Когда тащишь раненого, у тебя единственная молитва «Бля, бля, бля, бля»

Здравствуйте.

У нас видеоинтервью или такое?

Мне нужно только аудио.

Я готов тогда, если вы меня нормально слышите.

Да-да, слышу я вас хорошо. Спасибо, что нашли время мне позвонить, я понимаю, что у вас очень плотный график. Скажите сначала, Юрий, есть ли у вас ко мне какие-то вопросы, которые вы хотели бы уточнить перед записью?

Да нету. Я просто не знаю линию нашего разговора. Вы задавайте вопросы, я на них буду отвечать, вот и все.

Рамка нашего разговора будет вокруг вашей работы в Бахмуте. Мы хотим рассказать вашими словами о том, что там происходит, как там работают медики, как вы там работаете, в общем, передать всю ситуацию на этом фронте через историю того, как вы там работаете.

Смотрите, если говорить о работе в Бахмуте, в Соледаре, в Торецке, если ад есть на земле — то ад именно там, поскольку каждый день – это хождение по краю. Причем не важно, сидишь ли ты в окопе, эвакуируешь ли раненых, либо ты боевой медик, либо ты медик в стабпункте — здесь прилететь может в любой момент. Недавно погибла Яра, Яночка, наш ангелочек, это говорит о том, что ты можешь погибнуть в любой момент. И это сначала пугает, потом ты к этому привыкаешь, а потом ты просто учишься с этим жить – слушать, лишний раз не рисковать, лишний раз в общем не показывать, что ты герой. На войне не нужны герои, на войне нужны те, кто умеет выжить, чтобы делать свою работу и завтра. Поэтому, если есть ад на земле — это Бахмут.

Мы сейчас с вами через вопросы попробуем это описать. Человек сторонний, естественно, не сможет представить всего этого ужаса, всего этого ада, но хотя бы попробовать его обрисовать. Я хочу начать с того, как вы вообще начали работать в Бахмуте. Я посмотрела интервью, которое вы присылали. Вы с сентября, по-моему, туда поехали?

Я один из тех людей, которые занимались организацией и обучением людей в ДФТГ (Примечение: добровольче формування територіальної громади) «Авангард», это Хмельницкий. Когда я понял, что там работа сделана, там больше нечего делать, я попробовал через военкомат призваться. Скажем так, мне говорили, что приходи позже, позже, позже. Сидеть и выполнять какую-то работу я не могу, по жизни я такой, мне нужно залезть в самую задницу дьявола, вылезти изо рта и поломать ему рога. Меня пригласили мои сослуживцы еще с восьмидесятых годов, с ССО, сказали, что нужны толковые охранники, чтобы осуществлять прикрытие медиков: если надо – водить машину, если надо – оказывать первую помощь. Первая помощь – это турникет и перевязка, вот и все, больше ты ничего не сможешь сделать. Я говорю: “Да, пожалуйста, я готов”. Я оказался в одном из подразделений добровольцых медицинских, и оказался сначала в Бахмуте, это был июль 2022 года. Оттуда меня попросили переехать в Харьковскую область, с сентября я был в Харьковской области, это Первомайское, П'ятигірське. Оттуда вместе с 518 бригадой мы осуществляли наступление. Несмотря на то, что мы добровольцы, мы были чуть-чуть позади основного наступающего блока, вывозя раненых с нуля. Это была Байрак, Балаклея, Новая Гусаровка. После Новой Гусаровки войска пошли так вперед, что в общем разворачивание стабпунктов не являлось возможным, потому что продвижение было там на 10-15 километров, а нулевая 10-15 километров до стабика – это очень много, это неимоверно много. Если сильное ранение, он может истечь за полторы-две минуты. Было нам сказано: “Вы итак здесь много сделали, вас ожидает ротация”. Ротация наша длилась ровно три часа. После того, как мы собрали вещи, зашел один из наших руководителей и с виноватым видом говорит: “Нужно на Бахмут ехать”. Кто-то отказался, а поскольку у меня дети с женой за границей, и здесь меня, скажем так, ничего не держит, я сказал: “Я не против”. Я приехал в Бахмут, влился в 93 бригаду « Холодный Яр», помогал другим бригадам — 60, 63, 57.

Это бригады ЗСУ, да?

Это бригады ЗСУ, да. До 20 февраля уже сего года я находился там. Занимались вывозом раненых с нуля, со стабика до госпиталей. Естественно, если ты едешь к войскам, то ехать пустым бессмысленно, поэтому привозили все, начиная от воды и заканчивая там генераторами и БК.

А вот когда вы поехали в Бахмут, еще раз, это было летом, да?

Двадцать пятого сентября я был уже в Бахмуте.

Вот двадцать пятого сентября вы в Бахмуте. Странный вопрос, я понимаю, но не было ли вам страшно ехать на такой жесткий ноль? Как вы вообще к этому морально готовились?

Если честно, самое сложное для меня – это было выйти из машины, из бронированной машины, даже из пикапика, из автобуса. Выйти из машины и побежать к раненому — это самое страшное. Но постоянно бояться… Страх съедает. Многие говорят: страх — это огонь, если ты его контролируешь — он тебя греет, если ты не контролируешь — он тебя сжигает. Я считаю, что это не совсем правильно. Страх — это постоянные сомнения, и чем больше сомнений, тем ты больше начинаешь нервничать. Не можешь выйти, значит, себя как-то начинаешь уничтожать, самоедством заниматься. Поэтому, я взрослый человек, мне практически 60 лет, и скажем так, лихие девяностые и еще более сложное время кризисов научили принимать решения. Иногда эти решения, конечно, неправильные, но в большинстве случаев, в общем, все было правильно. Поэтому я не сомневался. У меня 28 февраля погиб мой старший сын, поэтому это было уже личное, это личное отношение с каждым оккупантом, который ступил на украинскую землю. Поэтому я ни минуты не сомневался, даже сейчас, когда служба в этом добровольном медицинском подразделении изжила себя. Само подразделение оказалось не совсем чистеньким и ангельским, как его преподносят. Я принял только одно решение – мобилизироваться. И можете сегодня меня поздравить – я уже полноценный боец Первой президентской бригады наступления “Буревій”. Вот десять минут, как я с вами разговариваю, я уже боец этой бригады. Я принял решение, я буду делать то же самое – я буду эвакуировать, только теперь я буду уже больше учить тех солдат, которые будут приходить, передавать им свой опыт. Для каждого нормального человека, мужчины, тем более мужчины уже в возрасте, я считаю, что это не то что обязанность – нужно понимание, что пускай молодые еще немножко посидят.

Я даже не знаю, поздравлять ли вас с этим, но я понимаю, что да.

Нет, знаете, я…

Тогда поздравляю!

Спасибо большое. Знаете, когда я вижу, как военкомы начинают гоняться за людьми, вручать повестки, меня это бесит. После первой войны в 2018 году я приехал к брату в Соединенные Штаты Америки, он там живет уже очень долго. Я вышел в военной форме, я никогда не слышал, когда люди идут, прикладывают и говорят: “Спасибо за службу!” К сожалению, у нас такой практики нет, поэтому я предлагаю военкомам, когда вы встретите человека, которому нужно вручить повестку, примите стоечку смирно и скажите: “ Дорогой Иванов Иван Петрович, Украина вам доверяет высокое право и честь выйти на защиту своей родины, своих семей, своих матерей, и мы вам вручаем для этого повестку”. И снимать это все. Когда человек начнет истерить, весь негатив будет на этом человеке. Потому что защищать родину – это честь. А быть оккупантом – это позор. Вот и все.

Это абсолютно правда. Наверное, я понимаю, что про этот батальон вы не очень хотите рассказывать, в чем там произошла ситуация?

Нет, я могу разговаривать. Там очень хорошие люди, просто руководство этого подразделения, этого добровольческого батальона, они не уважают людей, они их используют. Они просто их используют внаглую, втемную, и это очень подло, я считаю. Знаете, есть такое выражение: “я тебе не вру, я тебе просто не говорю всей правды”. Это подразделение добровольческое, они выполняют работу, они вывозят раненых, интубированных, что не всегда удается медицинским частям ЗСУ, то есть они делают замечательную работу. Просто какой ценой это может аукнуться, будет трагедия. Потому что люди в большинстве своем там с какими-то непонятными автоматами, водители и медики. Моей задачей было учить выживать. Если машина, скажем, попала под обстрел, они должны были знать что делать, куда выходить, как прятаться, что делать с ранеными. Раньше были какие-то занятия, сейчас это не происходит – это слишком накладно, потому что занятия должны происходить минимум две недели, а две недели люди должны где-то жить, где-то надо их кормить – это очень дорого. Поэтому мы минимизируем расходы, как было сказано, а там уже как бог, в общем, рассудит. Как я ни пытался объяснить, что “вы понимаете, что когда человек находится под обстрелом, он теряется, а человек неподготовленный, он даже не готов слушать мои команды что делать. И это будет трагедия”. Но мы не сошлись характерами, поэтому каждый пошел своим путем. Я этому добровольному подразделению желаю удачи, и всем, кто собирается связать с ним жизнь я просто говорил: подумайте лишний раз, потому что погибнуть легко, к сожалению, погибнуть героем еще проще. Только вот героизм — это умение выжить, чтобы завтра продолжать бить врага.

Давайте немножко тогда вернемся в Бахмут, если вы не против.

Да, пожалуйста. Я нахожусь сейчас на Кольцевой, если вас подобрать, то в Бахмут мы вернемся ровно через восемь часов.

Можете ли вы рассказать подробно человеку, который не очень представляет, как осуществляется ваша работа? Вы говорите, что вы помогали 93 бригаде ЗСУ, какое у вас там звание – не звание?

В прошлой жизни я был целым подполковником внешней разведки, но это в прошлом. Здесь я пришел, у меня не было звания, я доброволец. Даже сейчас я мобилизовался в ЗСУ в качестве солдата, просто солдата. Потому что, знаете, наличие звания предполагает наличие должности. Я не хочу, чтобы у меня была должность, я хочу делать то, что я делал в Бахмуте. Я делал это офигенно хорошо, и продолжать это делать, но теперь уже будучи в ЗСУ. Если бы была возможность и дальше быть добровольцем, то есть по сути вольнонаемным при какой-то воинской части, я бы дальше продолжал это делать. Дело не в деньгах, которые можно заработать, не в медалях и не в звании. Дело в том, что это личное. Когда нечто личное выходит на передний план, то все остальное уходит далеко на задний. Чем мы занимались? Первое — это эвакуация второго уровня. Нас вызывали на стабилизационный пункт, куда доставляли раненых непосредственно с передовой. Их военные медики стабилизировали, то есть приводили в то состояние, которое позволяло перевезти уже на эвакуацию второго уровня, то есть непосредственно в госпиталь, где раненому оказывалась уже основная медицинская помощь, проводились операции, ну и дальше. Для этого у нас были реанимобили, два реанимобиля, две бригады – анестезиолог и его помощник, медбрат, был водитель и был охранник. Я был охранником, который осуществлял, скажем так, охрану всего экипажа.

А что это значит? Как это устроено?

Охрана всего экипажа? Смотрите, часто стабилизационные пункты находятся в непосредственной близости к линии обороны, потому что с линии обороны доставить – это максимум семь-десять минут. Я должен был слушать воздух, есть ли выходы, есть ли приходы. У меня был свой дрончик, я его запускал, чтобы понять ситуацию, осмотреться, скажем так. Как мы говорили, подняться над суетой и понять, с кем мы живем рядом. Водитель водит, медики занимаются раненым, моя задача основная — смотреть, чтобы они все были в безопасности. Если идет минометный обстрел, значит, машину нужно поставить в то место, где наименьшая вероятность какого-либо поражения осколками либо непосредственно прилетом. Нужно было понимать, можно вывозить раненого, не можно вывозить раненого, с какой скоростью ехать, каким путем ехать. Вся оценка этой информации делалась для того, чтобы без каких-либо неприятностей и проблем доставить раненого непосредственно на место прибытия, то есть в госпиталь. Приходилось ли мне стрелять из машины? Нет, не приходилось. Приходилось ли мне выводить медиков и вытаскивать раненого? Нет, слава богу. Предварительный сбор информации, оценка информации позволяли делать это все с наименьшим уровнем опасности. Попадали ли мы под обстрелы? Да, были обстрелы впереди, сзади. Святая Мария, помоги, боженька, защити, тапок в пол – и вперед. По быстро движущейся цели попасть очень сложно, только если идет работа по квадрату. Но бог миловал. Хотя очень многие экипажи все-таки попадали, были трагические случаи, от этого никуда не уйти. Но нас, как говорится, боженька миловал, тьфу-тьфу. На передовой людской ресурс, сами понимаете – если санитара ранили из экипажа, а в экипаже два человека, то один вряд ли справится, поэтому начмеды говорят: ребята, не поможете? Большинство охранников говорили: нет, не для этого нас мама рожала. Я поднимался и говорил: да, я готов.

А эта помощь, она была в накладывании шины…

Нет-нет, есть очень хорошие курсы тактической медицины, я очень благодарен тем людям, которые рассказывают, как делать ту или иную манипуляцию людям, которые даже не имею медицинского образования.

И вы ходили на такие курсы?

Я пришел на эти курсы уже после, скажем так, первой атаки в Харькове, первого нахождения. Я могу сказать, что все это ерунда полнейшая. Единственное, что ты успеваешь сделать на нуле, когда человек ранен – это наложить жгут, в лучшем случае, затампонировать рану и наложить бандаж. Вот и все. Никаких иголок в легкие, таблетку в ротик – этого всего не делаешь. Единственное, когда ты тащишь на точку эвакуации раненого, у тебя единственная молитва, которую ты произносишь, это «бля, бля, бля, бля». Ты доставил до точки эвакуации, подъезжает уже твой автомобиль, причем неважно, пикапчик, фургончик, «Нива», главное, чтобы оно ехало, и по возможности быстро. И ты просто забрасываешь пацанов на заднее сиденье, в кузов, в багажник. Если это бронетехника, то ты пользуешься моментом, чтобы максимально, извините за такое слово, забить ранеными внутренности транспортного средства. После этого либо ты за рулем, либо твой коллег быстро-быстро едет на стабик и там уже раненые попадают в руки врачей, которые стабилизируют их.

Я правильно понимаю, что одной из ваших задач было забирать раненых с…

Да, когда возникала потребность ехать непосредственно на точку эвакуации, которая на нуле. Понятно, это не на самой линии соприкосновения, это где-то метров пятьсот, может быть, меньше, может быть, больше. Самое главное, чтобы это было более-менее защищенное место, потому что машина должна там стоять, то есть в чистом поле этого не сделаешь. Иногда, если говорить о чистом поле, это осуществлялось глубокой ночью, либо с прибором ночного видения, либо вообще в полной темноте, тихенько подъезжали и быстро грузили раненых. Это был самый, с одной стороны, безопасный способ, но это было еще и трагично, поскольку до ночи, до темноты многие просто не доживали, к сожалению.

А как вы узнавали о том, что допустим, из какого-то места нужно забрать раненых?

Банальная связь. Были точки эвакуации, мы знали точки эвакуации, мы знали коды, мы знали, куда ехать.

То есть вам военные передавали?

Естественно. Сами понимаете, если мы с вами говорим по бытовым открытым рациям, то это известно и врагу. Если не было связи, то договаривались, что мы, допустим, выезжаем там каждые полтора часа.

То есть, есть какие-то точки, с которых военные знают, что вы эвакуируете раненых?

Да-да, это привычная практика, это не наше ноу-хау, это во всем мире. Точно так же и британцы, и американцы, и у свинособак такая же методика. Это обыкновенная практика.

Вот вы говорите, что лучше, чтобы это было безопасное место. А что вообще в таком аду, как в Бахмуте, можно считать более-менее безопасным местом, чтобы забрать раненых?

Любое уцелевшее здание, любая яма, гараж, стена, бетонная желательно. Понятное дело, что если взять чуть-чуть север Бахмута, там где частный сектор, то там сейчас все выкошено, там спрятаться негде. То есть любое безопасное место, где у тебя будет хотя бы пять минут, чтобы быть в безопасности. В самом Бахмуте даже через речку перевозили мы раненых, это семь минут до любого, скажем, капитального строения, за углом которого могла спрятаться машина.

Я так понимаю, что военные выбирали точки вот этих эвакуационных пунктов?

Да, это чисто задача военных, это задача ЗСУ. Мы оказывали только помощь посильную, скажем так. Согласитесь, было бы глупо, если бы я, гражданский, пришел бы и говорил военным, что делать.

Да, конечно, понятно. Можете вспомнить такие самые горячие, самые жесткие эвакуации до стабпунктов? В каком состоянии были люди? Как много вам приходилось их забирать?

Понимаете, невозможно сказать, что вот этот случай был… Среди случаев, которые запомнились – это молодой парень, у которого травматическая ампутация двух ног и руки. И он в сознании, у него шок, парню 23 года, у меня сын старше. Мы в шоке, а он говорит: “Слушайте, я тут анекдот вспомнил!”; Парень настолько был бесстрашный, за все какие-то страхи ты чувствовал стыд – тут лежит пацанчик без ног, с одной рукой, просит сигаретку, рассказывает анекдоты. Может быть это какой-то психологический сдвиг, может, он всего еще не понимал, но мы на него смотрим, мы же видим его, а он говорит: “Ну чего вы, ребята, нормально, живой же”. Был момент, когда мы вытаскивали ребенка, которому попал осколок, брюшная полость. Это была девочка. Ее военные вывезли с района Бахмута, и мы ее перехватили на дороге и везли аж до Павлограда. Ее стабилизировали наши медики, там прошло осколочное, было кровотечение, и ей лили кровь постоянно. Мы ехали где-то часа, по-моему, четыре и постоянно лили кровь. Млава богу, у нее оказалась группа крови, которая была у меня. Ее довезли, спасли, но эти глаза… Это просто невозможно забыть.

А сколько ей?

Я не знаю, здесь вопрос был, чтобы ее довезти. Это маленький ребенок, может быть, семь, девять лет, ну десять максимум. Это было просто дитя, голубые глаза, такие коричневые волосы, знаете, как принцесс на картинах рисуют.

Она выжила?

Да, она выжила, слава богу, ее довезли. Ну и последнее – это то, что, собственно говоря, принудило меня разойтись с этой добровольческой организацией. Это когда была ранена волонтер из Польши, прилетела мина минометная, и у нее травматическая ампутация правой ноги по колено. Мы наложили турникет, привезли ее в стабик. В стабике ее привели для возможности дальше везти. Ее нужно было везти в Павлоград, поскольку она гражданская, и там операцию делать. Была надежда, что ногу можно спасти. Нужно было ее везти на реанимобиле, реанимобиль не хотели давать. Я все-таки, скажем так, используя силу убеждения, взял автомобиль, два медика согласились поехать. Мы отвезли эту девочку. Слава богу, с ней все хорошо, единственное, что ногу невозможно было спасти. Она сейчас в Польше. Поскольку я поляк, я связался с консульством, связался со своими коллегами из Fundacja Zakres, и они организовали эвакуацию с Павлограда до Кракова, до ее родного города. Но там была еще одна проблема, их машина была повреждена. Слава богу, только два задних колеса были пробиты, прилетело по кузову, самое главное – не задело мотор. И там парень, водитель, остался, он был по сути брошен. Когда я попросил дать машину, чтобы вывезти этого парня, мне отказали. Слава богу, что у меня была моя «Нива», это была машина-зверь в прямом и в переносном смысле слова, потому что она ревела невозможно, ревело все, начиная от двигателя и заканчивая ходовой. Мы приехали, увидели, что она более-менее целая. Открыли двери, что-то захоботили, то есть украли, но, слава богу, машина была на ходу. Мы поехали тихонько ночью, перетащили машину под стабцентр, уехали в Константиновку, она там находилась в безопасности, под присмотром. Утром приехали, сняли колеса, с трудом нашли два колеса радиусом 15, поскольку это самый популярный радиус. Сделали колеса, вернулись в Бахмут, поставили машину на колеса, и я его вывез до дороги на Павлоград. При этом никакой помощи со стороны вот этой добровольческой организации, в рядах которой я находился, мне не было предложено. Понимаете, заявления делаются большие, только вот реализация этих заявлений очень-очень маленькая. Я личность медийная: я комментатор бокса, продюсер, директор телеканала, работал на радиостанциях. Естественно, ко мне начали приезжать брать интервью поляки, англичане, французы. И это было воспринято как то, что я выпячиваю себя вместо того, чтобы рекламировать вот эту, организацию. Они были посланы жестко в сторону российского корабля, и это стало уже катализатором того, что мы расходимся. Я готов был ехать в любое время, чтобы не тратить время на дорогу, со своей машиной, которой эвакуировал легкораненых. А это восемь человек, те, которые были контужены, и те, которые были с огнестрельными ранами, но они не требовали реанимационной бригады. Вот этих парней вывозили всегда в последнюю очередь. Мне Тарас Шелестюк, украинский боксер, подарил машину, на которой я легкораненых и вывозил. Опять же, это было воспринято так: ты пиаришься на крови. В конце концов, мы вынуждены были расстаться, чему я рад, поскольку я стал свободным человеком. Но разрешения находиться на передовой я получить не смог, хотя очень-очень пытался. Поэтому я выбрал один путь, как я вам уже говорил – мобилизироваться, что я и сделал.

А я вот слушаю, как вы рассказываете про то, как вы забирали раненых, довозили до стабпунктов – что это были за машины? Это та, что вам подарили или это всегда были какие-то разные машины?

Это все, что двигается. Это может быть L200 пикап, Фольксваген Амарок, Ниссан Навара, ( денчик?) четвертый, пятый, это может быть любой микроавтобус. Я так скажу, что на своей «Ниве» я всегда двоих-троих раненых довозил. Правда, это были тяжелораненые, но которые не требовали интубирования, то есть не требовали реанимационных действий. Были «Казаки», бронированные автомобили, были «мотолыги», коробочки, которые доставляют пехоту на передок либо еще что-то. Использовалось все, что можно использовать.

А откуда эти машины вы брали, это волонтеры вам привозили? Все, что движется, оно откуда-то в Бахмуте же появлялось?

В основном волонтеры, либо волонтеры по запросу военных частей, либо просто личные знакомства. Мои студенты с моей кафедры поздравили меня с днем рождения, подарив мне «Ниву». Вот так появляются машины. Ребята где-то сделали сбор, подогнали. Боец попросил: “Ребята, нужна машина” – где-то или в Украине нашли либо с Запада привезли.

Можете ли вы описать, как устроена работа медиков на стабпунктах, что там происходит? Вот вы привозите нескольких раненых с эвакуации, что дальше с ними происходит?

Есть реанимационные бригады, которые берут раненого на операционный стол, разрезают с него одежду и дальше производят комплекс медицинских мер, чтобы человека стабилизировать. Если есть кровотечение — прекратить кровотечение, если сломана рука, то закрепить руку, если есть травматическая ампутация и там все держится в буквальном слове на коже, то срезать это. То есть, все те медицинские меры, которые необходимы для того, чтобы стабилизировать раненого, привести его к тому состоянию, которое бы позволяло его уже дальше везти в госпиталь.

Я правильно понимаю, что это буквально в машинах происходит или…

Нет, в машинах это происходит очень и очень редко. Поскольку, сами понимаете, чтобы попасть иголкой в вену, нужно все-таки остановиться, либо ехать на супер машине по супер ровной дороге. Если была возможность вывезти раненого очень быстро в безопасное место, которое предполагало какую-то визуальную защиту от того же самого дрончика, тогда можно было остановиться и реанимационные меры проходили непосредственно в машине. Это какие-то строения, подвалы, уцелевшие здания, все то, в чем можно проводить операционные действия. Это необязательно стерильные, хотя в общем этого пытались достигать. Это просто комната. Представьте, что на вашей кухне, на вашем кухонном столе, появляется раненый. Люди, которые сидели в телефонах, либо кушали, либо пили чай, либо просто дремали – в одночасье все оказываются вокруг него и стараются победить смерть.

Я правильно понимаю, что технически это устроено так: бригада, у них нет никаких точек для стабилизационных пунктов, просто вы уже в процессе выбираете, где остановиться и заходите…

Да, существует командование, начальник медчасти, который выбирает место, где располагается стабпункт.

Это всегда разные места, каждый день буквально?

Это такое место, которое является максимально безопасным для проведения стабилизационных действий.

Были ли случаи, например, что это чьи-то жилые квартиры, что приходилось как-то…

Нет-нет, насчет кухни я утрировал.

Я понимаю, я просто решила уточнить, может быть, такие случаи были.

Нет-нет. Желательно, чтобы это была какая-то медицинская часть, либо какое-то здание, где существует одно большое помещение, либо два больших помещения. Если вы когда-нибудь видели операционную, нечто подобных размеров.

А как такие помещения в условиях нуля ищутся?

Ногами, глазами.

Но это не вы, наверное, делали?

Нет-нет. Существуют достаточно профессиональные компетентные группы, которые могут это делать. Потому что мало найти дома, надо понимать, что прилетит туда – не прилетит, есть вода – нет воды, есть электричество – нет электричества, оценить заминировано там – не заминировано. Многое известно заранее – готовь сани летом, телегу зимой. Есть запасные стабпункты, это целая система. Иногда, если враг подошел и стабпункт начинают обстреливать и обстреливать плотно, естественно, надо проводить эвакуацию. Эвакуация производится на запасную точку, которая наиболее удобная для того, чтобы быстро перевезти оборудование, быстро перевезти раненых и продолжать работать.

Были ли у вас случаи, когда точечный обстрел начинался во время операций, стабилизаций?

Постоянно. Это все-таки пять-шесть километров от переднего края, вы должны понимать, что миномет достает, арта достает, зенитоствольная ракета достает, поэтому да.

А как это происходит? Можете попробовать прямо нарисовать словами вот такой день, когда приходилось эвакуировать уже из стабпункта?

Самая показательная история – это история детской больницы в Бахмуте, которая располагалась на трассе [в сторону] Хромово, напротив Новой почты, там был стабпункт. В какой-то момент разведчики сказали, что существует вероятность обстрела, причем ракетного С-300. Мы примчались туда в два часа ночи, буквально все. Первое – это, конечно же, раненые и личные персонал, люди. Раненых запихивали вот как в метро в Японии показывают, что существуют специальные запихиватели пассажиров в вагон метро, вот так же мы грузили. Были вывезены сначала все тяжелые, а потом уже вывозили людей, которые стояли на одной ноге – две машины. Слава богу, людей вывезли. Увы, не успели вывезти оборудование, поскольку прилетело две С-300. К сожалению, погибло четыре товарища, без шансов. Там, где они стояли, должны были вывозить генераторы, и как раз прилетело.

Соболезную.

Прилетело еще с другого боку, этого хватило, чтобы здание было разрушено: выбиты стекла, разрушено очень много перегородок. Потом мы туда приезжали, забирали уцелевшее оборудование, уцелевшие генераторы, медицину — все, что можно было как-то в дальнейшем использовать, мы забрали. Уже на следующий день ездили очень много.

Эта детская больница, я так понимаю, что она уже не функционировала давно, она была выбрана одним из стабпунктов?

Представьте, что с одной стороны разрушены верхние два этажа, она четырехэтажная, если я не ошибаюсь, выбиты стекла, перегородки ударной волной, которая через стекла зашла внутрь помещения, выбиты двери, разрушены стены. Стены гипсокартоновые, было большое пространство, которое было разделено на кабинеты. Выбиты все стекла, с одной стороны воронка глубиной где-то метров пятнадцать, и перед входом, въездом в стабпункт другая яма. Мы слышали эти два взрыва, но мы уже, слава богу, были далеко.

Это же произошло после того, когда вы уже эвакуировали?

Там нету такого: вот воздушная тревога, мы прекращаем работу, пройдите в бомбоубежище. Там постоянно стреляют, ты выходишь на улицу, слышишь: бум-бум, бум-бум. Ты не обращаешь на это внимания, поскольку уже понимаешь, что это далеко. Ты чувствуешь, ты уже слышишь по приходам, что это – за восемь километров, это – за пять километров, это – за полтора километра. Тебя пугает тишина, когда не стреляют, вот тогда – что за хрень они придумали? А было, что привезли раненого, медики работают, прилетает с одной стороны, с другой стороны. Если прилетало бы по стабику, я бы сейчас с вами не разговаривал. На большинство этих взрывов ты не обращаешь внимания. Да, когда оно прилетает и стены содрогнулись, все так, знаете, напряглись, но это секунда, буквально секунда, потом все продолжают свою работу по спасению жизней наших воинов.

Я поняла. Просто вы сказали, что этот стабилизационный пункт был в бывшей детской больнице. Я так понимаю, что детской больницы там давно уже нет?

Ее нет с шестого января.

То есть, она была пустая, вы ее заняли как стабпункт?

Да, она была пустая. Мы встретились с администрацией, заняли там две комнатки, больше нам не позволили занять. Этот стабпункт был одним из самых маленьких, там стояло три стола и между столами нужно было протискиваться. Мы бы с удовольствием заняли и больше места, но администрация была против, а мы не имеем права самовольничать.

Вы поговорили с администрацией, больница не работала при этом, да?

Больница была пустая. Понимаете, в Бахмуте было достаточно нехороших людей, приверженцев свинособак, которые приходили, получали гуманитарку, потом отходили и сдавали локацию – и туда прилетало. Поэтому детская больница не работала. Хотя когда приходили люди с детьми, у ребенка высокая температура либо животик болит, естественно, оказывалась помощь. Ну не звери же. Но сама больница не работала.

Теперь я поняла. Вы описали, что перестали реагировать на обстрелы и скорее тишина была чем-то подозрительным. Вот как к этому приходишь? Не с самого же начала такая частота обстрелов воспринимается нормой.

К этому привыкаешь, человек ко всему привыкает. Сейчас, например, телевизор или радио включают не для того, чтобы снимать информацию, а для так называемого фоново-информационного шума. Когда ты какую-то информацию, которую тебе интересно, слышишь, тогда ты переключаешь внимание. Как только начинается обстрел, ты боишься всего, потому что ты не понимаешь опасность, насколько это летит сюда, и ты реагируешь на все. Потом тебе объясняют, ты начинаешь слушать: когда выход, свистит-не свистит, если ничего не свистит, значит, все в порядке, можно чувствовать себя в относительной уверенной безопасности. Когда ты слышишь свист, это уже напряженный момент, тогда сиди в бомбоубежище, либо броник и каска. Впрочем, броник и каска постоянно должны быть на груди и на голове. А потом ты настолько к этому привыкаешь, что у тебя уже появляется профессионализм выцеплять из фонового этого шума то, что свистит. То что свистит — это опасно. У меня, допустим, абсолютный слух, я чувствую тональность, поэтому то, что упадет здесь и сейчас, я могу отличить от того, что упадет за сто метров. Услышал свист — либо прячься, либо падай, причем это нужно делать сразу, в течение одной секунды, потому что второй секунды может уже не быть.

Вот вы на это реагируете, вы выполняли военные обязанности в Бахмуте. А вообще люди в Бахмуте, в смысле гражданские, сколько их осталось, в каком они состоянии, что это за люди?

Я не могу точно сказать, сколько их осталось. Большинство тех, кто там остался – это маргинальные элементы какие-то, они просто никуда не уходят, потому что еду привозят волонтеры, алкоголь они умудряются делать даже из какого-то варенья, бражку. Где-то они достают различные наркотические вещества, может, разбарахоленная аптека либо какая-то медицинская фирма. Там остались люди с полным безысходством, они смирились. Остаются приверженцы русского мира и вот эти маргинальные элементы, спившиеся полулюди-полубомжи. Более-менее нормальные люди уже давно выехали, потому что человек не может не понимать, достаточно примеров русня дала, когда люди говорили: “Да нас не коснется, а может, авось…” Ни хрена, авось никогда не срабатывает, потому что Россия не может воевать пехотой и с солдатами, ей проще все разрушить и потом уже воевать с мирными жителями. Многие люди такие: “Мы здесь живем, здесь у нас квартира, у нас все в порядке”, а потом мобильной связи нет, они просят солдат позвонить такому-то человеку. Меня там многие знают, и просто молят в слезах: “Придите, заберите нас отсюда”. Пока такая была возможность, мы это делали. Мы вывозили детей: мать лежит пьяная либо со шприцом в руке, и сидит это бедное дите двух-трех лет. Естественно, мы вызывали полицию, они вызывали социального работника, и это дитя мы просто забирали. В основном там опустившиеся элементы, либо люди, которые уже просят, чтобы их вывезли, они уже досиделись до момента, когда нет ничего. Даже двадцатого, шестнадцатого числа мы уже не могли ни забрать, к сожалению, потому что мостов нету. А как ты человеку объяснишь, куда он должен выйти, чтобы ты его мог эвакуировать? Несколько моих знакомых, у них как раз родители в Бахмуте, они плачут, звонят: “Юра, забери их”. А ты уже не можешь этого сделать, потому что идти туда одному, искать, где они спрятались, потому что дома уже нет, на адресе никого нет – это бессмысленно. А брать группу людей и идти делать это просто невозможно, это неоправданная трата времени и сил. Поэтому люди там остались, одни говорят, что девять тысяч. Двадцатого числа я специально попросил ребят, они провели меня до Бахмута, это было не в самом центре и не на линии зіткнення. Где ребята погибли возле детской больницы, я просто помянул их, поставил стакан с горилочкою, положил кусочек хлеба с салом, зажег сигарету, сказал: “Бахмут, я сделал все”, и уехал. Это было хулиганство чистой воды, я просто чувствовал, что я должен был это сделать. Мы вышли, перешли ногами через Хромово, через канальчик, и уже в Часиковом Яру я сел на свою машину и со слезами уехал.

Я думаю, что если вы чувствуете, что нужно вернуться, вы вернетесь туда.

Да, мы вернемся с ребятами наступу, и мы вернемся туда, чтобы выбить эту всю рашистскую нечисть и вернуть Бахмуту свободу, как и другим украинским городам. Вы должны понимать, как бы в Бахмуте ни было тяжело, сколько бы ни было потерь, люди, которые там – они чрезвычайно мотивированы. Когда приходили молодые солдаты либо новые части, и они оказывались рядом с бывалыми, они говорили: “Бахмут сдавать будут”. Наступала такая минута тишины, звенящей причем, и им говорили: “Більш такого, хлопче, не кажи – больше такого, парень, не говори”. Потому что Бахмут никто сдавать не будет. Бахмут в переводе с тюркского «соль земли», как можно сдать основу? Многие говорят, что Бахмут – это уже принцип. Нет, Бахмут сдерживает сейчас всю рашистскую сволочь, которая, если, не дай бог, произойдет прорыв, у них будет прямая дорога до Славянска. Несмотря на все линии обороны, у них будет прямая дорога, потому что там до Дружківки ровная местность, все хорошо простреливается. И самое страшное — они получают преобладающую высоту. Поэтому наши их отгоняют от трассы. Когда говорят, что там в два-три слоя лежат убитые «вагнеровцы», это абсолютно не аллегория, это так и есть. Первые волны штурмовиков вагнеровских укрывали поле своими трупами, и было потепление в начале декабря. На передовой, когда ветер дул с их стороны, невозможно было находиться – запах железа, запах разлагающихся тел был невыносим.

Не приходилось ли вам стоять перед выбором помочь ли оккупанту какому-то раненому?

Все «вагнеровцы», которые были взяты в плен мною или другими коллегами, если они были ранены, им оказывалась медицинская помощь. Их никто не пытал, их никто не расстреливал, к ним было вполне нормальное отношение. Если вопросы, вы уж извините, я позволю себе немножко выразиться, знаете, как мальчики: “У меня к тебе два вопроса: зачем и на хуя?” Вот это были вопросы: “Зачем ты сюда пришел?” И мы сталкивались с необычайным невежеством, люди даже не допускали мысли, что они поступают неправильно. У них преобладало мнение, что они дети ариев, спустившиеся боги с гор, которые решили, что нужно уничтожить Украину. Подобные слова действительно сначала вызывали какую-то жестокость, потом просто смеялись над ними. Посмотри на меня: мне скоро шестьдесят лет, я пускай с животиком, но я подтянутый здоровый мужик, а ты стоишь, что-то непонятное. Хотя были там, конечно, и спецы, это не надо отрицать.