Из-за осколка украинец лишился половины головы. Жена смогла вывезти его, полуживого, из оккупации и довезти до Финляндии

Представьтесь, пожалуйста. Как вас зовут? Где вы жили до выезда из Украины? И чем вы занимались и занимаетесь сейчас?

До выезда из Украины я жила: Харьковская область, Купянский район, поселок Ковшаровка. Мы там прожили около 20 лет. Работала я в “Энергосбыте” контролером по электроэнергии. Стаж у меня вообще не прерван с 18 лет был до 24 февраля.

А как мы можем вас представить по имени и фамилии? Или просто имя?

Ой! Зовут меня Головенко Наталья.

И ваш муж – Головенко Евгений, верно?

Евгений, да, да.

Прекрасно. Если я верно понимаю, вы не собирались выезжать из Украины после начала полномасштабной войны?

Нет, не собирались, не собирались. Мы ждали, что оно все закончится, закончится как бы. А потом же у нас была вообще полнейшая оккупация полгода, все очень сложно было. И еще у нас – ну как? – люди жили с Харькова, посторонние люди, три месяца жили, с Харькова приехали. И вот первый выезд у нас был на дамбу через три месяца.

Вы имеете в виду – люди жили у вас дома? То есть вы пустили кого-то к себе?

Да, в квартире. Да, да, да. Трое людей, плюс два кота и собака.

Ого! И вы жили впятером, получается?

Да, в трехкомнатной квартире. Да, был период, мы жили без воды, без света. Газ, правда, тогда был.

Вы сказали, что вы выехали через дамбу?

Это мы харьковчан вывезли. Это был июнь месяц, по-моему. Они приехали к нам 6 марта. Они потом поехали домой, потому что три месяца вообще полнейшая блокада была Харькова. Вот это был первый выезд. И, получилось, сестра моя уехала. Сыну было 14 лет. И они уехали, чтобы поступать, они уехали в Киев. Ну и харьковчане уехали. А мы остались здесь.

Это были просто какие-то посторонние люди, которых вы приютили у себя?

Да, да, да.

Я поняла вас. Вы остались на оккупированной территории?

Да, потому что родители. У Жени родители, у отца коксартроз. У меня родители тоже в возрасте, папе 74 года на данный момент. Был прилет, он бежал прятаться – нога поломана, аппарат Илизарова стоит. Но хорошо, что они хоть выехали, хоть они в Харькове, я более спокойна за них. Хоть за них душа не разрывается, что они там не под обстрелами.

А почему вы все-таки приняли решение не уезжать после того, как родители выехали?

На территорию России – мы… ну, как бы нет. А на территорию Украины – я, то как меня накрывало… Ну, муж у меня, Женя, категорически: « Езжай куда хочешь. Ты езжай куда хочешь. Я никуда не поеду из дому». Ну, мы занимались, у нас было… У нас же вот эта дача была, родители. Ну, не могли мы их бросить.

Да. Вы просто сказали, что родители выехали. Я так поняла, ваши выехали, а родители Жени остались.

Это вот они выехали, вот уже в августе. У папы в июле, 11 июля, был прилет. Он был там, в Чугуеве, 80 километров от нас. Он был в больнице, а теперь выписали его из больницы. И мама поехала с ним, они в общежитии сейчас в Харькове.

То есть они сейчас, получается, выехали, этим летом?

Да, да. Я им тогда, будучи уже в Финляндии, я просила. Мне настолько тяжело! Мне было очень тяжело, мне было очень сложно! Я говорю: «Мам, ну выезжайте, езжайте ко мне. И вы мне поможете. Что я одна здесь? Я одна». Это все очень сложно! Ни языка не знаешь, ни что такое… Он такой тяжелый! Это все очень сложно, очень тяжело!

Давайте как раз-таки перейдем к этому. Если подытожить, можно сказать, что вы не уезжали из-за того, что ваши родители оставались, и вы не хотели покидать дом?

Да. Ну, даже больше даже дом, больше дом. Все-таки мы ждали, что все равно оно встанет на свои места, что мы… что будет Украина. Это… Ну как? Ну, все перевернулось в один день. У Жени тоже работа, он на железке проработал столько лет, больше 20 лет. Я тоже в этой организации около 14 лет проработала. Говорю, в общей сложности стаж был не прерван у меня. У Жени тоже. Мы жили: трехкомнатная квартира, машина, дача. Сын вырос, сын учился. Ну и все. Это мы потом узнали, что это было счастье. Мне [до полномасштабной войны] ничего не стоило: я, [ если захотела], собралась на Харьков, на поезд. Даже его [мужа] не трогаю, если он на работе, – я поехала. Ну, нормально мы жили. Звезд с небес не хватали, но мы жили нормально, стабильно. Все было до 24 февраля.

Вы прожили практически полгода в условиях войны. Скажите, пожалуйста, что произошло осенью?

Осенью? Ну, как раз было уже освобождение Купянска, уже Купянск освободили. А у нас еще боевые действия, прилеты. И мы жили уже до этого времени, наверное, около недели без света, без газа, без воды. И как бы… Ну, поехали мы на дачу, чтобы там покушать приготовить, покупаться и привезти с собой. Мы буржуйку планировали взять, бензопилу, так как мы готовили всем домом возле подъезда. Женя набирал воду в колодце. И был прилет через дорогу в дом. Это мгновение, это мгновение… Все в дыму. Я к нему – он не дышит, ну, он никакой. Потом он начал хрипеть. Смотрю – под бровью разорвано, один глаз, ну, прямо глаз видно с той стороны. Он начал хрипеть. Подбежали соседи, начали забор разбирать, эту машину. Положили Женю в машину, мы с братом поехали искать доктора. Приехали, в больнице не было медперсонала, практически никого. Мы по всему поселку искали доктора, травматолога, так как хирургов не было. На дачах у нас мы нашли травматолога, он приехал. Ну, пока мы его нашли, мы приехали, они [врачи в больнице] уже начали его капать, начали капать. Ну, я так поняла, кровеостанавливающее, вот такое. Ну, он [травматолог] зашил, вышел. И я говорю: «Можно я останусь?» Он: «Ну, оставайся, ради бога». Как он мне сказал: «Можешь кричать, можешь плакать, только ему не мешай».

Это вам сказал врач?

Да, да. « Только ему не мешай». Состояние очень тяжелое было. Вот в таком состоянии мы там просидели… Ну, восемнадцатого числа случилось.

Сентября прошлого года?

Да, да, да. Завтра год будет. И на второй день… А я же тоже, я у Жени. Ну, изредка домой [бегала]. Его мама приходила, с ним была, а я сбегаю домой хоть ополоснуться. Жарко было. Хоть и воды не было, но все равно так приносили [воду домой]. И потом знакомый [говорит]: « Так и так, Женьку надо вывозить, Женьку надо вывозить, надо что-то это… Давайте». Начали мы искать, ну, как бы этот… Сашка: «Я помогу, я вывезу». Говорю: «Саша, что это будет стоить?» Он: «Наташ, ничего. Спасай Женьку».

Это ваш друг?

Ну, он… он даже не друг, просто знакомый. Ну, как бы у нас поселок хоть и многотысячный был… Ну, у нас одни многоэтажки, у нас нет частного сектора. Но все равно мы там прожили 20 лет. Я работала в энергосбыте, и все равно друг друга как бы знали. Женя вообще с того поселка, он и в школу там ходил. Это мы потом там квартиру купили. Ну, все равно это большое село, как говорят. Многоэтажки… И вот тогда мы поехали, вот 21-го числа. Я мамке говорю: «Ма, сегодня вы с Женей остаетесь ночевать, а я вещи…» Как можно жизнь в одну сумку сложить, правильно? Тоже пришла домой, а ни света же нет, ничего. Девчонки мне, спасибо, воды нагрели на костре. Думаю, в дорогу хоть голову помыть. Ну, такое вот. Собрала вещи. Пришел брат тогда еще вечером. Говорю: «Максим, ты понимаешь, что это, возможно, дорога в один конец? Возможно, мы больше никогда не увидимся». Ну, на тот момент это было так. Девочкам все – еду, ключи от квартиры пооставляла. Ну, готовили же под подъездом. У нас как? Тамбур, возле квартиры тамбур, который закрывается, и там картошка, лук, ну такое все. Я говорю: «Забирайте». Я все выставила туда. Ну и плюс ключи от квартиры я оставила и свекрови, и девчонкам. Говорю: «Если что надо, то…» Кошку нашу потом забрали нашу, Ну, сейчас хоть связь есть. Он [муж] кошку [на видео] видит – он аж трусится за ней! И он тоже: «Домой, домой». Я говорю: «Женечка, нельзя домой сейчас, нельзя». Мы живем тем, что мы вернемся домой. Поехали мы утром рано. Вот так. И мы еще едем, а Сашка… Будка, ну, железная будка – ни окон нет, ничего (примечание – имеется ввиду машина). Тут Женя на носилках в бессознательном состоянии. Я в темной будке возле него. Он раскрывается, потому что не одет. Ну, поукрывали одеялами. Мы едем, а Сашка еще говорит: «Только не говорите, что вы с Купянска. Если что, на блокпостах, если будут останавливать, то вы с Ковшаровки, именно вы с Ковшаровки».

Почему это важно было сказать?

А потому что Купянск уже был под ВСУ. А Ковшаровка еще была под… под рашиками. Это уже потом, через несколько дней, уже и Ковшаровка… Где-то, может, через неделю ВСУ уже зашли к нам на поселок. Потом мы приехали в Старобельск. Я говорю – спасибо ребятам, спасибо девчатам в больнице. Ну, [все] знали друг друга. Носилки они потом завезли, все поотдавали. Все знали и сына нашего. В принципе, у нас семья, нормальная была семья. Я и в управлении ОСББ была в доме (примечание – ОСББ – Об'єднання Свекровь проработала в саду воспитателем. співвласників багатоквартирного будинку, Объединение собственников многоквартирного дома). Ну, нормальная семья. Женька всем всегда улыбался, всегда помогал. Мне потом звонят… Ну, боялись звонить сначала, первое время очень боялись. А потом: «Почему Женька? Почему? Сколько алкашей, сколько вот такого всего лазит – и ничего. Почему именно с ним вот такое?» Так мы поехали в Старобельск, приехали. Они же его быстренько на рентген, на все это. Посмотрели. А он весь в осколках. Плюс переломана ключица. Они его заинтубировали. Ну, свекровь поехала назад с Сашкой же, а я осталась тут ждать. А потом мы поехали на Луганск.

Давайте здесь немножко остановимся, я задам несколько уточняющих вопросов. Я вам очень благодарна за то, что вы так подробно это все рассказываете и возвращаетесь в эти воспоминания, настолько тяжелые. Но чем подробнее мы расскажем эту историю, тем ценнее, поэтому я задам вам еще несколько уточняющих вопросов. Верно ли я понимаю, что вы поехали на дачу с мужем, и с вами были еще другие родственники?

Да, я с мужем на машине и свекровь с Жениным братом. На двух машинах мы поехали, чтобы больше всего взять. В два багажника же больше всего можно напихать.

Когда произошел прилет, вы все были в доме, а Евгений набирал воду?

Нет, я со свекровью была в доме, а брат был за домом в это время. Мы купались уже. Уже Максим покупался, мамка купаться пошла. Мамка купаться, а потом на очереди мы с Женей были.

Вы сказали, что, когда пришли соседи помогать, они разбирали забор. Вы имеете в виду, что машину завалило?

Нет, нет, нет. Чтобы его от колодца вынести. Там колодец и забор… Там забор – шифер прикрученный стоял. И его нужно, чтобы вынести к машине, нужно было разобрать это все.

То есть по-другому его нельзя было никак достать?

Нет, нет, нет, потому что… Ну что он? Без сознания был он (примечание – последнее предложение невнятно).

Какие у него были травмы?

Ну, тот момент визуально у него что было? Визуально – голова. Я же говорю, рассеченная бровь вот так, и глаз прямо выглядывал. А так больше ничего не видно было. Это уже потом мы увидели кровь, а изначально оно все в дыму, все же в пыли. Вот так вот.

Вы повезли его с братом в поселок, где вы жили, и там вы искали врача? Верно я понимаю?

Да, да, да.

Но там не было никакой больницы? Или что там было? Где его осматривали?

Больница, больница. Просто медперсонала не было, больница была. У нас там больница. Просто не было медперсонала. Мы подъехали, Максим фафакает (примечание – сигналит), а они выскакивают… Мы же: «Быстро, быстро!» А они кивают, что, в принципе, нет никого. Были две санитарки и, по-моему, какой-то доктор дежурный.

А персонала не было?

Вообще. По-моему, никого. Это, во-первых, время было вечернее, это случилось после четырех вечера. И никого [не было], чтобы его даже затаскивать на носилки. А его же нужно было с машины переложить на носилки. Даже некому было перелаживать. Ну, я даже не помню, как оно все было, как его на носилки. И нам написали адрес, два адреса нам дали этого травматолога. Сказали, что хирургов… «Ну, в принципе, у нас хирургов как бы особо и нет. На данный момент травматолог [работает]». Сказали, в каком доме он, адрес дали. И потом – адрес дачи. Мы поехали сначала в дом, на квартиру, его там не было. Мы нашли его на даче. Он молодец, он сразу пошел, переоделся и поехал.

То есть он приехал с вами в больницу и зашил первую рану?

Зашил, да, первую, да-да-да.

Дальше вы остались в больнице? Или как вы сразу поехали куда-то?

Я поехала. Я же поехала, потому что мне нужно было… ну, потому что я вся в крови, он же на руках у меня был. И мы с Максимом поехали на дачу, там же вторая машина – еще наша машина стояла. Они загнали машину во двор тогда. А там сосед, тоже знакомый. И я говорю: «Мне все равно нужно помыться. Чтобы не терять времени, может, вы поедете с Виталькой? Виталька, ну, сосед, – говорю, – сядет за руль нашей машины, Максим, а ты поедешь за ним, чтобы нашу машину отогнать домой. А сюда, – говорю, – уже приедете вы вдвоем, ты Витальку привезешь». И вот они поехали. Но там недалеко, там буквально километров пять-шесть максимум. Там недалеко у нас дача от поселка.

Все это время ваш муж был в больнице?

В больнице. Уже он был зашитый.

Он был в сознании?

Нет, он в сознание даже не приходил. Вот это время он в сознание вообще не приходил.

То есть в него попал осколок?

Попал осколок. Там много осколков. Осколок в голову, там височная. Там очень много в нем осколков, очень много. Я потом просто сфотографирую, могу скинуть диагноз, и вы почитаете.

Я поняла вас. Хорошо, идем дальше. Спустя какое время вы решили ехать в Старобельск?

21-го числа утром рано мы поехали, потому что время… А что такое для головы? И так уже столько времени было упущено. И нам нужны были нейрохирурги. И это был – ну как? – один… один шанс на миллион. Он бы до следующего дня уже не дожил – это раз. А во-вторых, на следующий день мы могли бы уже не выехать.

А почему?

Его нужно чем быстрее, тем… Потому что травма головы, мозг. Что такое мозг? Ну, гематома. Это кровоизлияние и всё.

А раньше вы не могли выехать, потому что было не организовать это, верно?

Да, да. Во-первых, мы… Ну как? Вот эта вот растерянность, вот эта вот непонятка. Все как бы… Да, больше даже организовать [было проблемой].

Вы доехали до Старобельска. Как вы перенесли эту дорогу? Останавливал ли вас кто-то? Были ли какие-то проблемы?

Останавливали, но проблем не было. Открыли, посмотрели, закрыли – и мы поехали дальше.

Вы просто говорили, что вам сказали, что нельзя говорить, что [вы из Купянска]…

Да, да, да. Ну, меня даже никто ничего не спрашивал. Видно, они сами там говорили.

Вы доехали до Старобельска, оказались там в больнице. И дальше в больнице вам сказали, что нужно ехать в какую-то более серьезную клинику?

Они сами созвонились с Луганском там. И уже [нам организовали] типа санавиации, мы поехали туда. Ну, это «скорая». Он заинтубирован. Ну, вся вот эта с мигалками. Мы сразу поехали туда. Ну, не совсем сразу, а пока все решилось, кто принять может, ну, в областную [больницу]. Это я уже потом узнала. Ну, сначала меня не хотели брать. А в Луганск же пропуск нужен, как въезжаешь, а у меня нет. Мол: «Оставайся в Старобельске, потом пропуск [сделаешь], ты приедешь». Но водитель молодец, ну, «скорой», говорит: « Она поедет с нами». Медсестра: «А если остановят? А если это?» – туда-сюда. Он говорит: «Если остановят, я на нее надену свою курточку. Пропуск она сделает потом».

Вы имеете в виду медицинскую куртку, как будто вы сотрудник?

Да, да, да.

Хорошо, давайте продолжим. Расскажите, пожалуйста, про Луганск. Вы поехали туда, верно?

Да, да.

Когда мы с вами созванивались первый раз, вы рассказывали про то, что обсуждали со своими близкими – как они отнеслись к тому, что вы едете в Луганск, на подконтрольную [России] территорию?

Это уже потом. [ Когда все произошло], у нас же связи не было вообще никакой. Мы жили, у нас связи вообще не было. Мы на связь выезжали то в Сватово, то в Старобельск. Не было связи. Это уже потом, как ВСУ зашли к нам, появилась связь. И уже начали узнавать родственники. Спасибо той женщине, что меня забрали, что приютили. Звонок вот этот Жениного брата… Я не беру трубку вообще, я ни с кем, кто на связь выходил [не разговаривала]. Ну, она молодец, такая мудрая женщина, ей около семидесяти. И так она говорит: «Наташа, ответь, ответь. Ты все взвалила на себя. Ты не выдержишь, ты не вытянешь все это. Ответь. Если люди хотят тебе помочь, хотят – ответь». Я позвонила Витальке тогда, я набрала: « Женя так и так, то-сё». И так всем. Сыну не говорила долго. Сестра узнала, мама моя потом на связь вышла, потому что у них же связь такая появилась, водафоновская. Уже сестра с мамой [узнали]. Мама моя вообще умница, она все время была со мной на связи. Учитывая то, что там ВСУ везде, она звонила на Луганск от них. Я говорю: «Мам, они знают, куда ты звонишь?» Она: «Да». – « И как они к этому относятся?» Она говорит: «Нормально». Так что… Она каждый день выходила со мной на связь.

То есть можно сказать, что близкие отнеслись с пониманием?

Да, да, да. Мы уже знали, что собираемся на Финляндию. Группа была создана в Rubikus (примечание – волонтерская организация, занимающаяся эвакуацией пострадавших украинцев). В той группе была сестра моя двоюродная, но она мне больше, чем родная. Сестра моя, Женин брат троюродный, которого я видела раз в жизни, но он со мной постоянно на связи. Уже столько времени, и он все время со мной, он меня поддерживает. И сын мой. Ну и плюс ребята-волонтеры. Я так никому ничего не говорила. Как мы выехали, я уже потом сказала.

Давайте вернемся к Луганску. Мы остановились на том, что вы поехали в Луганск. Что было там? Как вы доехали, во-первых? И как развивались события дальше?

Мы приехали. Его сразу забрали, я больше его не видела. Около четырех вечера мы, наверное, приехали. Его забрали на операцию. Ну, сначала живот ему смотрели, а потом уже голову. Операция закончилась в начале второго. Я сидела, я слышала… Ну, как бы тоже я подходила к девочкам [медсестрам]. Много вояк русских привозили, там тоже ранения, все. И я что-то там, операция еще там… Слышу, они между собой: «Да мужик этот, который в кому впал». Я как бы поняла, о ком речь. Слушаю – мол, перевели. Ну, сказали, какая реанимация. Я туда поднялась, сказали: «Еще нет». Сижу я в коридоре. Вышли там девчата – медсестры, санитарки. Я тоже в таком состоянии, что они мне еще вынесли кофе, бутерброды. Я говорю: «Не хочу». Они заставили меня съесть бутерброд с кофе. Я стою, и вывозят Женю, везут в реанимацию. И сзади медсестра одна шла, говорит: «Как вы его довезли? Как вы вообще его довезли? Какие вы молодцы!» И вот Женю повезли. Я еще тогда подошла к дежурному доктору, чтобы он мне тоже объяснил, чтобы понятнее: что мозг фиолетового цвета, что в коме, что не дышит, что давление не держит, все поддерживается медикаментозно. При таких сильных травмах в медикаментозную кому на 72 часа седируют ( примечание – седация – медикаментозный сон), вводят всех, чтобы мозг отдыхал, чтобы мозг отходил. Он же эти 72 часа был в кислородной маске. Потом, спустя 72 часа, – ничего, улучшений никаких. Поставили ему трахеостому. Правда, я ходила к нему каждый день. Сначала у него ни руки, ни ноги, ничего не работало вообще. Он начал чуть-чуть, спустя неделю, наверное, чуть-чуть глаза приоткрывать. Я же говорю, пускали меня каждый день туда. Спасибо, не то что спасибо, что я к нему ходила, я с ним разговаривала каждый день, за руки брала. Чуть-чуть начал глаза приоткрывать. Ну, как бы вот такое. Однажды я вот так сижу и не видела, зашел в нейрохирург, и как он сказал: «Вы сюда не зря ходите».

Ого. «

Вы не зря сюда ходите». Ну, наверное, через неделю стабилизировалась у него давление, начал он чуть-чуть приходить в себя. Ну а так, руки, ноги – ничего не работало, ничего. И не дышал он сам. Потом перевели его в другую реанимацию. Мне вечером уже позвонили, сказали [о переводе]. Это не наше решение, но он долго там был. Это мы 21-го приехали. И вот до 18-го числа следующего месяца он лежал в той реанимации.

В той, в которую его положили, да?

Да, изначально, в областной больнице. Потом перевели в другую. Но там меня не пускали. Там тоже несколько недель [он лежал]. Не пускали. Ну, раз в неделю я к нему попадала. Но потом мне уже сказали, что он начинает дышать, – пробуют, тренируют [его]. Там на какое-то время отключается этот аппарат, чтобы он сам начинал дышать. Ну, кормили – уже начал он дышать. Потом уже сказали, что он кушает. Я: «В смысле – кушает?» Ну, пока я сама не убедилась, [ не поверила]. Меня пустили к нему, я принесла кушать. А я тогда – ну как? – нажарила пирожков. Он схватил этот пирожок! И смотрю – он ест, он левой рукой, левая рука начала работать. Правая – вообще [не работала]. И он схватил этот пирожок. И я смотрю – он ест. Так что…

Что вы почувствовали в тот момент?

До того ж кормили же через зонд через этот… Там бегаешь покушать. А как? Ну, если мы привыкли все свое, все в изобилии, очень много. Мы и делились, и все. А здесь мне [все] надо купить. Я кинулась, даже элементарно – блендер, блендер вот погружной хотя бы, потому что мне нужно перебивать ему [ингредиенты]. Картофель, допустим, овощи я перетру через сито, а мясо – я же ничего не сделаю. А без мяса я же его не подниму. И вот нашла блендер самый дешевый – 1 200 [рублей]. Ну, сейчас уже я как-то более привыкла. А там не то что тяжело, а тебе все надо купить. И ты знаешь, что у тебя эти копейки. У тебя дома все было, все было… Вот так. Сначала в Молодогвардейске мы жили. Я каждый день 40 километров еду. Встала, поехала. Встала, поехала. А потом тоже наши из Купянска, они чуть позже выезжали. У сына тоже травма головы. Они как-то общежитие там выбили. Ну, они поехали потом дальше. Мне просто координаты дали и помогли мне с общежитием, комната хоть была у меня.

А расскажите еще подробнее, как и где вы жили, пока муж лежал в больнице?

Сначала сначала жила в Молодогвардейске, 40 километров.

40 километров от больницы?

От Луганска. В квартире, в которой восемь или девять лет никто не жил. Однокомнатная квартира. Газ отключен, воды не было. Электроплитка, одна конфорка работала. Ну, как бы мне особо и не надо, потому что я сначала ничего не готовила, не возила. Там давали, в той больнице. Ну и много не надо было. Это уже потом я была в общежитии. Там я хозяину тоже говорю: « Потерпи» (примечание – возможно, это хозяин просил героиню потерпеть). Проблемы с водой в Луганске, воды нет, надо воду купить. И воду купить, чтобы помыться, покушать приготовить что-то. Ну, потом он начал уже, этот хозяин, все подключать, восстанавливать, но меня уже там не было, я уже была в Луганске.

А где вы нашли эту квартиру вот такую?

По телефону. А, квартиру вот эту, где я жила?

Да.

Это с реанимации меня забрали. Это сразу было на второй [день] – ну, после операции Жени. Я переночевала в холле, утром я встала, а мне доктор, по-моему, даже сказал: «В принципе, общежитие здесь». Ну, я вышла, общежитие поспрашивала. Сказали: «Нет, нет, нет. Нет, нет, нет. Только семейные доктора». Я вышла, было рано – ну, около восьми. Иду, слезы катятся. Я пошла, смотрю – церковь, указатель. Пошла я туда, зашла в церковь. Батюшка был сам, никого не было. Я реву, такое все непонятное, в голове каша. Он записал Сорокоуст, поставили мы с ним свечку. Он ни денег, ничего с меня не взял. С десяти до одиннадцати в реанимации доктор выходит и рассказывает родственникам о состоянии здоровья пациентов. А все же такие там, тяжелые. Я стою, реву, даже не реву, а слезы сами катятся. И женщина тоже… Ну, они сразу приехали, как только случилось, их привезли «скорой». И она говорит… Ну как? Тоже люди, человек с улицы, первый раз увидевши, они меня забрали. Они сказали, что условий никаких. Я говорю: «Да мне без разницы. У меня нет выбора, выхода. Спасибо за все».

То есть вы жили в их квартире, получается, да?

Да. Мы с ней ездили в больницу. Она – к Наташе. Ну, у нее дочь. На пятый день их уже в палату перевели. Я с хозяином квартиры осталась, пока я не решила с общежитием. Я говорю: «Юра, потерпи меня чуть-чуть еще, я пока это…» Ну, я же говорю, это страшно. Я никогда в жизни не теряла сознание. Она как начала читать диагноз! Я понимаю…

Вы имеете в виду – врач?

Я понимаю, что я сейчас… я сейчас уйду, вот насколько мне стало плохо.

Вы имеете в виду, что врач читал диагноз вашего мужа?

Да, да, да. Ну, там все остальное: «У вас голова. У вас голова. Ну, один процент, что выживет». И вот каждый день приходишь, и тебе говорят: «Не лучше и не хуже. В вашем случае это уже хорошо». Это настолько страшно, настолько тяжело!

Когда у вас появилась надежда, что вы его вытащите?

Да намного позже. Что самое страшное было на тот момент? Я понимаю: если он не выкарабкается, я его даже похоронить не могу повезти домой, потому что назад хода не было.

Потому что назад не выпустить?

Да, да, да. Не те, так те. А так он начал же потом по чуть-чуть… Тут уж мы с волонтерами начали переписку. Сначала помогли мне заполнить анкету. Это очень сложно было, очень тяжело – найти интернет. Получилось – там девочка мне помогла. Они сразу отозвались.

Прежде чем говорить о волонтерах и о том, как вы выехали, я бы хотела завершить разговор про вот эту луганскую часть вашей эпопеи. Скажите, пожалуйста, как вам удалось все-таки доехать до Луганска? Вам медсестра или врач сказали о том, что чудом вы его довезли. Насколько сложной была дорога? Как вам удалось въехать в город без этого пропуска? Можете ли про вот это рассказать?

Нормально абсолютно я приехала. Пропуск я потом через несколько дней поехала и сделала.

То есть вы ехали на «скорой», вы с мужем…

Да, с мигалками. Мы ехали с мигалками, да. Здесь проблем не было, сразу я попала в больницу, здесь никаких проблем не было.

То есть вас просто пропустили в город, да, без вопросов?

Без вопросов, да-да-да. Нас даже нигде не останавливали, мы с мигалками ехали, и нас даже не останавливали нигде.

Я поняла вас. Почему вы поехали именно в Луганск? Верно ли я понимаю, что это был единственный…

Единственный. Единственный, не то что… единственный, наверное, из миллиона, из миллиона. Выхода не было, на Купянск не было. Там, во-первых, ВСУ, там уже этот мост взорван. На Купянск, если, допустим, через дамбу [еxать], на Печенеги, [ там] выезд на Харьков [раньше] был, мосты были. Русские отходили, и они мост, он был побитый, они его добили.

То есть в Украину нельзя было выехать, на подконтрольную территорию?

Нет. На тот момент – вообще. Там возможность появилась, уже [когда] мы были в Луганске, наверное, недели две-три спустя. А на тот момент это единственное, я же говорю, из миллиона, куда мы могли поехать.

Вы в прошлый раз рассказывали, что вам было страшно находиться в Луганске, потому что, как я поняла, на вас оказывали какое-то давление?

Да, да, да.

Вы можете про это рассказать чуть больше?

Уже в больницу мы перешли, и у меня вообще ничего не было. И там, в больнице, ко мне неоднократно приходили, и в общежитие, мол: «Пиши заявление в прокуратуру на агрессию Украины. Оформляй русский паспорт». И я под дуру [косила], отнекивалась. [...]

А кто вас убеждал это сделать?

Заявление писать?

Да, да.

Да везде. « Единая Россия» приходили в общежитие, они памперсы мне приносили. Но там хорошая была воспитательница. А мы жили: три этажа – студенты, а четвертый этаж – типа беженцы со всего этого. У нас было там три человека таких: я – ну, Женя в больнице – и еще два человека, два мужчины, без ног. И она подошла: «Может, какую-то помощь надо? « Единая Россия», – тыры-пыры. Ну, я говорю: «Мне, если можно, памперсы и пеленки, вот такое мне надо». Ну, на тот момент мне надо было много. И они: «Пишите». И чтобы выплаты какие-то, только нужно было мне написать заявление в прокуратуру.

То есть к вам просто подошла какая-то чиновница, скажем так, и предложила вам помощь, но в обмен требовала заявление на паспорт?

Ну, даже не чиновница, это не чиновница. Это тоже как бы эти… Ну как? Они волонтеры считаются, «Единая Россия». Они привозили [разную помощь]. Они одному коляску привезли. Именно чиновница – нет. Ну какая чиновница? Зачем и кому это из чиновников надо? А там, в больнице, где Женя находился, приходила или старшая медсестра, [ или другая сотрудница]. Ну, тоже она нам памперсы давала. И тоже она принесла, и там список, что надо, брошюрка. Там написано было, что надо для получения, для оформления группы [инвалидности], для получения каких-то соцвыплат. Ну, я выкинула. И я все время под дурочку: «Да я пока это, пока это… Я подумаю, как все это». Но я уже знала, что мы едем дальше. В принципе, на тот момент я уже могла морозиться. Это изначально, ну, когда первый раз услышала… Ну, тогда, конечно, я же говорю, что Женя не дышал. А потом я уже хоть чуть-чуть начала… Ну как? Он задышал. У меня надежда появилась, у меня появилась надежда. Подхожу к доктору. Сначала пошло за выписки. Перевезли все, а девочки-[волонтерки], мол: « Выписки [нужны] на перевод» (примечание – вероятно, героиня оговорилась, и вместо “перевели все” сказала “перевезли все”). Потом: «А как его транспортировать можно?» Он на меня смотрит, Я под дуру, [спрашиваю про выписки у доктора]. у виска покрутил: « Лежа».

Вы рассказывали еще, что была какая-то история с детьми в этой больнице.

Это было у нас в Купянске. Это мы еще там были, в Ковшаровке, два дня.

А можете тоже про это рассказать чуть-чуть?

Ну как? Зашел доктор, принес препараты, два шприца у него было набрано. Присел к стенке, прислонился, так руки вверх: «Пиздец, сейчас нас здесь перестреляют». Я: «В смысле – перестреляют?» Приехали детей вывозить, « спасать» пьяные русские солдаты. У кого-то машину отжали. Там девочка-медсестра, молодец, сообразила, какую-то фитюльку им написала. Ну, больница закрылась. И больше там оно вообще не открывалось, пока мы были. Там вот этих социальных детей выводили гулять вечером уже поздно. Я же тоже с Женей… Страшно, страшно! И ночью страшно. Там прилет был. Там окна повыбиваны, ночью вот эти перестрелки, вот все летит. Это страшно. И вечером этих деток выводили, там их трое было на тот момент, трое деток. И им кто-то тоже приносил покушать. Вот с ними гуляли на улице. А так все закрывалось. Через сам пропускник мы заходили. Ну, первый этаж, там все на первом этаже. А дети были на втором этаже по коридору, даже не в палатах, а по коридору. Там кроватки, там еще кто-то лежал с детками.

То есть это были дети, которых пытались во время боев за Купянск вывезти в Россию, украсть?

Ну, не то что украсть. Я так думаю, больше склоняюсь к тому, что это был как живой щит. На тот момент похоже на это больше.

Но их не выдали в итоге, они остались в больнице?

Нет.

Давайте вернемся выезду из Луганска. Скажите, пожалуйста, как вам удалось найти волонтеров? Кто вам рассказал про них?

Это Виталька мне скинул ссылку. Да, чуть упустила. Я написала, что вот начинают [давить], чтобы писала заявление в прокуратуру. Я по телефону ничего не говорила, я это писала, кому писала, и сразу это удалялось, потому что, ну, связь – Viber. И потом Виталька: «Так, надо срочно что-то решать». Хотя мы начали с ними еще общаться – еще Женя не дышал. Мы уже с волонтерами начали переписку. А он [Виталька] в Харькове живет. Он мне кинул ссылку. Я заполнила анкету. Потом связалась со мной Катя, она мне написала. Я: «А можно я перезвоню? Потому что, ну, долго объяснять, как бы ситуация не совсем понятная». Я в угол забилась. Она рассказала, что, как и к чему. Потом уже создали группу, и пошел процесс. Мы ждали, пока он задышит. Я тоже скидывала все. Потом перевели. Потом – как и что. Потом нас начали немножко выкидывать уже с больницы.

Как врачи отнеслись к тому, что вы решили его везти дальше?

Кто как. Кто такой нормальный… Там была женщина одна, но она педиатр, по-моему, такая в возрасте, ну, такая старушечка. И я ее однажды подозвала вечером, она дежурила. Я говорю: « Вот так и так, есть возможность». Она: «Езжайте и не думайте». А наша лечащая пришла: «Что вы?» Вызвала и кардиолога, и кого только ни… «Куда ты? Ты его не довезешь», – и т.д. и т.п. Говорю: «Это мои проблемы». А потом молодой еще один реаниматолог такой заходит… Мы должны были ехать в пятницу, а потом Ольга пишет: «Нам удобнее в воскресенье. Могут ли вас до воскресенья продержать?» А выписка – суббота-воскресенье, в принципе. И я: «Так и так…» Ну, оставили нас до воскресенья. Приходит реаниматолог и такой: « Вы еще здесь? Я думал, вы уже уехали». Я говорю: «Едем, в воскресенье едем». Так что кто как. Все очень страшно, все очень сложно! Ну, сейчас вспоминаешь… Кошмар, кошмар какой-то! Кажется, утром ты проснешься – и все будет нормально. Забываешься ночью.

Когда вы решились в итоге выехать? Когда вы выехали?

Выехали мы 20 ноября.

В каком состоянии тогда был ваш муж?

Ну, муж – он дышал сам, одна сторона нерабочая, он дышал и кушал. Все.

То есть он был не в сознании?

В сознании – дышал и кушал. Ну, афазия – это такое пограничное состояние.

Вы говорили с ним о том, что вас ждет?

Да, да, да. Я ему говорила, конечно. Говорю: «Поедем дальше, поедем».

А он как-то реагировал?

Ну, не особо. Он тогда еще такой вообще [слабый] был.

Давайте перейдем к тому, как вам удалось его вывезти. Как это было?

Ждали, [ за нами] должны были приехать пять часов вечера. [ Никого] нет. Погода такая на улице, дождь со снегом. Я – уже все. Пять – нет. Шесть – нет. А связи же тоже [нет]. Потом нашла связь, как-то где-то подключилась. Это страшно! А вдруг передумают? А вдруг? Мне [волонтерка] Ольга пишет: «Не переживайте. Здесь такие люди задействованы. Не переживайте ни о чем». Ну, перед этим тоже долго все было: как маршрут составлялся, что, к чему. Это уже потом я узнала, что им тоже было страшно. Не только мне страшно, но и им страшно – довезут ли, не довезут ли?

Вы имеете в виду волонтеров?

Да. Мне Оля позвонила, попросила видео скинуть… Ой, уже не помню, как оно что было. И остановка в Питере, чтобы дальше ехать… Да, он тяжелый, но в реанимационных мероприятиях не нуждается. Я так боялась вот этой остановки в Питере. Ну, потом все по усмотрению медиков. И мы как ехали? Мы ехали по зеленому коридору. Это считается как санавиация.

Но при этом вы на машине ехали?

Да, на машине всю дорогу. С мигалками мы ехали.

Были ли какие-то вопросы, когда вы проходили границу из Луганска в Россию?

Раз доколупались, по-моему, в Изварино, перед Донецком. Не помню. Ну, короче, первый выезд. – « Почему на Финляндию?» А там же карточку тоже заполняешь, проезд по России. Я не помню, как оно называется. И там же [указываешь направление] – Санкт-Петербург. Сказали: «А почему не в Москву?» – «Ну, куда волонтеры [направили], туда мы и едем». А [дальше] все нормально. Здесь уже, как я говорила, эту провокацию сделали, что типа высветился в шестнадцатом году в боевых действиях на Донбассе.

До этого мы еще дойдем. Скажите, пожалуйста, почему была вообще выбрана Финляндия?

В тот момент это куда его можно было быстрее довезти.

То есть вы заполнили заявку, и волонтеры вам предложили поехать в Финляндию?

Да, куда можно было его везти в том состоянии.

Вам вызвали «скорую помощь», и вы ехали на «скорой помощи»?

Это не «скорая помощь», это волонтеры этого Rubikus’а.

Да, я понимаю. Что это была за машина?

Это «скорая», да. « Скорая» ехала с Ростова на Луганск. Сама машина была с Ростова. Они приехали, нас забрали на Луганск, а потом с Луганска мы же поехали через Ростов в Москву, Питер.

Были ли какие-то вопросы в Луганске? Что-то вас спрашивали? Как вас вообще пропустили? Были ли какие-то досмотры?

Ничего, нет, нигде. Вот вещи нигде не проверяли. Вот здесь уже финны посмотрели. И то такой досмотр… Там лекарства. Я говорю: «Это лекарства». Ну, визуально посмотрели, не шмонали нигде.

То есть никаких вопросов не задавали, ничего? При выезде из Луганска ничего не было, никаких проблем?

Нет, нет. Особо не задавали. Потому что отпечатки пальцев везде брались, там все высветилось. Уже перед Финляндией мы проехали КПП какой-то. Они посмотрели, мол: «Чистые, проезжайте». Они же паспорта наши брали постоянно. А потом уже, именно перед Финляндией, уже он [Евгений] высветился у них в шестнадцатом году [как участник боевых действий на Донбассе].

А можете чуть подробнее про это рассказать,

Интересно – как?

как вы в прошлый раз мне рассказывали? ( примечание – имеется ввиду, как героиня рассказывала на пресозвоне перед интервью) [...]

Меня вызвал [на КПП] молодой такой пацан, в штатском одетый. А, нет, сначала прибежала женщина такая молодая. А потом вот он меня подозвал и говорит: «[Евгений] высветился в шестнадцатом году в боевых действиях». Я: «В смысле? – говорю. – Он не мог высветился. Он, во-первых, белобилетчик. Во-вторых, у него стаж не прерван столько лет, он на железке проработал. Он нигде не мог высветился у вас». Он вообще боялся – он боялся войны, он боялся прилетов. Он даже, как началось на Донбассе все, типа мобилизация, а сын еще маленький был, он сказал [ сыну]: «Если вдруг придут, то папа здесь не живет. Где он – я не знаю». Он очень боялся всего этого.

Это он сына научил такой фразе?

Да, да, да. Это, наверное, четырнадцатый-пятнадцатый год. Он боялся всего этого. Он очень боялся прилетов. Помурыжили. Я нервничаю. Ну, холодно, погода такая, Женька сам в машине. У водителя не было загранпаспорта, и водитель остался, а Андрей сел за руль, так как у него был загранпаспорт. И мы поехали. И нас долго здесь промурыжили. А водителя оставили, перед этим КПП какой-то был. Потом мы отдали документы, еще раз [пограничники] посмотрели на него [на Евгения]. И мы поехали уже на Финляндию.

Сколько дней у вас заняла поездка от Луганска до госпиталя?

20-го мы выехали, вечером, а 22-го вечером, уже почти ночью, мы были здесь, в Финляндии. Около десяти вечера я уже попала в центр беженцев.

Когда вы ехали по России, где вы ночевали? Как вообще было устроено?

Да. Два раза мы ночевали, потому что мы же поздно вечером выехали. Мы останавливались где-то за Ростовом. Ребята Женьку перетащили, на кровать переложили. Xорошо, там комнатка [была], типа гостиница. Покормили, и все. Я за него переживала. Мы две ночи ночевали в хороших условиях. Спасибо, вообще ребята молодцы.

Как он переносил поездку?

Нормально, нормально. Мы проехали и даже ничего ему не кололи. [...] У меня сильно голова болела, я сильно переживала. Так что больше мне. Потом, на границе, уже Женю забрали, уже полиция приехала, « скорая» приехала, Женю забрали, я реву. Андрюха меня обнял. А я не могу, реву! Страшно… И что с Женей? [...]

А они [волонтеры, которые вас везли], были с российской стороны?

Да [...]. Но которые против войны.

Поняла вас. Как вообще вы с ними общались? Не было ли у вас какого-то, не знаю, с ними…

Хорошо. Нет, нет, нет. Потому что как бы политика… Ну, в принципе, как? Они говорили: « Каждая страна что хочет, то и делает. Почему лезть?» Мы ехали, они даже Фейгина включили.

Что включали?

Фейгина ( примечание – Марк Фейгин – российский юрист, Так что, нет, нормально, нормально насчет этого. автор антипунинского ютуб-канала о политике).

А не было ли проблем с тем, что у машины были российские номера, у «скорой»? Потому что вот сейчас говорят о том, что запрет…

Нет. Да, я читала, ага. Я сегодня видела. [...]

Что было дальше? Вы приехали в Финляндию. Я так понимаю, что вначале вы не в Хельсинки приехали, а в какой-то другой город?

Нет конечно. Мы еще и сейчас не в Хельсинки.

Расскажите, пожалуйста, что было в Финляндии.

Мы приехали. Женю забрали сразу, с границы его забрали в больницу, в Лаппеенранту, он поехал туда. А меня – в центр беженцев. Нет, там молодцы, правда. Мы тоже ездили. Его обследовали, поселили его в больницу. Меня возили два или три раза. Я с доктором общалась, и мне доктор сказал, что… А я же плачу, говорю: «Вы понимаете, хотя бы мне его чуть-чуть на ноги поставить, чтобы немножко его социализировать. Я понимаю силу его травмы. Я понимаю, что такое нет полголовы, нет части мозга. И та часть, которая не восстанавливается. И плюс это правая сторона. Ну, что это намного сложнее, чем…». Господи, мама дорогая! Уже мозги… А он сидит и по переводчику… Выписку, Евгения мне перевод даже не скинула. Это я потом посмотрела. Ну, там, короче, кошмар! Он говорит: «Радуйтесь тому, что он сам кушает, что у него есть глотательный рефлекс. А сидеть он не будет. Короче, ничего не будет. Мы только его обезболиваем». Если остановится сердце – реанимировать никто не будет, так как считают это нецелесообразным. Ну, как-то так. Я сопли попускала-попускала. Ну, спасибо, меня хоть поселили недалеко там, что я к нему начала ходить каждый день. Там недалеко, около пяти километров. Даже если автобуса, транспорта не было, я пешком. Ну, нормально. А в зимний период уже мама говорит: «Наташа, ты идешь [пешком]?» А здесь как? Зимой в девять еще темно, а в три уже темно. И она: «Я тебе деньги буду скидывать, пенсию буду переводить на проезд…» Я говорю: «Мама, твоей пенсии мне хватит на десять дней проехаться. Проезд здесь очень дорого [стоит]». А там, где я была перед этим, там если праздник, то автобус вообще не ходит. Если суббота или воскресенье, то там два или три раза в день. Ну, ничего. Это не самое страшное. И вот я начала ходить туда каждый день к нему. Потихоньку-потихоньку начали приподниматься, чтобы его покупать. Я смотрю – он начинает реагировать. Я какой-то вопрос задаю и смотрю на его реакцию, что он понимает, не понимает. Ну, потом как-то по чуть-чуть, по чуть-чуть. Спасибо медикам. Мы сюда переехали уже в Коуволу. И здесь я уже больше с ним [ занимаются]. Он начал уже более, ну, крепнуть, более… Ну, для черепно-мозговой травмы, для его именно диагноза… Афазия – основное, что сейчас. Маленький период времени еще даже для восстановления.

Прошел?

Да, да. Нет года, а он уже ходит. И как-то, я же говорю, начала его садить, начала в душ, начала зубы чистить, зубную щетку [давать], туда-сюда. Приехали медики здесь посмотреть на него. Начали общаться по переводчику. Он так смотрит и говорит: «Мы здесь ожидали овощ увидеть».

Это врач вам сказал?

Ну, медик из центра, да. Он не врач, он медбрат. Как медсестра. Или как у них? Медбрат и медсестра. И я говорю: «Я прошу, просто помогите мне, покажите – как, что, к чему». И тогда начал приходить физиотерапевт. Сначала раз, потом два раза – физиотерапевт. А я же каждый день на протяжении… Вот мы сюда переехали в феврале месяце. Вот с февраля месяца у меня нет выходных. Я утром встала и пошла к нему. Брила его сама. А потом – раз! – он у меня уже сам бреется. Он все сам делает. Он в туалет ходит. Ну, он все делает сам. Он одевается сам. Я помогаю, потому что правая рука очень слабенькая. Мы пытаемся ее разрабатывать. Вот сегодня мы даже гулять ходили, и он сегодня у меня спустился с четвертого этажа ногами, без лифта.

Ого.

И работа, конечно, каждый день. Мы здесь начали, потом мы начали в коридор выходить. Он занимается. Они видят, и они в шоке, в шоке от того, что… Ну как? Здесь родственники так не занимаются. Родственники пришли, погуляли. Ну, такое вот. А я с ним постоянно. Это сложно. Это как маленький ребенок – все начинать с начала, все с начала: то одеться, то-сё. И это все сложно. Мы у невропатолога были, [ обсуждали] краниопластику ( примечание – краниопластика – восстановление целостности костей черепа с помощью имплантов). Говорю: « Ему бы голову закрыть, потому что он понимает это все. Он смотрит в зеркало на себя: «Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!» Видит, что полголовы нету.

Это удалось решить? Или еще впереди операция?

Нет-нет, 11 августа ему сделали операцию.

То есть поставили какую-то пластину, да?

Пластину, да. Искусственная кость как бы. Тоже мы ждали-ждали, а потом все так быстро, поехали. То меня берут, потом меня не берут. Я его настроила, говорю: «Женечка, ты поедешь, потом ты приедешь». Он уехал в 10:30, посадили в такси. Я: «Пока-пока». Все, он с хорошим настроением, помахал мне: «Пока». И тут мне звонок из Хельсинки: «Наташа, а ты приедешь?» А голос, как полька. Я говорю: «Да нет, я далеко». В принципе, ну, 138 километров. И как? И что? Я в центр [беженцев], а как раз был перерыв, был перерыв, никто трубку не берет. Я написала, говорю: «Так и так, из Хельсинки». Мне звонят: «Наташа, ты едешь на Хельсинки». Говорю: «Как? Сейчас?». За 20 минут собираюсь, скидываю все в сумку. Они приехали, привезли мне билет на поезд. А там я уже такси взяла, приехала в Хельсинки, взяла такси. Приехала туда, в клинику. Я захожу, они: «Наталья?» Я говорю: «Да». И меня в палату быстренько… Хотя до этого говорили, что в Европе это не принято, чтобы родственники были, ну…

В палате?

На операции, в палате, да-да-да. И тут я к нему. Они вторую кровать туда затаскивают. Через два часа после операции меня уже водили к нему в реанимацию. И эта женщина оказалась сербкой. Почему я и подумала, что полька. Ну, слова похожие: Польша, Украина, Сербия. Потому мы с ней общались, я на украинском, она на сербском – и мы друг друга понимали.

То есть она волонтерка, правильно я понимаю? Она вам позвонила?

Нет, она медсестра с отделения.

То есть они вам сами организовали вот это все, билеты, и привезли вас?

Билеты уже центр организовал, это уже центр, это уже…

То есть они так быстро сориентировались и привезли вас туда?

Да, быстро, сразу. Я же говорю, что он в пол-одиннадцатого поехал утром, я его отправила, а я где-то в полвосьмого вечера была уже тоже там, у него в палате. С учетом того, что я все понаходила. И мы с сербкой этой потом общались. Она 30 лет назад приехала из Югославии.

То есть она тоже беженка?

Да. Ну, она приехала в 18 лет. У нее семья здесь. Ну понятно, язык и финский, и английский. А мне-то 48 будет. Так что она знает, что такое, как она сказала, «русский мир».

Что вас поддерживает сейчас?

Что поддерживает? Наверное, то, что… что мы все-таки вернемся домой. Сюда мы приехали, я говорила: «Женя, перезимуем, а там все наладится, война закончится, и поедем домой». Я уже сколько в Финляндии я нахожусь, я нигде не была – ни на сосисках, ни в сауне, нигде. Я не хочу. Вот соцработник говорит язык учить. Я говорю: «Я не против, но у меня памяти нет. А вот так что-то новое – я вообще ничего. Я имена даже не запоминаю».

Вы имеете в виду – потому что настолько сильна травма у вас?

Да, да, да. Ну, все… Я уже сколько здесь нахожусь. Вот самолеты, здесь у нас рядом аэродром военный. И это жуть! Вот самолет… Я сегодня сижу на остановке, я сижу в наушниках. Меня это так напрягает, вот эти самолеты! Я говорю, даже вот машина едет, в машине окно стукнуло – и ты дергаешься. Вот это никуда не уходит, вот этот страх, вот это Что-то стукнет – и ты кидаешься. все. “ До дому, до дому, Женька, до дому…”

Как сейчас ваше с ним общение строится, помимо каких-то бытовых вещей?

Ну, обо всем, в принципе, разговариваем. Я прихожу, мы поделали процедуры, мы сходили и погуляли с ним. Потом мы начинаем перезвоны. Вот вчера крестная ему звонила, он общался. Пытается разговаривать, пытается. Ну, не совсем все получается. Но в то же время он здесь выходит, со всеми здоровкается: «Здравствуй», « Привет» – такие слова. Пытаемся. Ну, я думаю, если руку удастся разработать, я думаю, и речь будет больше. Ну, я же говорю, когда вообще все вроде бы понимает, а когда вроде такое… Так что, нет, он молодец. Он вообще Он там не умер, возле колодца. молодец. Он хочет жить. Он выдержал такой путь до той больницы. Ту операцию он пережил. Это какая тяга к жизни, правильно? Тянется.

У вас есть какое-то понимание, сколько еще вам придется быть в Финляндии?

На данный момент – пока нет. Я думала, что весной все образуется, поедем. Теперь я вижу, что нам зимовать опять здесь придется. Пока что нам рыпаться никак. Хотя настроены мы ехать в Украину, потому что все там, всё там, я здесь одна, я здесь одна барахтаюсь, как говно в ополонке (примечание – ополонка – прорубь (укр.).

Вам не страшно возвращаться?

Страшно, Нет, если все закончится, мы возвратимся. страшно. Пока – нет. Мне в любом случае нужно ему группу [инвалидности] оформлять. Там столько всего! Даже банковские… Ну, там куча всего. А то, что я не могу сделать, так как я здесь – ну как? – автоматически иду ему опекуном, а официального же нет подтверждения группы у него.

Вы имеете в виду группу инвалидности, да?

Да, да, да. Так что по-любому…

Правильно ли я понимаю, что сейчас забота о муже – это для вас основное занятие? То есть у вас нет возможности сейчас работать или что-то еще делать?

Да, конечно. Потому что если бы я его не поднимала, не дергала, не смыкала, он бы лежал, его бы все устраивало, – кушать дали [и все нормально]. А так он сам… Вот сегодня говорю: «Пошли спустимся». А мы так ходили по ступенькам, но не так высоко. Я говорю: «Давай». Он прошел. Я говорю: «Ты молодец!» Он: «Да, да, да».

А он сопротивляется?

Нет, нет, нет. Наоборот, он сам. Физиотерапевты приходят, и они мне пишут, что да, они приходят, занимаются, [говорят]: « Вы много занимаетесь. Это очень хорошо». И я снимала на видео, что мы там делаем. Они приходят, я показываю. После операции мы приехали с Хельсинки и вышли на улицу, гуляем на улице. С физиотерапевтом мы [до этого] переговорили, я говорю: «Мы едем на операцию». Она: «Ну, до конца месяца, значит, занятий не будет, а там будет смотреть – как». И, видимо, тоже к кому-то она приходила. И вот мы гуляем с ним на улице ножками, без коляски. Она нас увидела, на второй день пришла уже с графиком занятий.

То есть она вам составила уже все?

Да, да, [план], когда она придет. Она приносит [график], по каким дням, на какое время. На следующий день нам принесли график, а уже на этот пришли заниматься.

Я, конечно, поражаюсь, как вы решились на такое длинное путешествие и…

А у меня выбора не было, у меня выбора не было. Я же говорю, везде единичка, один процент, один шанс – все, все, все по одному. У меня не было выбора. Я же говорю, это я сейчас как-то более уравновешенная – там и психолог, и антидепрессанты. А то я плакала, плакала, плакала, у меня руки не поднимались, руки вообще не поднимались. И как вот говорят: « Сидеть не будет». Ничего, посадила, поставила, пошел. Руку разработаем, дай бог.

Когда у вас впервые появилась надежда, что он пойдет на поправку?

Да, наверное, как я его первый раз засунула на стул. Он так всего боялся, он криком кричал! Я не помню, как мне это удалось – посадить его на стул. Он кричал. Потом вот такой квест был – покупать его. Это нужно было затащить его на кресло.

Это уже в Финляндии, здесь?

Да. Это мы еще там были [в предыдущей клинике]. Если купать, то, значит, два человека как минимум надо. Они [финские реабилитологи] молодцы, конечно. Они никуда не спешат, все размеренно, все степенно. А мне все и сразу. Там были просто русскоязычные [медики], где мы перед этим были. И она заглядывает… А там видеонаблюдение было. Она: «Ты его покупала?» – «Да». – « Сама?» – «Да». – « А как ты?» Я говорю: «Лена, мне главное было – его перетащить в кресло. А дальше – дело техники». Сначала в кресло, потом в душ. Ну, оттуда мы его на коляске забирали, из душа, потому что скользко, там линолеум. Благо, что мне нравится, конечно, что у финнов вот эта дырка в полу. Конечно, в нашем случае это идеальный вариант.

В душе – вы имеете в виду?

Да, да, да. Зашел и сразу… Нигде ничего, ни ноги задирать, ни в ванную залазить, ни в кабинки, ничего. Зашел – и сразу тебе все. Хоть коляской заезжай. Удобно, конечно, удобно в случае вот с такими людьми. И вообще очень удобно. Хочешь – брызгай, хочешь – как хочешь. Я же говорю, когда устанет, может и коляску. Ну, в туалет на коляске поехать, ну, до унитаза. Ну, он в туалет ходит, он не в памперс у меня ходит. Так мало, еще и носом тыкает. Вчера я говорю: « Давай носки оденем». – « Давай». Достала носки, одела носки. Ну, скользко. А потом приехал, сидит, так мне ногу поставил: на, мол, снимай. Я говорю: «Сам снимай. Вообще обнаглел. Ты сам прекрасно все можешь делать». Он поснимал носки. Хотя вот я прихожу – покушает, все поубирает, все чистенько. Я же днем с ним, а потом же ухожу. Ничего. Вчера я прихожу, он возмущается, а я же не пойму – что. Он показывает на стол. « Женя, что там? Таблетки? Таблетки выкинуть?» – «Нет». – « Женя, что?» А он мне… Говорю: «Кушать еще не приносили?» Он: «Да». Говорю: «Господи! Сейчас, Женечка, принесут». Я же говорю, кушает, молодец. Я вот вчера пришла, и чтобы себя тоже как-то чем-то занимать, я смотрю сейчас украинский «Мастер Шеф». Это такое, ну, не напряжное. То пельменей налеплю, то вареников, то грибы. Здесь везде… Пошла в стирку, иду, опят насобирала, пожарила. Себя занимаешь чем-то. Я привыкла, дома у меня очень много грибов, болезнь была. Болезнь – грибы всякие. И здесь по чуть-чуть [собираю] – хоть покушать, потому что ни банок нет, ничего. Были бы банки – может быть, даже бы и закрывала. Хоть покушать ему. Я говорю: «Что, пельмени завтра приносить?» Он: «Да, приносить».

А там есть возможность готовить, да? В больнице есть какая-то кухня?

Я в квартире живу.

И вы готовите и приносите готовое уже?

Да, да. Ну, хотя у него тоже там есть. Борщ, суп приношу, я там подогреваю. А здесь я утром сварила, замотала во что-то такое. Здесь недалеко, в принципе. И тепленькое. Там есть и холодильник, там есть все. Там как мини-квартира у него, только маленькая.

Правильно ли я понимаю, что это все какими-то социальными службами оплачивается?

Это Migri, это все Migri, центр беженцев.

То есть они на себя взяли все финансовое сопровождение, да?

Да, да, да. Вот мы ждали операцию, это должно было одобрить Migri. Это даже не только касаемо беженцев. Это даже если у них там безработные, если малоимущие. Ты подаешь заявку. Жизненно необходимое или нет – это уже рассматривает Migri и дает тогда добро, да или нет. Вот нам одобрили.

Вы сказали важную вещь про то, что стараетесь как-то отвлечься. Конечно, если не отвлекаться, наверное, можно вообще… Я не представляю, как это все перенести.

Перенести очень тяжело. Это очень тяжело!

Как вам удается еще отвлечься или, может быть, восстановиться, если можно так сказать?

Наверное, все-таки надежда,

А чем вы занимаетесь, когда вы не вместе?

надежда, что все это закончится и мы поедем домой. Я же говорю, то кушать готовлю, то книжку читаю, то смотрю. Много времени у меня на телефоне получается вечером, потому что нужно созвониться и с моей мамой, и с его мамой, и с братом, и с сестрой, и с сыном. Много. А так… Тоже все – квест. То побежала – стирка. А стирка же здесь тоже по записи. В прачку побежала, там закинула. То на какую-то гуманитарку. То на какую-то… Ну, с вещами тоже. Я говорю, мы поехали – ну, две сумки. И мы ехали, тепло было, и тогда вещей ему не надо было. А сейчас, в принципе, все ему надо. Ну, бегаешь. Ну, выплаты. Я получаю на себя полностью выплаты, а на него – половину. Половина идет за то, что он проживает… Это не больница даже, а там дом для людей с ограниченными возможностями. И там они живут: дэцэпэшники, люди-инвалиды. И плюс, я же говорю, я ношу, он кушает хорошо. Тьфу-тьфу-тьфу! А если кушает – значит, он и будет восстанавливаться, он будет подниматься.

Наверное, последний вопрос, который я сегодня хотела бы вам задать. Я понимаю, что это тяжелая тема. В прошлый раз вы сказали о том, что вы благодарны родственникам за то, что они не осудили вас за то, что вы поехали в Луганск.

Да, да, да.

Были ли у вас какие-то сомнения? Были ли у вас какие-то переживания на этот счет?

Нет. Нет абсолютно, потому что я для себя знала, что я сделала все правильно. У меня выбора не было, просто не было выбора.

Но при этом вам важно, что они вас как бы не осудили?

Ну, в принципе, да. Потому что они знали мою позицию. Но в то же время все сказали, что я сделала все правильно, все правильно.

А что они вам сказали? Как они это сформулировали?

Ну, так и сказали: «Ты сделала все правильно. Вытаскивать вас будем потом», – дословно.

Вытаскивать – в смысле, откуда?

С Луганска.

Я поняла вас. Вы сказали про «вытаскивать с Луганска». Можно ли сказать, что вы решили уехать в Финляндию потому, что в первую очередь нужно было спасать мужа, но еще и потому, что нужно было как-то выбираться?

Да, да, да. Да, мне надо было выбираться. [...] Спасибо финнам, конечно, большое спасибо. Они молодцы. Как бы то ни было, но отношение очень хорошее.

А как вам удается общаться? С помощью переводчика? Или вы немножко уже говорите?

Нет, нет, у меня памяти вообще нет. Я базовые слова [знаю]: « здравствуйте», «до свидания», «спасибо», « пожалуйста». Вот такое вот. А так – с помощью переводчика. Иногда в «Крокодила» играем. Ну что? Они заходят и как бы показывают «помыться». Под мышками показала, я пальцем показала зубы – и все, мы друг друга поняли.

Вы имеете в виду – с сотрудниками этого центра?

Да, да, да. Кушать – я же говорю, базовые слова такие: « еда». Вот такое. Так что, нет, они молодцы, молодцы. А Rubikus – вообще умнички. И мы с ними на протяжении вот этого практически года [на связи]. [...] Раз – сюрприз [от волонтеров]. Раз – получила книгу, книга любимая приехала моя.

А какая у вас любимая книга? «

Поющие в терновнике». Я пишу: « Сюрприз удался».

Перечитываете?

Да, да. Я ее много раз читала. И каждый раз она воспринимается по-другому, по-разному.

А как сейчас?

Сейчас? Я первый раз в 15 лет где-то прочитала и такая: «Фу, какая гадость! Такая толстая книга», – такое все. А потом, чем старше ты становишься, тем она воспринимается по-другому.

Сейчас она для вас про что, в первую очередь?

Ну, это жизнь, это жизнь.

Наталья, спасибо вам за разговор. Спасибо, что смогли найти в себе силы поделиться. Остаемся с вами на связи.