретных, в отрубях. А он вот это, километр пешком, да, раз подвезли, раз уже сознание терял. И он там конкретно потерял сознание. Ощущение, конечно, непередаваемое. Наши говорят: “Так, смотрите, мы сейчас скорую вызываем, едем с дедушкой в больницу, а вы собираетесь и едете в пункт передислокации или как он называется”.

Это пастор вам говорит?

Да. Вика поехала с дедом за скорой и они поехали. Скорая приехала, дедушку забрали, а он никакой от этого кипиша – он давно ж не ходил. И получается, он просто уснул, конкретно уснул. Но уснул таким образом, что ты его вообще никак [не разбудишь], вообще никаких реакций. Я думал, все уже, дед там и помрет. А меня они закинули в автобус, в ПАЗик, и говорят: “Езжайте туда”. У меня ощущения такие, как на похороны едешь. Думаю: “Нормально сидели дома, вывез деда, короче”. А он же такой, автобус ПАЗик – у меня такие ощущения, что толпа народа, как с похорон (такие автобусы часто используются, когда надо отвезти родственников на кладбище – прим. Ну, слава богу, все обошлось. ред.). Они его отвезли, и у него давление упало. Он набегался, и получается, что до того он кипишевал: «Мне до дому, куда мы едем, нафига оно все мне надо». После этого он в больнице проснулся, ему дали укол поддерживающий сердечный. В общем, посмотрели, стабилизировали его. И мы его забрали уже под вечер – где-то около 8 часов было вечера.

То есть вас отправили в этот дом, где вас поселили, а с дедом поехала…

Смотрите, не селили. Я не знаю, я не помню, как это называется, – центр временного размещения, что-то такое. Там чаем поили, там есть, где разместиться, короче. Нас туда отправили, чтобы мы там просто переждали, потому как это ж надо было деда туда-сюда. Вика звонит, говорит: “Все, дед живчиком, нормально ему, его прокололи”. “ Все” – говорит, – “отошел, мы скоро приедем”. В 8 часов вечера они приехали. Посмотрел на деда – дед такой ничего. Ну, такой, ну, уставший конкретно. Мы его в машине укутали, укрыли. Мы приняли решение, что мы едем дальше. Сели в машину. До того мы чай попили вот в этом пункте передислокации. Садимся в машину и едем в Воронеж с этого Чертково. Не помню имя второго пастора, Михаила помню. Короче, они нам купили поесть: булочек, йогурта, еще чего-то там купили. Мы дернули [на машине] и где-то около часа ночи, может быть, позже, мы приехали во вторую воронежскую общину адвентистскую. Нас там ждали, поставили раскладушки, и мы толпой заехали. Дедушка ничего.

Страшно было, когда дедушке поплохело?

Очень.

О чем думали в тот момент?

А в тот момент ни о чем не думал. Слезы наворачивались, думал реально о том, что сидели бы дома – ничего бы не было. А понимаешь, что это надо, а понимаешь, что это. И такое ощущение, что ты реально человека похоронил. Вот этот промежуток, когда там это [дедушка был в больнице], часа три сидишь, не знаешь, что делать. Такая прострация. Дома, как говорится, все свое, и стены берегут.

Но при этом вы понимали, что надо выезжать все равно?

Да без вопросов, там же ж вопросов нет. Тут же ж все жульничают. У нас на границе до того, как мы зашли на пропускной пункт, офицер был. А у нас, получается, кроме дедушки еще ж Викина тетя, а Викиной тете 87 [лет], и она вообще не в себе. Бабушка тоже ходит, но она, во-первых, веселей деда. Дед у нас ходит плохо последнее время после больницы, после ковида. Он у меня дома ходил без палки, без ничего, нормально: согнется, побежал. А после того, как в больнице полежал две недели, он перестал ходить. До туалета [в больнице было] далеко, ему поставили биотуалет в больнице, и типа все, нормально. Он привык, что далеко ходить не надо. Домой привезли, а он еле-еле-еле дыбает. Ну, нам наши братья-сестры – там же быстро не оформишь эти ходунки и все прочее – они нам подарили ходунки, дали на время. Он так с ними сюда в Германию и приехал. И она [Викина 87-летняя тетя] ходила сама. И вот она, пока мы там вещи все перетягивали – Вика, Сергеич и прочие таскают же вещи туда-сюда – а эта бабушка, она туда-сюда [xодит]. Там [была] трансформаторная туда-сюда”. ж будка какая-то. Тут подходят офицеры: “Что вы не следите за бабушкой, здесь ведомственный объект, А ее сестра говорит, типа: “Она там ничего не сделает, она там просто ходит”. А он ей говорит типа: “А что ж вы с такими старыми тягаетесь?”

Это русский пограничник?

Это был какой-то там пограничник. Я тогда вскипел, говорю: “Мы бы тут, наверное, не ездили, если б у нас не война, и дома нифига не было ни света, ни воды, ни газа”. Его попустило потом, потому что там ситуация какая – день, жара, на этой жаре куча народу, больше ста человек. Я огрызаюсь, меня же уже все задолбало, потому что бабушка ему мешает. И начал огрызаться. Он после того ничего уже не говорил. Пошел в свое КПП, принес две стулки, и посадили тогда и деда моего, и эту бабу Любу.

Это российские, да, погранцы?

Это российский пограничник. Но дело в том, что он там один был, он на приеме стоял. Я же говорю: те, которые внутри были офицеры, женщина и мужчина, они довольно-таки лояльно относились ко всем, поэтому вопросов нету. Там получается, между пропускным пунктом, когда спускаться вниз по дороге, луганский пограничник. Мы ж как переезжали: на мне рюкзак сзади висит, спереди сумка на коляске. Ну, в общем, там торба всего, еще что-то поклали, я не помню уже, Но ехать было довольно тяжело, что. и под склон спускаться довольно тяжело. Парень какой-то там тоже из пограничников луганских, какой-то рядовой там тоже помогал, спустил. То есть тут вроде в этом плане все лояльно относительно. Я же говорю, если не брать во внимание вот этот момент с русскими пограничниками, то, как Вику там причморили, на пропускном пункте, то вроде мы, скажем так, прошли без проблем. Хотя там люди говорили, долго стоят, вообще могут до суток стоять. Мы прошли, скажем так, малой кровью: дедушка два раза сознание потерял, и мы, скажем так, оказались в более-менее надежном месте.

А дедушка с ходунками, получается, все это время шел?

А по-другому никак, вариантов нету. Я протупил, я не взял [ему коляску]. У меня дома коляска уличная и квартирная, ну, домашняя, обычная активка (коляска для активных передвижений – прим. ред.). Там кипиш же дома был, надо ж собираться, собирайтесь. Я думаю – надо взять две коляски. Одна складывается, а вторая на всякий случай – ну, никак [не взять было], короче. Он (видимо, водитель – прим. ред.): “Вот, здесь ложить некуда”. Кипиш, и ты как-то расслабился, и не взял. Было бы здорово – вторая коляска деду пригодилась бы и так далее. Когда кипиш, это всегда такое. Куртку оставил, это оставил, благо было жарко в тот день. 21 сентября жара была такая в сторону Ростова, вот конкретно там – Чертково, Меловое. Там жарко было нормально.

Вы говорили о том, что вы приехали в Воронеж, и дедушка там буквально ожил, начал как-то активность какую-то проявлять.

Да, это в плане каком. Мы туда приехали в общину, нас разместили на ночь. [ Мы] как цыгане: там домик небольшой, мы там все помещения спальные заняли, зал центральный. И они начали нам квартиру искать. А там один пастор, [...] он дал нам на время свой коттедж небольшой на четыре комнаты – довольно-таки нормально. И нас в тот же день буквально к вечеру, уже 22-го, туда отвезли. И дедушка по ходу дома ж один, ну, я – ну, что там, мы поели, туда-сюда, пообщались, не пообщались, мы там по своим комнатам, и еще чем-то там занимается. Ну, в общем, так, не активно. А тут народу много, все за одним столом, дедушка немного ожил, веселее было.

Он как-то пытался общаться со всеми?

Он у меня такой, не особо, скажем так, общительный. Но он себя намного веселее чувствовать стал. Это заметно. Cтарый человек, у него там какие-то свои дела. Там приколы – один на одном. Решили деда побрить, короче, потому что он подзарос дома. А брить нечем, машинки нету. У нас Сергеича, это машина которого, ну, моего друга, который с нами сюда приехал, у него вот станок, бритва. Деду говорим: «Дед, пошли, бриться будем». Там цирк такой, дед: «Не брейте меня, не надо меня брить». Я не знаю, что там срабатывает. Ну такое, были приколы.

Удалось все-так?

Не, там если не захотел, там спорить – это лишняя истерика. Я пытаюсь лояльно – не хочет он, у него свое видение, туда-сюда. Ну, дома машинкой стригли, дома нормально у нас все было. Куча фотографий – его стрижешь нормально. А тут увидел бритву, сказал не-не-не. Что он там подразумевал, я не знаю.

Это сработало в подсознании, видимо, какая-то штука.

Да, типа не брейте меня. Ну, в общем, такое было. Были чудеса.

Как вам далась дорога до Германии?

Дорога до Германии — это две части, две эпопеи. Когда нас забрали, был такой дощовий, дождливый день. Нас волонтеры забрали. Было как-то в диковинку – нас сопровождала девушка в форме МЧС. Ну, непонятно все так, но довольно прикольно. Они приехали в Старый Оскол, забрали оттуда девушку Аню. Она из Балаклеи, она медсестра, работала, шла на работу, и в тот момент прилетело. У нее осколочное ранение, ее в Купянск отправили, в Купянске стабилизировали, отправили в Белгород. Насколько я понял, ей там делали операцию, но она так и не ходит. У нее осколки в позвоночнике. По-моему, что-то вытащили, что-то нет. И вот забрали волонтеры ее и потом нас. И мы до Смоленска ехали нормально. Хотя там дед пытался спрашивать, куда мы едем: «Ребята, мне домой, мне в Куриловку, вот Куриловка». Но потом как-то ничего. До Смоленска за сутки [доеxали], получается. Мы выехали где-то около 12, плюс-минус, я точно не помню. И буквально к вечеру, к 10 часам, мы уже были в Смоленске. Нормально. Эту часть дороги дедушка не канючил. Дедушку подкормили, водитель вот этот, который из волонтеров тоже, ему мама дала в дорогу что-то мясное. Дедушка там налегал, дедушке эта тема понравилась. Нормально доехали, весело, скажем так.

Вы на машине ехали?

Да. Волонтеры спрашивали, как вас транспортировать, говорят: « Вот поезд», — я говорю: «Поезд нормально, не совсем», — они говорят: «Дедушка не влезет?», — « Не, — говорю, — дедушка влезет, а я не влезу, меня придется как-то интересно тащить», — потому что, ну, коляска, туда-сюда, это либо вагон с подъемником, либо еще что-то, ну, в общем, специфически. А дед-то может, залезет, вылезет. Ну, с проблемами, но все-таки веселее. И вот они машину, короче, прислали. Это было путешествие на одной машине отсюда до Варшавы. Получается, первый день, ну, довольно-таки нормально, это для меня было интересно. Ты сидишь, новые места постоянно, что-то меняется. Деду это в тягость, но он половину дороги спал, половину дороги мы пытались его подкармливать, туда-сюда. Он нормально перенес. Уже от Смоленска до Бреста было все ничего, но там нюансы были. Границу мы долго проходили, там жарко было, а он [дед]: «Хлопці, я до дому хочу, що ми тут сидимо». А потом там нюанс был. Мы выезжаем со Смоленска, до границы с Белоруссией недалеко. Мы долго постояли на границе, там проверяли наши паспорта. Деда не проверяли, а мои, Сергеевича, Анины документы проверяли довольно долго. А потом буквально минут 15 на белорусской границе водитель Борис оформлял зеленую карту, и все. И буквально вот все остальное время — это путешествие по Беларуси, то есть мы никуда не заезжали, просто по трассе, по трассе постоянно, поля-поля-поля. Мы доехали до Бреста. И там уже дедушка начал себя конкретно… Ему плохо, его колбасило. Там еще прикол такой: приехали мы в Брест, Аню высадили где-то там по окраине, и нам там оставалось до места, где ночевать должны были, ну, кропаль (чуть-чуть – прим. ред.). А там сбой какой-то получился. В Бресте два села Сея… я забыл точно название, у меня где-то записано.

С одинаковым названием?

Еще раз?

С одинаковым названием?

Да-да-да, вот один-в-один. Причем одно из них под границей с Украиной, буквально там в чигирях (в глуши – прим. то есть дикий лес, ред.), ни одной собаки, ни одного кота, забитые хаты, ну, жутковатое место. А второе в центре. Мы Аню высадили, а сами… Борис набрал точку [в навигаторе], и получилось, что эта точка где-то в 60 километрах от Бреста. Ну, мы нормально, он же нас везет, нам же все равно. Где-то 10 часов вечера, мы едем в это село. Мы приезжаем в это село, а там вообще никого нету. Мы по факту были где-то на границе с Украиной, впритык там, по-моему. Я смотрел, там около пяти километров или даже меньше. Приехали туда, и оказывается, что не туда – короче, нам надо опять назад. А дед же уже никакой, дед же типа уже: «Ребята, ребята, все, мне уже ничего не надо, куда мы едем, скільки ми їхати будемо». Ну, доехали. Мы где-то около 12 ночи приехали в Брест к семье волонтеров. А там, конечно, дедушка дал дрозда, неприятно было. Грызется, цапается: «С машины выходить я не буду, че вы мне это, вот шо вы мне того», — вывели, уговорили, завели в дом. Дома ремонт новый, везде все в стеклах, зеркала. Семья, пара, Паша, Олеся, у них три девочки, мал-мала-меньше. В тот момент была [дома] Олеся. Дедушка разбудил конкретно. Неудобно. Дедушка у нас кричит. « Давай снимай, — говорю, — куртку», — « На що, не буду». Вот такой вот он, он просто стресс словил конкретный. Кипиш был, волонтеры вызвали скорую, скорая приехала, сказали: «Мы такому деду ничего колоть не будем. Мы сейчас уколем ему успокоительное, он завтра не проснется, мы не будет ничего колоть». Говорят: «Давайте ему что-то щадящее». Спасибо волонтерам, они в 12 ночи, до двуx часов ночи искали это щадящее снотворное. Мы дали. В результате дедушка спал в машине, потому как там легче было.

В смысле он просился в машину, или вы его туда…

Да. Мы его туда не [укладывали], он туда залез и оттуда все, сказал, не-не-не. У него стресс…

Из квартиру ушел туда в машину?

Да, ну потому что кипиш. Вот хозяйка, девушка средних лет: «Дедушка, снимайте куртку, сейчас будем лягати спати», — « Не отдам куртку, ты ее вкрадеш», — и все, и я не знаю, откуда это, что там. Такого ж не было кипиша [раньше]. Это конкретный кипиш просто. Ну, он на нервах, он не поймет, куда он едет, он не знает, что ему делают, туда-сюда. Вот это все сыграло.

Как вы его успокаивали, как вы вообще его поддерживали?

Он сам успокоился. Таблетки волонтеры привезли, Сергеич ему дал таблетки. Он выпил, чая попил, сказал: «Все, не трогайте меня». А Борис сказал: « Так, xай дед сидит в машине», — благо машина Тойота, благо машина с подогревом. Мы его там оставили, и он там нормально устроился, продремался, и уже часам к 8 утра дедушка был нормальный. То есть успокоился, скажем так. Тогда мы его в дом завели, покормила Олеся, потом положили, он задремал до трех, легче стало в этом плане. Это вот был первый кипиш, а потом, естественно, нам же надо было переходить границу с Польшей, там тоже свои нюансы. Еле перешли мы с дедом. Волонтеры — это семья баптистов оказались, верующие люди, и таки неплохо все довольно, довольно понимающие. Потерпели они конкретно. Малые не спали, около часа ночи, два часа ночи, ребенку три года, и вот это вот все, то есть кипиш постоянный. Но несмотря на это, они к нам очень-очень лояльно относились. Им большое спасибо. Це кипиш был, потом день вроде так, мы нормально пробыли, и нас та же община ихняя [отправила дальше]. Там два водителя, они забрали нас на границу с Польшей. Мы там нормально вроде как проходили, единственное, опять это долго. Мы выехали в 9 часов вечера на границу, около 11 мы уже были там, уже все документы сдали. Дедушку спросили: «Дедушка, ты в туалет не хочешь?», — дедушка: «Не, сходил, все, не», — ну, его на всякий случай вывели. Да, все, сходил. Все, прошли беларусов, беларуских пограничников, заезжаем на мост между Польшей и Белоруссией, и мы там застреваем часов до четыреx. И дедушка там все это время: «Мне надо в туалет». А там так: вышел на мосту, и все, и тебя просто отправляют назад.

То есть это зона между границами, вот эта вот нейтральная которая?

Да-да-да. И там же нельзя ничего делать, там нельзя ходить. Ну, реальный кипиш, получается, это до четрыеx часов. Потом вроде как движение началось, он немного успокоилось. Движение с четырех или с пяти часов утра, получается. Мы прошли на границу, он успокоился. То есть никуда ему не надо, ничего не надо, ничего не будем, все нормально. Прошли границу очень быстро, потом проверка паспортов, там тоже задержались, получается, еще где-то на два часа.

Это после того уже, как прошли границу, еще какая-то была, да?

Там получается так: на границе, проверили у нас машину, забрали документы на проверку. Пограничник спросил у дедушки – я говорю: “Я внук, говорю за него”. Говорит: «Дедушка первый раз пересекает границу?», — я говорю: «Да». По украинскому паспорту, – у деда внутренний, – он проходил первый раз. Вот у Сергеевича, моего друга, который нам помогал, у него тоже паспорт вот такой, украинский просто, и у деда то же самое. И видать их просто до проверки задержали. С 5 часов утра буквально 15-20 минут они проверяли машину. но вот паспорта, [ Говорят]: “Все, свободны, езжайте, едьте на стоянку и ожидайте”. И вот два часа еще. Дедушка посидел еще, наверное, минут 20, и давай: «Я в туалет, вот что вы это, так скільки можна», — это был конкретно, там ты уже ничего не сделаешь.

Как вы, что вы ему говорили, как вы вообще все это вынесли?

Да довольно-таки интересно. Уговаривали и все. Уговариваем: «Дед, посиди», — « Водитель, товарищ водитель, что вы тут, я выйду», — «Дедушка, нельзя», — « Я тебе сейчас здесь сделаю», — говорит: «Дед, сиди», — вот такое вот. Ну, сложно довольно. Если, допустим, я понимаю, что сидеть надо и не рыпаться. Cидеть же тоже, в моем случае сидеть долго. Это сколько получается? Мы в 9 часов выехали. Ты сидишь и сидишь – это утомительно, но ты понимаешь, что так вот оно есть, так надо. Ну а дед, он же ж ребенок, ему не объяснишь. Ну, слава богу, мы это все прошли. Оно как по накопительной потом. Мы это прошли, приехали в Варшаву, нас волонтеры устроили в пункт, по-моему, “Мудита” называется. Это в Варшаве временный пункт размещения для инвалидов. Нас туда взяли, но сказали: «Мы бы не взяли, Жека, если бы посмотрели на тебя, [ если б] знали, что нас ждет», — в плане того, что меня ж надо на кровать посадить, с кровати, и так далее. С этим был напряг конкретный. Но тем не менее они нашли волонтеров, которые помогали пересаживали, довольно-таки все нормально. Дедушка там себя вел не дуже хорошо, потому как стресс, потому как перемещения. Он у нас ночью постоянно куда-то бежит, всем мешает. А это комнаты по семь человек в комнате, и там, получается, таких комнат, по-моему, четыре. Они сделаны как-то локально, и, получается, если ты там где-то ходишь и шебуршишь ночью, то это слышно всем, и все, конечно ж, не спят. Спасибо соседям по комнате за ихнее терпение, так что мы как-то это пережили. Это было, конечно…

Вы долго там жили?

Я точно не скажу, я просто забыл. Я на один день меньше, чем все остальные, ну, в смысле дедушка и Сергеевич. У меня просто в Варшаве друг был, и он меня просто на один день забирал к себе домой. Это под Варшаву. Мы по Варшаве пошарились день-два. Где-то около пяти дней в общем. Получается так, что мы приехали, полтора дня побыли, в субботу меня забрали, и вернули в воскресенье. Я не помню точно, это был вторник или среда – в какой-то из дней нас забрал хозяин этого дома, скажем так, дома престарелых или дома по уходу. Он нас тогда уже забрал сюда, в Германию. А так, кипиш в этой “Мудите” был, пострессовали мы, а так… Потом немного легче стало. Месяц, конечно, стресса, дедушка у нас кипишевал: ночью ему у нас надо ходить, сапоги надевать, вот такое было. Потом немного легче стало, сейчас оно периодично так меняется. Как-то так.

Что вам помогало держаться во всей этой ситуации и выдерживать все, что происходит? Это же очень тяжело так…

Отвлеченность, скорее всего. Я верующий человек, в этом плане есть некоторая поддержка. Ты знаешь, что не все просто так, ты знаешь природу вещей – есть злые силы, добрые. Надежда на бога, она подкрепляла, поддержка Сергеевича, друзей, которые есть там. В Варшаве друг забрал, такой день расслабления получился такой. Скажем так, это как сходить в музей. Он меня поводил по храмам, он меня поводил по Варшаве, сводил на (невнятно – прим. в тот день, ред.), в субботу, там снимали какой-то фильм про немцев. Там прикол, мы застали вот этот момент, когда казалось бы, все грустно: вешают людей, семь человек. Но мы, дело в том, что посмотрели где-то около восьми дублей – это весело. На самом деле они остановятся, вешают их опять. Со стороны толпа народу, это все довольно-таки интересно. Потом на концерте побывали. Мой друг, он живет, Гродзиск, по-моему, город называется под Варшавой. И там у них день армянской музыки был. И мы там еще потусили в конец дня. В общем, такой, веселый день довольно-таки. Интересно все, ты ходишь по всему такому новому, все такое спокойное. Прикольно. То у фонтана посидели, то еще что-то.

Отвлеклись.

Да-да-да, мне в этом плане легче.

Вы сказали про съемки фильма. Я обратила внимание, что там была какая-то сцена повешения, и вы сказали, что для вас это было забавно. Для вас это не было каким-то триггером?

Триггером нет. Ну, дело в том, что есть такое понятие, как фильм. Когда ты ощущаешь вот это вот где-то там, ты не понимаешь, ты не ассоциируешь это с тем, что когда-то происходило. У меня понятие войны, понятие, что идет война, когда ты сидишь дома в девятиэтажке на первом этаже, когда там где-то прилетает, это довольно-таки жутковато, но ты его не ощущаешь. Страшно было, когда над нами сбили где-то около шести Хаймерсов. Это середина лета, я не помню точно, я с датами тут не скажу. Наши пытались пробивать оборону русских, и это был довольно-таки интересный день. Мне Сергеич, он сам баптист, говорит, что когда прилетели эти шесть штук, когда сбили, люди из общины собрались и уехали в Прибалтику, буквально в тот же день. В тот день было довольно-таки страшновато. Но опять-таки, вот примера два. Вот есть тетя Валя, она нам помогала с дедом, туда-сюда. И вот ощущение войны у тети Вали. Вот прилетает ночью ракета, сбивают ракету над Ковшаровкой, и вот, что она видит. Она говорит: «Я стою, короче, иду на кухню, и в этот момент взрыв, зарево, красное зарево, ракета разлетается, туда-сюда». Что делает тетя Валя? Тетя Валя что-то там попила, пошла легла спать. Вот я не знаю – это стабильная нервная система. А вот у Вики мама буквально так [реагирует]. Та же самая ситуация, там самолет пролетает, переход на сверхзвук – это когда ты дома сидишь, это такое впечатление, что где-то прилетело. Это такой большой ба-бах, и все. И все, человек, он не может жить. Она говорит: «Женя, это пережить невозможно». То есть над одной взрывается такой же по силе взрыв, это страшно, это вот так вот, а вторая [реагирует] вот так вот. Для меня война началась тогда, когда я выезжал из Купянска. Когда я увидел первый раз, что такое танк – вот как игрушечная коробка. Вот стоит танк – а я до этого танки видел несколько раз в жизни, – большая такая махина. А тут та же большая машина, но она похожа на корыто, она разбитая, башня рядом. Тогда было жутковато.

Это в самом начале, да, когда…

Да, когда еще выезжали, это 21 сентября.

А, вы тогда первый раз увидели?

Да-да-да, первый раз я тогда увидел. До того как бы понятие войны, я ж говорю… Вот эти шесть раз, когда сбили Хаймерс, тогда было громко, тогда было страшно. Тогда ты лежишь дома, ощущения, короче, не из приятных, потому что ты думаешь: «Ага, значит, прилетит, короче. Прилетит, значит будет довольно-таки грустно. Друзья, Виталик не придет, Виталик и это…», — Виталик перед этим у меня спрашивает. Взрослый мужик, он меня старше на три года, говорит: «Жека, прикинь, вот сейчас что-то где-то прилетит, что делать? Вот что делать?», — говорю: «Вот ты реально говоришь? Виталик, ты спасаешь твою семью, жену, маму, а потом [если] есть время, вспомнишь про нас с дедом», — короче, вот такая ситуация, довольно жутковато.

Вы имеете в виду, он вас спрашивал, что делать с вами, как вам помочь?

Да, не сколько спрашивал, столько такой, знаете, риторический вопрос. Мы просто сидели, обсуждали, что делать, когда прилетает. Потому что у меня квартира сделана была хорошая, добротная квартира, я вкладывался в ремонт: пластиковые окна, для коляски выезд, то есть нормально. У Виталика трешка, но у него окна старые, совдеповские. Целое лето, целую весну прилетало рядом или самолет где-то летал, они летели на постой с Белгорода на Изюм, они там бомбили утром, часиков, еще 6 нету. И вот эта шобла, короче, на бреющем [летит], и вот это звуки вообще передать невозможно. Мы как-то вечером это обсуждали все, и он просто говорил риторически. И ты когда уже обсудил это, лежишь, и вот был прилет, и тогда довольно-таки грустно, непонятно, страшновато, страшно. А так вообще… Народ, дело в том, что привыкает. Подруга говорит, что это все ничего для нее, вот эта вот оккупация, по сравнению с тем количеством техники, которое шло через Купянск. Это страшно. Моя сестра живет сейчас, это Харьковская область, Волчанский район, и это передовая. И в первый день войны там прошло столько техники, что она говорит, было жутко. А вот подруга говорит, через Купянск каждый день, вот каждый день идет гусеничная, колесная техника, ее столько много, что для них это было морально тяжело. Да, вот прилеты — это так типа, посидели, попереживали и все. Поэтому так, стараешься отвлекаться от этого. Я же говорю, для меня этот момент прилета, когда Хаймерсы сбивали, оно было очень громко, потому что где-то вот в районе над поселком, плюс-минус. Дом, девятиэтажка дрожит конкретно. Так что вот так вот.

Когда вы перебрались уже из Польши в Германию?

Это, по-моему, 18 октября было.

А, ну, то есть это довольно быстро у вас произошло?

Это вот переезд в три дня, и немного побыли в Польше. Это вот так. Вот вроде быстро, да.

Ну, просто очень насыщенный переезд, и конечно, эти три дня наверняка воспринимаются как гораздо больший срок.

Тем более для меня, который по большому счету, до войны сидел на постое дома, потому что у всех свои проблемы, дела. Чтобы выйти, у меня пандуса не было, меня надо вывозить, а это таскать кому-то надо. Я по факту дома на постое сижу постоянно. А тут для меня столько кипиша, столько перемещений, столько нового. Я же говорю, единственная трагедия, это вот с дедом. Ну, 98 лет — это не тема для переезда. И тем более человек, скажем так, не в себе. Для него это кипиш, для него это страшно. Мне это как приключение. Да, грустно с той точки зрения, что ты сидел у себя дома, у тебя все было: у тебя там пенсия, у тебя там подработки. Я там перед войной за два месяца устроился на работу официально.

А чем вы занимались?

Я занимаюсь поддержкой сайтов – наполнение, раньше занимался вообще созданием, обслуживанием, такое вот, установкой и так далее. И для меня это было вообще как достижение. Я собой доволен, у меня все есть. Мне это нравилось. Я себе оборудовал квартиру, родители помогли, то есть для меня это идеально. Я жил в квартире, в которой в ванну пороги или в кухню ты не проедешь. Там все мелко, там туда-сюда, на коляске это целая проблема. И тут такой момент, что у тебя нормальные условия, ты нормально себе живешь, у тебя там есть, кому помогать, у тебя там друзья, которые к тебе в гости ходят. Из этого всего ты как-то… Ну, грустно уезжать. Мы выезжали, я вам рассказывал, получается, около церкви остановились. Знаете, такое знаменательное событие. Остановились около церкви. Церковь деревянная, какого-то 189-какого-то, я не помню, какого года. Говорят, при немцах стояла, мы там колесо меняли. Я говорил, что у водителя там, колесо спустило, мы встали как раз напротив церкви. Туда-сюда, мы приехали в Воронеж, и буквально, по-моему, там неделя прошла, и присылают фотографии, что от этой церкви ничего не осталось, только фундамент. Все сгорело, рядом танк, один-второй-третий, в общем… То есть там конкретно шли бои.

Вы ходили в эту церковь?

Ну, скажем так, да, когда-то в детстве водили. Вопрос просто как бы, понимаете, – это все родина.

Это все, конечно, очень больно, и мне сложно представить, как вы справляетесь со всем этим, еще и дедушку вытаскиваете.

Слава богу, есть друзья, да, как говорится. Это очень очень знаково, это очень здорово, и они помогают. Конечно, грустно.

Как вы адаптировались в Германии?

По поводу Германии, – сказать, что я адаптировался, довольно-таки [сложно]. Не совсем адаптировался — я сейчас учу язык, записали меня на курсы. В плане адаптации я человек такой: я там, где есть, у меня койка-место есть, мне нормально. Как говорит Вика, которая у меня работала, которая помогала: «Ну, как-то грустно. Жека, сейчас бы у тебя там [в Украине] сидели, чай пили», — вот в таком плане. Непонятно еще, адаптировался, не адаптировался, в этом плане, конечно, как-то сложно сказать. Ну, я дома, вот есть ощущение, что есть какое-то место дислокации, больше ничего пока. Понимаю, что надо язык [учить], надо что-то делать, надо крутиться. Потому что чем дальше, тем понятнее становится, что дома как бы, дома нету по факту. Еще квартира стоит, поселок рассандалили. Ну, и что, что мой дом стоит, соседние дома стоят. Но по большому счету такое ощущение, что дома нету. Насчет адаптации я не скажу. Я еще в процессе, скажем так, – вот это будет правильно. Я постоянно здесь в Хайме, мне хозяин вот этого заведения привез такой электроскутер, но он сейчас не рабочий, он ремонтирует его. Поэтому особо далеко куда-то не шарюсь, и тут горы, особо не двинешь, это не город. Поэтому я с немцами мало контачу. В основном тут же наша кагала, тут девушки работают из Украины, поэтому я еще не знаю, насколько я адаптировался.

Этот скутер, он вместо коляски используется?

Не совсем вместо, это такой электроскутер, на котором можно путешествовать, он аккумуляторный, с коляски на это пересел, можно просто пошариться было. Я тут ездил в пару мест, адаптировался. Ну пока он не работает, сижу тут временно, жду.

Что вам тяжелее всего дается?

В плане мироощущения. На данном этапе до сих пор тяжело воспринять, что я где-то здесь, а не там, дома. Вот там дома вся, получается, жизнь. А тут год (невнятно – прим. ред.) из этой жизни, и как-то вот… Еще довольно-таки тяжело воспринимать будущее. Не знать, что будет завтра – это довольно-таки депрессивно на тебя действует, хотя есть цели, есть желание выучить язык, попробовать найти работу. Хотя с этим все непонятно и непросто.

Вы говорили о друзьях, правильно ли я понимаю, что кто-то из ваших друзей тоже недалеко от вас?

Все разъехались, буквально все. Мой друг, который за мной ухаживал, он вернулся в Украину. До 20 сентября он ко мне пришел и говорит: «Жека, извиняй, я больше не могу». У него там [сложная] ситуация дома. Война началась, у него как бы нормально все так, относительно можно было жить. Он работал неофициально стеклодувом, у него семья, жена, дочка маленькая. Началась война, начался кипиш, началась вот эта стрельба. Это все тяжело, жена говорит: «Давай выезжать». Они то едут, то не едут, и вот это вот кипиш такой: мы едем, мы не едем, мы едем, давай думать, как деда вывезти. С дедом не получается — давай все откладывать. Ну, в общем, вот такого плана. Летом страшно было: прилеты, я говорил, прилеты были крупные, вот это, ба-бах, ба-бах. И после этого она [его жена] решила, что ей надо ехать срочно. Она до этого работала, устроилась тоже в терцентре, он тоже там помогал в терцентре. Ей тягать особо нельзя, они идут вместе на работу, он грузит сумки. Там давали гуманитрку всем подопечным в терцентре, бабушкам там, туда-сюда. [ Там] лифт не работает, это не работает, и он это носил. А потом в сентябре говорит: «Жека, все, я, — говорит, — не могу я без семьи, мне надо ехать». И он уехал в Россию, немного там поработал, заработал денег и вернулся назад в Украину и сейчас в Запорожье. Вика с той компании, осталась в Воронеже, они там остались. Там у них тетя умерла, вот эта, которой 87. Они остались там. Другие друзья, они у меня в России, в Питере жили. В связи с тем, что была объявлена мобилизация, они собрались и выехали в Финляндию. И все так как-то, все разъехались.

А вот вы говорили про Сергеича, который с вами переехал, который помог вам выехать.

Да, он со мной, он здесь. Хозяин этого заведения, мистер Похолик (невнятно – прим. ред.), он, скажем так… Там был договор такой, они спрашивали: “Вот Сергеич с ними приедет, они втроем приедут, а Сергеича куда?” Они говорят: “Ну, пока вместе, а потом рядом”. И так он пообещал, сделал, у него здесь дом тоже, он ему сдал квартиру. Он [Сергеич] на социале точно так же, как и мы. Но мы в заведении с дедом по уходу, а он отдельно рядом, квартиру ему дали. Тут [ друг другу] помогаем, вместе по чуть-чуть тусим.

Как вы сейчас с дедушкой взаимодействуете, и как он адаптируется к тому, что происходит?

Адаптировался местами. Он местами теряется, местами может тут ходить. Тут 6 комнат, общая столовая, туалет – вот он может так теряться, бегать. А так как-то, как и дома, может, чуть-чуть меньше тут внимания, на язык надавливает. А так в основном вместе, если обедать зовут, я его кормлю. У него руки трясутся, у него типа Паркинсона, ему диагноз не ставили, но вот есть такой тремор в руках. Он не ест сам, я кормлю его. То есть, скажем так, на данном этапе слава богу.

Вы говорили, что когда вы ехали, он постоянно просился домой. А сейчас он тоже вспоминает о доме?

Я ж говорю, мы приехали, яркая такая [деталь] запомнилось, что кто-то ему говорит: «Дед, ты где?», — а он такой: «Да кто его знает, здесь, наверное, в Польше». Вот такое было выражение. Потом месяцев через семь, он вообще никак [не вспоминал о доме], нормально ему все. Он и там, и тут. Тут же ж компания, они то в домино играют, то еще что-то на том же детском уровне. Ничего, нормально было. Потом таки был вопрос «А де ми є?», — вот. Ну, я ж как всегда деду: «Да типа дома сидим». Ну, нормально. Он местами задает вопрос. Тут есть Саша, он из Днепра, он с инвалидностью: он не видит, и у него руки нету. И он такой типа говорит, дед, мы в Германии. Ну, я не знаю, как там дед отреагировал, потому что сейчас не спрашивает, сейчас вот относительно все так, нормально. Нервы не делает, вот спокойный довольно-таки.

Вы никогда не жалели о том, что вы уехали и лишились дома?

Вот о том, что дома лишились, это да. По поводу уехали – я ж говорю, я единственный раз жалел, когда мы уехали, это когда ситуация [была] на границе. Деда в больницу везут, ты не знаешь, что с дедом, он там тупо отошел и все, сидит никакой, ты его в сознание привести не можешь. И вот это посмотрел, меня посадили в ПАЗик, засунули, я еду в этом ПАЗике в этот пункт временной дислокации. И ощущение было довольно мерзкое, типа вытащил деда, и в этот же день вот такая типа ситуация. Я думал, что все, уже деда не будет. Но тем не менее, жалко, что у меня там дом, квартира, в которую вкладывались, в которой мне уютно было. Жалко, что, как это звучит, родные кости, у меня там кладбище. У меня там родители, у меня там бабушка, у меня там… Это часть жизни, это привычка, об этом, конечно, жалко, это, ну… Вот это твой труд, тебе это нравилось, я там тянулся, подрабатывал, чтобы это, вот, квартира, да… У меня был друг, он умер давно, он мне тоже помогал выбирать эту квартиру, и это настолько было, ну, действо такое целое. Это все жалко: ощущения, друзей, который, ну, кто его знает, когда кто соберется в кучу.

И вы говорили, что вам родители помогали с этой квартирой, с ремонтом. ИЯ: Ну, да, мы сперва купили двушку, потом в нее много вкладывались. Я задумал, как это все будет выглядеть, то есть там удобная квартира, когда ты на коляске везде заезжаешь, подъезжаешь, у тебя там тепло-уютно. Парень нам ремонт делал, говорит, надо песка. Родители целый день таскают этот песок, туда-сюда. Вечером приходят, они такие: «Ну, все, больше ничего не надо». И тут он приходит и говорит: «Да надо еще чуть-чуть». Это кипиш для них целый. Потом, ну, там много всего. Ты берешь вот это, там сделано, а там это целая эпопея. Ванну покупаешь, это тоже для тебя там целая движуха, кипиш какой-то. Купили, мои [родители] такие: «А ножек нету», — « Как нету, — говорю, — все там привезли», — они: «Нет, звоним в Новую почту», — туда-сюда. Звоню, они такие: «Да не может быть, они там», — а эти: «Не было их там». Потом в результате побежали, там на скотч это приклеено. В общем, движуха. То есть квартира — это то, что связывает вас с погибшими родителями и с друзьями.

Да, это что-то общее, это большей частью… Вы же понимаете, квартира — это стены, с квартирой связаны эмоции. А эмоции — это все, это ощущение дома. Вот как бы ни было, ты по факту бомж. Ты где-то в Германии сидишь, к тебе очень хорошо относятся немцы, радужно. Непонятно вообще – для меня немцы это было что-то такое… Фильмы про войну, вот это вечно какие-то полудурки, которые орут непонятно что. Сюда приехал – все тихо общаются, все радушно, довольно-таки неплохо. Немцы разные, довольно-таки лояльно к тебе относящиеся. Но вот я ж говорю, ощущение того, что нет дома, оно такое, оно присутствующее.

Вы вернетесь, когда все закончится?

Вообще-то хотелось бы. Вопрос какой – я не знаю, что будет дальше. Вот это состояние неопределенности, оно местами пугает. Первый момент: я не самостоятельный. Для того, чтобы начать день, надо, чтобы меня кто-то посадил на коляску. Я на коляске сижу, тогда я уже движняковый. И опять-таки, мне надо бухнуться на кровать, мне надо с нее подняться, туалет и прочие дела. И понимая, что там сейчас, что там на Украине, я не знаю, что делать вообще. У меня все было организовано, церковь помогла, там организовались. Я там деньги зарабатываю, с ними делюсь, они мне помогают. Такой вот симбиоз. Опять же, Виталик работает на работе, ходит на работу. Меня поднял, покупал раз в неделю, помог, и все нормально. А теперь вот этого всего нету, и как бы… Желание возвращаться домой, оно всегда есть, но, скажем так, кто его знает, что завтра будет.

Вы сказали о том, что вас поддерживает вера и что все, что происходит, происходит для чего-то. Ответили ли вы себе на вопрос, для чего это все происходит с вами?

Нет, на данном этапе нет.

Но вы верите, что для чего-то это нужно?

Да. Любые испытания в жизни, они к чему-то ведут, они чему-то учат, они с какой-то целью. В этом есть фатализм, да, но вот так вот как-то. От тебя многие вещи не зависят, но ты имеешь к ним определенное свое отношение. Я знаю, что это все не просто так. В свое время были разочарования, в этот период войны, в братьях и сестрах некоторых. Были некоторые конфликты и прочее. Потом проходит время, ты понимаешь, что все не просто так – те же самые конфликты. Ты просто спустя некоторое время смотришь на все немного по-другому. Хотя непонятно, хотя непонятно, почему [идет война]. Жалко, страшно, жалко пацанов, которые туда идут. На данном этапе ответов нету. По большому счету, если бы не инвалидность, я бы никуда не перся, наверное. Я бы скорее всего воевал. А в такой ситуации вот так вот, да. Евгением:

Как называется организация, —

Уточняющие вопросы из переписки с организация,

которая помогла вам выехать в Германию? И как называется организация, которая вас селит в этом доме? Это разные организации или одна и та же?

Помогали волонтеры, заявку делал на сайте “Рубикус”. Договаривались в Германии другие волонтеры, насколько я знаю. ASB – так называется организация, которая нами занимается здесь, хозяин этого флеге наc забрал из польского центра в Варшаве.

Уточните пожалуйста, все время из России в Беларусь и дальше в Польшу вы ехали на одной машине? Это была российская машина и ее везде пустили?

Из Воронежа до Бреста нас довезли на одной машине, а из Бреста до Варшавы нас троих отвозили другие волонтеры на микроавтобусе.

В доме, где вы сейчас живете, всего 6 человек или 6 именно украинцев?

6 украинцев из разных регионов Украины.

Когда вы выезжали из поселка, это была организованная эвакуация или вы сами искали водителя?

Эвакуации не было, русские смывались, эвакуации не проводили. Сестры из церкви сами договаривались с водителем в порядке живой очереди. Приходишь как можно раньше и договариваешься. Это был 8-ми местный бус и легковая машина