Я разочаровался не просто в России, а вообще в людях

Пока вы были в плену в Еленовке, был взрыв, про который довольно мало понятно и известно. Знаете ли вы, что произошло и работали ли вы с пострадавшими после этого взрыва?

Смотрите, скажем так, я не эксперт по взрывчатым веществам, по каким-то вопросам артиллерийским либо военным узкопрофильным вопросам. Я военный врач, да, я военный, но я в этих вещах понимаю посредственно, скажем так. Поэтому я, осознавая то, насколько это очень важно, я опущу тот момент, который бы позволял мне что-то комментировать в этом вопросе. Я не могу 100% утверждать, что это было взрыв изнутри либо прилет.

Не-не-не, я как раз не хочу вашей оценки, а того, что вы видели и что произошло.

Произошло то, что администрация... Я вам говорил про строение колонии – это несколько бараков, ДИЗО. Значит, и была промышленная зона, промка. На территории этой промки, она была в самом отдаленном месте на территории колонии, был один барак. Его начали буквально за неделю-две ремонтировать. Условно говоря, 29-го июля был теракт, 28-го числа среди только азовцев отобрали 200 человек и поселили в этот барак. 28-го числа поселили, и в ночь на 29 июля произошло это событие, скажем так. Как говорит Киселев, совпадение? Ну как бы...

Не думаю, да.

Не думаю. Опять же, это мое субъективное мнение. В принципе насчет этого мы можем демагогию разводить очень долго и в друг друга стрелы пускать. Но самое плохое из всего этого – это то, что русские спалили в этой Еленовке, в этом бараке, остатки моей веры в людей. Я глубоко разочарован. Я не думал, что на такое вообще способны люди как таковые. После этого взрыва мы еще час, наверно, слышали крики и вопли на всю колонию, просто ужасный рев людей. Только спустя час пришел один из сотрудников колонии, сказал: «Мужики, там пиздец, берите все что есть, идемте». То есть, нас позвали туда. Дорога двухполосная, в ширину и где-то в длину метров 70–80, где-то так. И вся эта дорога усеяна телами. И все кричат. Темно, ничего не видно, просто вопли. Посреди дороги куча, кучка ветоши белой, просто тряпки, порезанные в бинтики, и этот дикий вопль людей, кровь везде, ни фонарика, ничего нету. Как потом мы подсчитали, там 116 раненых было. 47 двухсотых на месте в бараке сгорело просто заживо. В медицинской терминологии это «массовые санитарные потери». Такое за практику врача встречается буквально один на миллион шансов. Чтоб вы понимали, в медицинском университете, ты просто читаешь, что такое есть, но встречается это крайне редко, это практически нереально. Очень мало врачей в жизни сталкиваются с таким. Когда я с этим столкнулся, когда мы все это увидели, у меня несколько секунд была просто растерянность, я даже не понял, что надо делать изначально. Потом как-то включились, начали проводить сортировку, мы включили классический для врача [подход], тому, что мы учились, тому, что я читал, тому, что я знал, что надо сделать. Мы проводили сортировку. Чтоб вы понимали, сортировка для вас – это обычное слово. А что это на деле? Ночь, темно, ты подходишь к одному раненому, он разговаривает, он в сознании, все, у тебя критерий, что он жив. Ты его оставил, пошел к следующему. Следующий не разговаривает, ты смотришь на его ранение, у него пробита голова, и ты понимаешь, что в тех условиях, которые сейчас есть, ты ему ничем не поможешь, что он, скорее всего, умер. Да, он сейчас дышит, у него есть пульс, но он умрет, и ты ему ничем сейчас не поможешь, то есть, ты его обрекаешь на смерть. По самому правильному варианту, если нет 116 раненых, а он у тебя один, то ты ему оказываешь помощь и ты его будешь пробовать вытягивать. Но сложность именно сортировки в том, что ты берешь на себя ответственность за то, кто будет жить, а кто нет. С этим крайне сложно потом вообще жить, потому что ты знаешь, что ты обрек несколько людей на смерть во имя спасения большего количества. Ты оставил его, но пошел затянул жгут пацану, потому что он кровит, а он от кровотечения умрет 100% сейчас, если ты ему жгут не натянешь. Ты ему наложил жгут и ты его спас 100%. А этому парню с головой ты, скорее всего, не поможешь. Если ты будешь тратить на него время, то ты тогда не сможешь оказать помощь тому хлопцу, у которого ранение конечности и которому поможет жгут. Это суть сортировки. Это тяжелое психическое давление на медика. Это то, что мы в принципе сделали. Из этих 116 в течение ночи погибло еще пятеро, которым мы не смогли помочь, у которых ранение в голову, критическое кровотечение, которое нечем было восполнить. И плохо затянутый жгут у одного, которого мы пропустили. Эти пятеро еще умерли в течение ночи. Это, скажем так, там было в плане медицинской помощи для этих раненых. Можно сказать так, что если бы нас там не было, то двухсотых было бы еще больше, а тех инвалидов, которые... Допустим, ты наложил жгут, ты должен потом оценить, нужен ли этот жгут. В связи с тем, что эвакуация была затянута и это все происходило всю ночь, в 11 ориентировочно, я уже не помню время, был этот взрыв, и первая машина только ушла на рассвете. Если бы у парня жгут был на руке всю ночь, ему бы просто отрезали бы, ампутировали бы эту руку, то есть, он инвалид. Если бы, допустим, нас не было, он бы ходил бы с этим жгутом, в конечном итоге ему бы ампутировали конечность. Количество людей умерших и количество инвалидов по результатам этого теракта было бы в разы больше, могу утверждать. Но самое страшное вообще во всем этом – это поведение русских. Я глубоко разочарован. Это было, как будто люди пришли посмотреть какой-то спектакль в театре, вот забор, они стоят за забором и наблюдают, как я провожу сердечно-легочную реанимацию. Они такие, знаете, попкорна не хватало и каких-то спецэффектов. И это все тянулось всю ночь, понимаете. Забирать этих раненых никто, я так понял, не собирался. Они ждали до последнего, пока вот чуть ли не все там передохнут. Это не нормально, это аморально, так нельзя поступать, ну как это? Они просто стоят и смотрят, и смотрят,

И никто из русских не помог?

как люди умирают. А? Не услышал.

Я говорю, и никто из русских не помог раненым?

Самая ихняя большая помощь была в том, чтобы они забрали их как можно быстрее в госпиталь. Вот этих пятерых, которые погибли, четыре было с черепно-мозговой травмой. Они нуждались как можно быстрее в эвакуации. Они умерли не буквально сразу, за полчаса, мы их тянули еще, я пытался их стабилизировать, мы пытались откачать, но все равно есть правило золотой години, золотого часа. Мне кажется, это субъективно мое мнение, что просто люди поставили задачу убить как можно больше людей. И сам факт того, что... Я не представляю, кто, какой мудак мог отдать такой приказ это сделать, собрать в одном помещении людей и просто подпалить. Это каким надо быть моральным уродом, чтоб отдать такой приказ? Каким надо быть моральным уродом, чтоб выполнить такой приказ? Каким же ж скотом надо быть, чтоб просто смотреть, как люди всю ночь умирают. На весь Донецк, мне кажется, было слышно эти вопли. Как можно было спокойно смотреть на мучения людей? Как они нас сильно ненавидят, я не могу понять, это откуда такая варварская жестокость к другим людям? Я глубоко разочаровался не просто в России, а вообще в людях. Это же, прежде всего, люди такое делали. Как они могли просто смотреть на это? Я не знаю, варвары это. В моей жизни именно это событие стало переломным в вопросах отношения к русским. Я до этого реально с глубоким пониманием осознавал то, что они захватывают Украину просто в своих интересах, им нужны эти территории, я с пониманием к этому отношусь. Но я никогда не пойму, просто не пойму, потому что это против моих внутренних правил. Это уже переросло в войну не просто Украины и России, это уже война добра и зла какая-то, ну реально. Ну как так можно делать?

После этой абсолютно жуткой ночи в каком вы были состоянии вообще? Что с вами происходило?

Во-первых, мы отсыпались после этого. Все-таки везет, наверно, что за годы своей практики и жизни это не первые смерти, которые я вижу. Меня, наверно, поразило ни столько количество этих трехсотых, ни сколько количество умерших, я военный врач и для меня это реально норма. Я к этому уже очерствел. Меня поразило именно это отношение русских, что они целенаправленно нас уничтожали. Это реально можно назвать геноцидом. Я вырос на советских фильмах про фашистов, знаете, где закидывают людей в какой-то ангар и подпаливают. И я никогда не мог подумать, что я увижу это на власні очі, я верить в это не хотел. Для меня это самое тяжелое было, и до сих пор самым тяжелым и остается. Я не хочу верить, что люди способны на такие вещи.

Какой-то ад на земле, просто невозможно… А что произошло потом с ранеными? Их увезли? Вы вытянули всех, кого смогли вытянуть, а дальше их в санчасть, в госпиталь? Что с ними происходило?

Из этих 116 70, не помню сколько, в общем, бо́льшую часть мы отправили на больницы. Их погрузили просто как скот в «КамАЗы», утрамбовали и отвезли на больницы. Администрация сразу сказала, что «не всех заберем», поэтому типа «готовьтесь лечить оставшихся здесь, в колонии». Мы отобрали самых легких условно, для того чтобы иметь возможность продолжать здесь ихнее лечение. Плюс-минус тех, что были самые тяжелые и средние, мы отправили всех на больницу. Понимаете, остались легкие раненые, но их же даже не отправили в обычную казарму, знаете, а их отправили на дисциплинарный изолятор, засунули по 20 с лишним человек в одну камеру. Ну как так? Им вообще плевать, они мучают людей, это ужас. Ну как можно засунуть раненого, мало того, что они его оставили здесь, в тюрьме, еще и засунули просто в камеру. Варвары, я не знаю.

А это были ожоговые больные, это были огнестрелы? Я не очень понимаю характер поражения людей.

Смотрите, характер поражения... Если умные ФСБшники и прочие эти люди начнут понимать, что... В общем, давайте об этом не будем говорить, хорошо?

Да, хорошо-хорошо.

Просто раненые и все. Потому что не все позволяет сказать полностью, понимаете.

Да, я прекрасно понимаю, я предупреждала сразу, что, если есть что-то, о чем вы не можете говорить, это абсолютно нормально. Я понимаю, что люди еще в плену, это может им навредить.

Самое главное – это донести до людей, до самих русских, чтоб они увидели во что они превратились. Они нас обвиняют в фашизме, в нацизме, то, извините меня, вот он, просто классический, как советские фильмы снимались. Я вырос на этих фильмах, у меня родственники в России есть. Я в шоке, я не знаю как еще это объяснить. Донести это русским и донести всему миру, за что борется сейчас Украина: не просто за свою территориальную целостность, за Крым и прочие вещи – это реально война уже какая-то добра и зла. Потому что это война против бесчеловечности, бездуховности, аморальности. Нельзя, чтобы этот русский мир распространился. Его нужно останавливать.

Я немало писала людей из плена и не только из плена, и каждый раз я все еще не могу... это каждый раз просто разбивает просто в щепки. Это не из жалости, а просто от того, что так не может быть. Я знаю, что так происходит, но это просто какой-то реально ад на земле, все, что делают сейчас русские. Юрик, я хочу задать еще один вопрос. Есть ли что-то про плен, про военную медицину во время полномасштабной войны и про всю текущую ситуацию, что вы бы хотели еще рассказать, а я вас об этом не спросила?

Наверно, мы с вами обо всем сказали в принципе. Мне больше нечего добавить. Я вам описал максимально откровенно все, чем я мотивирован лично, чем мотивированы мои коллеги, которые до сих пор остаются в плену, кто такие раненые, за кого лично я борюсь. Я не продвигаю интересы всех именно пленных. Потому что эта война, много тут чего неправильного, в общем. Надо пробовать как-то влиять на это.

Я очень вам благодарна за то, что вы были со мной так честны и все рассказали. Это правда очень дорогого стоит. Я прекрасно это понимаю. Я правильно понимаю, что ваша должность военный реаниматолог-анестезиолог, правильно?

Анестезиолог-реаниматолог, врач интенсивной терапии. Если для меня каждое это слово имеет какую-то ценность, то для большей части это вызывает ступор, поэтому можете просто написать «анестезиолог-реаниматолог».

Я пишу периодически врачей, вот сейчас писала врача из Изюма, мы указали полную его должность из уважения к профессии.

Ага. Хорошо, я напишу фамилию и должность.

Да, хорошо. Хотите ли вы посмотреть материал перед публикацией, нужно ли вам отправлять текст на согласование?

Да, обязательно.

Хорошо, да. Я думаю, что это произойдет уже на следующей неделе, потому что материала много и мне нужно будет время, чтобы над ним поработать. Я тогда просто пришлю вам в Telegram весь текст и мы с вами подправим все, что вы захотите подправить, все обсудим. Без вашего одобрения мы не будем ничего публиковать.

Да. Смотрите, еще можно по технической части такое, как письмо, каждое слово которого имело весомое значение. Я вообще армянин по национальности, я русскоязычный, и я еще и родом с Луганской области, понимаете, я прямой антипод этой всей российской пропаганде, которая говорит за нацизм и фашизм. Я армянин в украинской армии. Ущемление русскоязычного населения, то я русскоязычный, у меня никогда не было никаких проблем в Украине. О том, что луганские хотят быть в составе России – это тоже чушь полнейшая, я сам с Луганска. Опять же, я не знаю насколько это было бы правильно, если у нас основная тема статьи – это военные врачи и раненые.

Я думаю, что я просто опишу это в справке, чтобы показать, что вы за человек. Это не сместит градус нашей публикации, но даст правильный акцент.

Да-да-да, я за вот это.

Да, конечно.Я все сделаю.

Я не знаю, что людям будет нравиться. Я врач, я знаю свою работу, а ваша работа мне...

Я знаю свою и постараюсь сделать все, чтобы у нас вышел очень сильный материал, и он точно выйдет таким, потому что весь ваш опыт и ваша профессия – это невероятно важно. Не передать словами, насколько я восхищаюсь вами и вашими коллегами, и всеми украинскими военными, и всеми, кто помогает. Я правда очень благодарна за то, что вы поговорили со мной, и это очень-очень важно и для меня, и для всей редакции, в которой я работаю, и вообще для всей войны, которая сейчас происходит – что ваши голоса должны быть слышны.

Смотрите, основное – как я это вижу, чем это должно было, будет закончиться? Не восхвалением,превознесением военной медицине, потому что это может увеличить нашу ценность. То есть русские в вопросах переговоров тогда скажут: «Хорошо, мы за одного вашего врача даем там 10, 10 наших». Это не должно…

Да, я понимаю.

Не должно усугубить вот эти торги. В конечном резюме этого должно выйти в то, что, русские, вы нарушаете элементарные моральные, гуманные какие-то правила и вы должны этих людей просто отпустить, и должны были это сделать с первого же дня, а не заставлять их мучиться и страдать. Просто отпустить, проявить элементарную человечность, гуманность, благородство. У вас есть шанс еще на примирение с украинским народом. Уйдите с Украины и отпустите раненых как минимум. Вот это должно быть, чтоб не было повышения нашей ценности в обмене. Меня же поменяли как обычного военного. Я хочу провернуть это все так, чтобы наших врачей и раненых поотдавали. Я считаю, что от этого, по большому счету, выиграют все: наше правительство, потому что оно получит бесплатно назад своих людей, и русские, у них будет шанс попробовать как минимум доказать, что они не такие маргиналы, какими на самом деле они являются. Проявить благородство и отдать раненых и врачей хотя бы сейчас.

Да, я понимаю. Я постараюсь расставить правильно все акценты максимально. Мы вместе можем это обсудить и подправить что-то, что не понравится, но я очень постараюсь сделать так, чтобы все, что вы хотели донести, будет донесено, и показать и ад русского мира, и все, о чем мы говорили. Я правда невероятно вам благодарна за то, что вы очень честно и откровенно мне все рассказали.

Хорошо. Спасибо вам.

Спасибо вам! И в общем, пусть все это быстрее закончится победой. Еще раз большое восхищение всей вашей семье.

Спасибо.

Да, спасибо.

Спасибо за помощь. До свидания. Да, до свидания.