Я поехала по этапу, а дочь — в Запорожье

Алло, Виктория, здравствуйте! Спасибо, что нашли время поговорить. Как вы себя чувствуете?

Уже все хорошо.

Отлично. Давайте начнем с того, что я вам задам вопрос. Скажите, может, вы что-то хотели уточнить?

Нет.

Хорошо. Я вас буду подробно расспрашивать о том, что произошло, как, что с вами происходило последние месяцы. Хочется начать с самого начала. Можете ли вы рассказать, что происходило перед моментом плена на Азовстали? Что вы, как медик и как человек, который там был, видели?

Я фельдшер поликлиники, работала в военном госпитале. Десятого марта, по приказу командира, я поехала в Азовсталь помогать нашим раненым. И до пятого мая, когда Красный крест организовывал зеленые коридоры, я находилась с ребенком в Азовстали, поэтому меня постарались вывести как гражданскую. Нас повезли в Безымянное, где я не прошла фильтрацию.

А откуда вы поехали, из поликлиники какого города?

Города Мариуполь. У нас там военный госпиталь был, я там работала до Азовстали.

Почему вы оказались на заводе с ребенком, как так получилось?

Мы жили в Мариуполе, одна остановка от Азовстали. Поэтому, когда я услышала, что мы будем ехать в Азовсталь, я даже обрадовалась, думаю, буду поближе к ребенку. Связи в городе уже не было. Я понимала, что заканчивается еда у них, что я не знаю, что происходит. И приняла решение забрать ребенка к себе. К нам приезжал мальчик с Азова, я просто обратилась к нему: “Помоги”. Он говорит: “Ты готова?”. Я говорю: “Да”. Я надела броню, каску, и мы выехали, приехали домой, забрали ребенка и приехали назад в Азовсталь. Но, к сожалению, я не знаю, ни как его зовут, ни позывной, знаю только, что это мальчик с Азова. Его уже нет в живых, к сожалению.

Когда вы забрали дочь?

В 20-х числах марта.

И вы полтора месяца прожили на Азовстали вместе с дочерью?

Да.

Как там все обстояло? В каких условиях вы прожили эти полтора месяца?

Ну условия были, конечно… Это не больница. Те условия, в которых мы работали, я не скажу, что они были прямо ужасные, но не идеальные. Лекарств нам хватало, по началу было его много, а под конец начали заканчиваться. В принципе все было нормально. Очень много военных, очень сильно обстреливали. Были даже такие моменты, что приходилось прощаться с жизнью. Меня дочка как-то спрашивала: “Мама, это наш последний день?”. Я понимала, скорее всего, что да. Но ей же этого не скажешь, поэтому я говорила, что нет, все будет хорошо, мы будем жить, а сама думала, что да, действительно, это наш последний день. Но остались живы, все хорошо.

Господи, слава богу, что остались живы. А дочери вашей четыре?

Было четыре, третьего октября исполнилось 5 лет.

С прошедшим! Большая дата. Хорошо, что вы уже вместе, это огромное счастье. Разумеется она видела раненых, слышала, видела взрывы, кроме того, что она спрашивала “Мама, это наш последний день?”. Как еще она воспринимала все происходящее?

Мы с ней читали книжки. Нам подарили книжку «Сказки», и мы читали сказки, мы писали буквы, цифры. Ей было скучно, конечно. Она спрашивает: «Давай я тебе чем-нибудь буду помогать?». Я долго думала, чем она мне может помочь, потом решила, что она будет раздавать таблетки обезболивающие. И вот она ходила по бункеру и предлагала обезболивающие таблетки нашим раненым. Я ей объяснила как давать, кому давать. И все. Так она мне сокращала работу на час почти. Я в бункере колола уколы, раздавала таблетки, делала перевязки. И вот она пробежит передо мной, таблетки раздаст всем, у меня на час меньше работы получалось. Такая маленькая помощница.

Обалдеть. И она сама вызвалась? То есть вы ее не просили?

Да, да. Нет, конечно. Я вообще против того, чтобы она смотрела на перевязки и все остальное. Но если ей нравится, то главное не испугать ее было. Если хочет смотреть – смотри, я запрещать не буду. Конечно не там, где ноги оторваны и не на операции. Она нормально, адекватно это воспринимала. Она в будущем очень хочет быть доктором. Думаю – хорошо!

Какая прелесть! А было много раненых?

Да, было много раненых. Разной степени, и тяжелые, и не тяжелые.

И вы справлялись с объемом?

Да. У нас медики были: и хирурги, и медсестры. Поэтому к каждому подходили, каждому оказывали помощь.

Как вы эмоционально с этим справлялись? У вас же и маленькая дочь, и огромное количество раненых, и голод уже ближе к маю, от тяжелой нестабильной ситуации очень много заболевших. Как вы с этим справлялись?

Она понимала, что меня отвлекать нельзя, потому что я спасаю жизни людей. Поэтому она меня не отвлекала. У меня перевязки впервые были в жизни, почти со всем я столкнулась впервые. Но когда ты видишь рану, то ты просто сосредотачиваешься на ране, все остальное откидывается на второй план, и ты просто оказываешь помощь. Не было такого, что я стою возле раненого и я не знаю, что делать. Всегда рядом с нами были врачи, которые координировали наши движения, а мы помогали им. Поэтому все нормально было.

Вы говорите, что впервые столкнулись – это потому что такого рода травм не было в госпитале?

В госпитале я была манипуляционной медсестрой – это просто уколоть укол, взять кровь, записать в журнал. Вообще в жизни не сталкивалась с перевязками, например. Я не работала в таких отделениях, где надо было делать перевязки. А тут научилась.

Вы когда туда ехали вы понимали, что вам придется делать совсем не то, что вы делали в больнице?

Да, конечно, я понимала, но ко всему можно приспособиться. Ты просто понимаешь, что если не ты, то никто не поможет. Если бы все уехали с Мариуполя и медиков бы не осталось, то кто бы спасал наших раненых?

Пока вы не забрали вашу дочь, с кем она оставалась в Мариуполе?

С няней и родственниками.

С родителями?

С теткой. Мама у меня в Польше живет с отчимом.

До полномасштабной войны, до 24 февраля, вы – медик. Это довольно включенная работа, я не понаслышке знаю, у меня мама реаниматолог. Как вы выстраивали отношения с дочкой, как вы объясняли про вашу работу, про спасение жизней?

Она знала, что я работаю в больнице, что я помогаю людям. Она у меня очень умная девочка, она понимает с полуслова.

Материнство – это очень большая и важная роль и отдельная работа. А вы медик, у вас сложная, ответственная работа. Как вам удавалось выстраивать жизнь между дочерью и работой? До полномасштабной войны, конечно.

С утра она была в садике. Я была на работе пять дней в неделю. Выходные мы проводили вместе, вечера – мы были вместе. Все было хорошо. Меня устраивала моя работа, я на нее ходила как на праздник. После работы мы с ней заходили в магазин, покупали вкусняшки разные, может игры какие-нибудь. По вечерам сидели играли. Все было хорошо, жили, наслаждались жизнью. А тут судьба разделила нас на полгода.

Как хорошо, что вы снова вместе. Получается с марта вы находитесь на Азовстали, вы забираете дочь, она к вам приезжает. Как вас пытались эвакуировались, как вы приняли это решение,? Когда стало понятно, что нужно каким-то способом спастись вместе с дочерью?

Пятого мая, по приказу командира, Красный крест организовал зеленые переходы. Меня попытались вывести как гражданскую, в гражданской одежде, конечно, без военных документов каких-то. Мы поехали в город Безымянное. Там был палаточный городок, где люди проходят фильтрацию. Я фильтрацию не прошла. сказали, что дочку заберут в детский дом, а я попадаю в плен. Я понимала, что седьмого числа автобусы будут двигаться до Запорожья и попросила до седьмого числа пожить не в камере, а вместе с ней. Потому что за ней нужен уход, нужно с ней спать, нужно ее кормить, а никто этим заниматься не будет,. Мне разрешили пожить с ней в палаточном городке. Когда я зашла в палатку, где мы жили, меня увидела девочка, говорит: «Что такое?». Она видит, что я расстроенная. Я говорю: «Не прошла фильтрацию», рассказала свою историю. Она говорит: «Если хочешь, я тебе помогу вывести ребенка». Я решила не отказываться, написала на нее доверенность, что разрешаю, чтобы Алису вывезли до Запорожья. А седьмого числа я пошла Алису провожать, там было много людей. Я просто смешалась с толпой, села в автобус и уехала. Получается, сбежала с фильтрационного пункта. Мы 8 часов ехали, в Мангуше, на блокпосту, останавливают полностью всю колонну. Я сидела не с ней – я сидела в середине автобуса, а она сидела с девочкой сзади. Так получилось, что я не смогла сесть в другой автобус. Когда зашли, они уже знали, как я выгляжу, потому что нас сфотографировали в фильтрационном пункте, и сразу подошли ко мне. Сказали «Девушка, берите ребенка, вещи и на выход». Меня досмотрели, сказали посадить ребенка на заднее место в машине. Я говорю: “Нет”. Меня спрашивают почему. Я говорю: «Если вам нужна я, то зачем вам ребенок? Что вы будете делать? Можно, чтобы она ехала дальше?». И мне разрешили. я поехала по этапу, а Алиса поехала в Запорожье.

То есть она вернулась к той девушке?

Да. Она ее довезла до Запорожья и отдала Злате Некрасовой, это заместитель начальника Запорожского ОВА ( Примечание: обласна військова адміністрація). Она ее встретила в Запорожье. У Златы Алиса пожила несколько дней, а потом за ней приехал дядя, забрал ее, передал в руки бабушке – так они оказались в Польше.

Дядя – это ваш брат?

Мамы брат двоюродный.

Я бы попросила вас задержаться на каждом пункте, про который вы сейчас рассказали. Можете ли вы рассказать в первую очередь про военные документы. Я правильно понимаю, что когда вас прикомандировали в Азовсталь, вам выдали какие-то документы, которые меняли ваш статус на статус военного медика?

Я изначально военный медик, я на контракте уже больше года. Поэтому у меня был военный билет, который мне нельзя было брать с собой, потому что все документы у нас проверяли, нас досматривали, это сразу бы выдало меня. Поэтому я его оставила в Азовстали. Конечно, без телефона, телефон пришлось разбить, потому что восстанавливаются все переписки и все бы увидели, а мне это не надо было. Поэтому телефон тоже остался в Азовстали. Я взяла только свой паспорт и права. Больше у меня не было никаких документов.

Можете ли вы рассказать как проходила фильтрация? Вас привезли – что происходило дальше? Что вас спрашивали? Как вы поняли, что вас берут в плен? Можете подробно вспомнить, что происходило?

В основном это были люди, скорее всего, из “ДНР”. Потому что по форме очень похожи и разговаривали без акцента. Но лиц мы не видели, они были в масках, только глаза видны были. В основном они спрашивали как мы оказались на Азовстали, как мы выходили, где мы жили, что мы видели. Я говорила, что я гражданская, жила с гражданскими, что мы солдат не видели – приходили, кушать принесли и ушли. Я вроде бы как уже прошла фильтрацию. Так получилось, что в бункере Алису сняли на видео, чтобы мир узнал, что в Азовстали еще есть люди, есть дети, есть раненые, есть женщины, медики – все есть. И в видео говорится, что Алисе 4 года, что она находится в бункере и просит эвакуации. Дальше был подтекст, что мама військовий медик, яка допомагає нашим пораненим. И они мне показывают: «Твой ребенок?». Я понимаю, ну куда упираться, когда она рядом со мной? Лицо-то идентичное. Я говорю да, а там написано, что мама военный медик. Ну что ж, военный медик, так военный медик. Я долго упиралась, но это мне не помогло.

И что они вам начали говорить и делать?

Они сказали, что я задержана на 30 дней и, если на меня ничего не найдут, то меня просто отпустят дальше, куда я ехала. Там не трогали, просто спросили с какой части и все. А потом, когда я уже попыталась сбежать в Мангуше, когда меня остановили, конечно меня уже повезли на допросы.

Сейчас мы к этому перейдем. В момент, когда вам сказали, что вы задержаны и стало понятно, что вам придется расстаться с дочерью, что вы переживали, как вы себя ощущали?

Больше всего я переживала, чтобы ее просто не было рядом в тот момент. Потому что я понимала, что плен – это будут выбивать показания из меня. Если бы Алиса была возле меня, я прекрасно понимаю, что меня бы пытали ей. То есть, ее могли придавить, она закричит. А кто разрешит, чтобы его ребенка обижали? Поэтому я готова была на любого человека написать доверенность просто лишь бы Алисы не было рядом.

Знаете ли вы, что это была за девушка, на которую вы написали доверенность?

Да. Это Валерия, Зеленская у нее фамилия. Однофамильцы. Вот она помогла мне.

Просто девушка?

Это случайный человек, который просто предложил свою помощь. И я не могла от нее отказаться. По-другому Алиса просто бы поехала в детдом.

И в детдом, наверняка, какой-нибудь российский.

Само собой.

Когда вы понимали, что у вас есть всего два дня, чтобы проститься с дочерью, как вы пытались ей объяснить, что вообще сейчас происходит?

Я ей сказала, что она поедет до дяди, что там о ней позаботятся. А я скоро приеду, сделаю все свои дела и приеду.

Как она на это реагировала?

Она знала, что я ее не брошу, что я действительно к ней приеду, раз она едет к дяде. Рассказала, как его зовут, рассказала, что у них все будет хорошо. Она, может, не до конца понимала всей серьезности этой ситуации.

Вы говорите «сказала, как его зовут». Она никогда его не видела?

Нет.

То есть он очень давно уже живет в Польше?

Он живет на Западной Украине.

Как вы поняли, что вы именно ему передадите ребенка? У вас же не было ни телефона, ничего. Как вам удалось скоординировать или спланировать куда ваша дочь поедет?

Красный крест зашел и предложил позвонить родственникам. Я, конечно, не отказалась. Я позвонила маме, сказала, что мы выехали с Азовстали, что я не прохожу фильтрацию – что мне делать с Алисой, ее забирают в детский дом? Мама говорит: «Как-нибудь вывози ее в Запорожье». Дала номер дяди, маминого брата, который должен был забрать ее. Только так вот мы скоординировали наши движения. Я ей говорю – срочно выезжай с Польши, потому что надо будет дочь забирать. И все. Сказала, что я в плен попадаю, что все будет хорошо. И так мама уже дальше поддерживала отношения с дядей, и они уже координировали свои движения без меня. У меня этот звонок был единственный.

А как ваша мама отреагировала на то, что вы ей сказали? Что вы попадаете в плен.

Конечно, очень сильно расстроилась, но, с другой стороны, была рада, потому что я выехала с Азовстали. Азовсталь очень сильно обстреливали, и неизвестно, какой день бы стал последним в нашей жизни. Потому что очень нас обстреливали, и мы очень часто прощались с жизнью. А тут, когда уже мирное небо над головой, назовем это так, уже не стреляют, я хоть жива. Ну плен, будем пытаться доставать каким-нибудь образом.

Как давно вы не видели маму?

С мамой я общалась по видеозвонкам, просто по звонкам. А не видела я ее с ноября месяца. В ноябре она уехала в Польшу и все, больше мы не виделись, только по видеовызовам.

То есть это не связано с войной?

Нет, нет. Они до этого уехали.

А вот дальше: вы договариваетесь с этой девушкой, вы понимаете, что вы не проходите фильтрацию, вы понимаете, что автобус уже едет в сторону Запорожья. Как вы решились сесть в этот автобус, где ехала Алиса, ваша дочь? Как вы решились сбежать? Вы же знали, что так или иначе ваши данные все есть.

Я думала, что я ее просто посажу в автобус и вернусь назад. Но выпала такая возможность: вот я уже в автобусе, я думала, а почему бы не попробовать, не использовать этот шанс? Я ее садила не под конвоем, никто за мной не смотрел. Почему бы не попробовать? Я просто села в автобус и попыталась.

Вы думали о том, что на следующем блокпосту может что-то произойти?

Конечно, я ждала, что меня снимут. Потому что у них сбежал человек, а они не бьют тревогу – как-то это подозрительно было с одной стороны. С другой стороны, я хоть знаю, что у меня ребенок был накормленный, что она под присмотром хотя бы те восемь часов, которые мы ехали. Ну так получилось, не прошла фильтрацию, не смогла сбежать. Ну что же, значит, так должно было быть.

И дальше, получается, автобус останавливают через восемь часов – это где было уже?

В Мангуше на блокпосту, бывший пост ГАИ.

Что происходит дальше?

Мне разрешают все-таки Алису дальше отправить, а я просто сажусь в машину. Меня везут в Мангушский райотдел, заводят в комнату, начинаю бить. Пытаются вытянуть какую-то информацию, но понимают, что они из меня ничего не могут получить. Меня посадили в камеру, где я просидела до девятого мая. Получается, два дня. 9 мая меня забрали в донецкий ОБОП – это отдел по борьбе с организованной преступностью. Там меня опять попытались допросить, и когда поняли, что я не даю никакой информации нужной им, то мне говорят: “Ты же понимаешь, что ты не можешь отказаться от интервью?” Да, говорю, прекрасно понимаю, потому что по-другому бы меня били и все равно я бы рассказала то, что они хотят.

А что они спрашивали, что они хотели услышать?

В основном спрашивали, кто мой командир, с кем я служила, сколько на Азовстали было людей, сколько продуктов, медикаментов, сколько еще протянет Азовсталь. Конечно все, что они получали – это была неправда. Они меня оставили в покое, потому что поняли, что из меня ничего не вытянуть. Потом мы дали интервью, я сказала, что в Донецке все хорошо, что я остаюсь там жить и обратилась к Ирине Верещук, чтобы мне вернули ребенка. Конечно я этого не хотела, но жизнь дороже. Поэтому пришлось сказать, что заставили.

Вот это интервью, как вас к нему принуждали? Вы понимали, что если вы его не дадите, то вас просто убьют?

Нет. Они будут бить. Они же бьют по чему? По ребрам, по ногам, лицо-то не трогают. Поэтому сильнее бы еще били и думаю, что я все равно дала бы это интервью. Жизнь-то дороже, чем тебе поломают что-нибудь. Те же ребра например.

У вас были сильные переломы, ушибы?

У меня были ушибы. Мне повезло, думаю, больше, чем многим девочкам. Мне несколько раз дали по голове, схватили за шею, к земле прилаживали, по ребрам несколько раз дали. Переломов не было, но ушибы в основном.

И вы решились, естественно, в вынужденных условиях, сказать то, что они от вас требуют?

Конечно. Я думаю, любой бы человек на моем месте так сделал. После интервью мне разрешили позвонить маме. Так мама узнала, что я в Донецке. И я узнала, что Алиса доехала до Запорожья. Это единственное, что я знала.

Этот первый звонок из плена, как он прошел?

Я маму пыталась расспрашивать, то что было интересно в Донецке. Мне сказали, о чем я могу разговаривать, о чем не могу. И какие вопросы мне надо задать, чтобы мама ответила. Но я, конечно, всеми силами пыталась показать, что не стоит отвечать правду. Мама меня поняла. Поэтому никакой правды они не добились.

А о чем они просили узнать?

В основном, где мама работает, где они живут. Разные вопросы были.

Они хотели какую-то тактическую информацию или информацию про вашу семью?

Я это не знаю, потому что меня в это не посвящали. Мне сказали: “Где мама работает?” – “Откуда я знаю, где она работает?” – “ Ты должна спросить где. Где они живут?”. Я говорю: “Я не знаю, я знаю, только что Польша, я не знаю где мама живет” – “Надо спросить в какой городе она живет”. Я не знаю зачем им нужна была эта информация.

А как вы донесли до мамы, что не стоит отвечать на эти вопросы?

Это был видео вызов, я специально не смотрела в камеру. Я изначально начала разговор с того, что «мама, в комнате никого нет». Это ее уже должно было насторожить, потому что я никогда не выражалась такими фразами. Пыталась ее убедить, что в комнате никого нет. Думаю, она прекрасно поняла, что в комнате, кто-то есть. Я постоянно пыталась не смотреть в камеру, а смотреть в разные стороны, чтобы показать, что вокруг меня еще кто-то сидит в этой комнате, что я не одна здесь. Мама меня прекрасно поняла и поэтому ничего хорошего не сказала.

А сколько человек было с вами в одной комнате, когда вы звонили маме?

Четыре человека.

Вы понимали кто это? Были ли у них какие-то опознавательные знаки?

Да, я понимала, потому что я у них жила почти месяц.

В смысле в плену?

В Донецке. В отделе по борьбе с организованной преступностью. Там я жила до 31 мая.

У меня еще вопрос про первые допросы, на которых вы ничего не говорили. Вы были готовы к тому, что вас будут бить и пытать? Как вы это выдерживали?

Да, я это прекрасно понимала, что этого не избежать. А как по-другому? Ну бьют тебя, ты же ничего с этим сделать не можешь. Или полностью все рассказывать. Но в итоге ты понимаешь, что там остались люди, с которыми ты служил, которых ты лечил. И неизвестно, как они будут выходить с Азовстали пытаться. Поэтому рассказывать про них нельзя было ни в коем случае. Поэтому придумывала какие-то истории на ходу, пыталась убедить их, что это правда. Когда они поняли, что правды не добьешься, то уже перестали бить.

Но при этом принудили к интервью?

Да.

В какой момент вы начали думать, что пытки, избиения и допросы – это неизбежно и что вам придется через это пройти?

Я это поняла еще когда мне сказали, что я попадаю в плен. Я же понимаю, что я одна из первых военных, которая попала в плен именно с Азовстали.

Это потому что вас пытались как гражданскую эвакуировать?

Да. Всех остальных по приказу командира брали в плен немножечко попозже, чем меня вывели.

То есть вы для них были возможностью добыть информацию, которой еще у них не было? Можете рассказать про этот ОБОП,

Да.

в котором вас держали? Вас туда привезли получается 9 мая. Что там происходило, в каких условиях вы жили, как это все выглядело?

Кормили там один раз в день, это было только вечером. И то если за тебя никто не забудет, в основном старались. Не учитывая этих избиений в начале, потом меня уже никто не трогал, после того, как я дала интервью. Я не знаю, чего они ждали. А потом тридцать первого мая меня перевели в изолятор временного содержания и все.

Там же, в Донецке?

Ага. Там, я сказала бы, условия немножечко лучше. Если сравнивать, например, меня кормили три раза в день. Да, эта еда безвкусная, в ней попадаются тараканы, а кушать хочется. Ты таракана просто убираешь и продолжаешь кушать. Воду не давали, воду мы пили из крана. Ни бытовой химии, ничего такого. Если какая-то девочка новенькая попадает в изолятор временного содержания, то у нее есть шампунь или еще что-нибудь, мы делились, просили. Окна не открывались, вытяжки забиты, поэтому не работали. Воздуха свежего не было, это было лето. Нас на прогулки не выводили. Просто сидишь в четырех стенах и все. В душ раз в неделю водили и то по желанию. Иногда могли месяцами не водить. Девочки рассказывали, что до того, как я приехала, их не водили месяц в душ. Вода с крана течет, в бутылочку набираешь и можно и голову помыть, и так помытся. Мы выкручивались, как могли, конечно. Потом первого июля меня перевели в Еленовку. Так я попала в Еленовку. Меня поселили в двухместную камеру, нас там жило одиннадцать человек.

В двухместной камере?

В двухместной, да. Это где-то четыре на пять метров.

Когда вас перевели в Еленовку, в эту камеру, люди, с которыми вы там сидели -– это были все военные?

Изначально я сидела с людьми, которые решили, получается, предать Украину. Некоторые были военные, некоторые были из гражданских, которые никогда не были связаны с военной сферой. Изначально я сидела с теми людьми, кто решил остаться на территории Российской Федерации. Это были военные, которые просто решили остаться в Мариуполе или в близлежащих городах. С ними, конечно было немножечко потяжелее, потому что их мысли только о России, а я единственная, которая должна была ехать на обмен в Украину. Кончено, у нас в принципе не было общих тем. Но тем не менее, мы не обижали друг друга. Мы все прекрасно понимаем, мы их не осуждаем даже. Ну потому что если у человека дом остался, например, родственники все на той стороне. Думаю, что это личный выбор каждого.

Как они оказались в плену в таком случае, если они заняли пророссийскую позицию?

А для них закона нет, по которому они могут выйти. В России еще не создали закон, по которому бывшие военные могут выйти после фильтрации и остаться жить на территории Российской Федерации. Поэтому они еще сидят.

Ну выбрали Россию…

Да – флаг им в руки. Потом меня переселили в шестиместную камеру. Там жило 24 человека, это были девочки с разных подразделений, это и Азов был, и ТРО, и медики. Мы нашли новых подруг так, мы поддерживали друг друга. Мы все должны были ехать на обмен, мы все ждали этого момента. Нас постепенно начали вывозить в Россию. Мы знали, что Таганрог – это распределительный пункт и оттуда ездят по всей России, по колониям распределяют. Оставались в Еленовке, но всех постепенно этапами вывозили – мальчиков и девочек. Четырнадцатого октября нас оставалось четыре человека – три пекаря и я. Заходят называют три фамилии, а мою не называют. Я говорю: “А я?” – “А тебя в списках нет”. Я начала бить тревогу, говорю: “Вызывайте мне кого-нибудь, начальника или еще кого-нибудь, с кем я могу пообщаться”. Я понимала, что это последний этап на Россию, что больше этапов не будет и куда денусь я дальше – неизвестно. Плюс я просила, чтобы мне разрешили позвонить ребенку, чтобы узнать что с ней, доехала ли она, встретилась ли с мамой, что вообще происходит. Третьего октября у нее было день рождения, а четвертого мне разрешили позвонить маме. Это был очень короткий разговор, я успела только поздравить ребенка и сказать: “Мама, я в Еленовке”. Так у меня мама узнала, где я. Потому что запросы Украина посылает, а им в ответ говорят, что нет такой.

То есть они пытались вас искать, но русские не?

Да. Русские не подтверждали, где я. И вот когда четырнадцатого октября я начала бить тревогу, мне сказали, хорошо, мы тебя отправим на Россию раз так хочешь. Нам завязали глаза, руки, посадили в “Урал”, мы ехали очень долго куда-то. Когда мы приехали, нас сразу согнули пополам. Глаза мы не могли открыть, бегать приходилась согнутыми, как степлер. Мы с закрытыми глазами, нас просто направляли – влево, вправо, ступенька. Ты не знаешь в какую сторону ступенька – вверх или вниз. Допустим могут сказать – направо. А там закрытая дверь, ты ударяешься головой. Для них, такое чувство, что это развлечение. Когда брали ДНК-тест на конверте было написано «город Таганрог». Так мы узнали, что нас привезли в Таганрог, потому что никто не объясняет, куда мы едем. Семнадцатого числа нас опять «с вещами на выход», где-то в пять часов утра, может чуть раньше. Мы вышли, нас всех собрали, выдали вещи, посадили в машину, связали глаза, руки. Потом пересадили в самолет грузовой, и мы летели куда-то. Мы поняли, что мы прилетели в Крым, в Джанкой. Нам разрешили освободить глаза, но руки были связаны, пересадили в “Уралы” и куда-то везли. Девочки были с разных территорий Украины, мы знали, что последние обмены были под Запорожьем и мы видели дорогу немножко. Мы поняли, что мы едем в сторону Запорожья, но до последнего не верили, что это был обмен. В итоге, конечно, мы увидели мост, увидели украинские автобусы. Но мы все равно боялись, что что-то может пойти не так, что-то может сорваться. Когда мы перешли этот мост, мы оказались на родной земле… Это не передаваемое ощущение. Для нас, наконец-то, это все закончилось.

Когда вас начали вывозить, когда вас заставляли бегать, сдавать ДНК, вы не понимали, что происходит?

За обмен мы даже не думали. Мы до последнего не знали, что это обмен.

Вы думали, что это перевод в другую тюрьму?

Да. Мы думали, что мы просто едем в другую тюрьму.

Про обмен я хочу чуть позже подробнее спросить. Хочу узнать про Еленовку. Получается, с первого июля, три с половиной месяца, вы просидели в Еленовке. Что там происходило? Сначала вы сидели в камере с людьми, которые выбрали Россию. Потом вы пересели в камеру к девушкам военным. Что происходило? Били ли вас? Били ли девушек? Как вы там выживали?

В Еленовке девушек не били. На нас было моральное давление больше. В основном издеваются над мальчиками очень сильно. А ты должен это слушать. Ты понимаешь, что это парень, с кем ты служил, который тебя защищал, а ты ему помочь ничем не можешь. Мы просто должны в этот момент молчать. Просто слушать, как его бьют очень сильно.

Было сильно слышно?

Да. Нам давали книжки в Еленовке. Думаю – это единственная радость, которая там была.

Какие книжки?

Книжки были из библиотеки. Были разные, основном, конечно, это история России. Но были и романы, была и классика. Например «Анна Каренина», « Сумерки», « Гарри Поттер». Были разные книги. Думаю, это единственная радость, которая была в Еленовке. Бытовую химию нам выдавали очень редко, можно смело сказать, что почти мы ее не видели. Воду нам привозили с остовка в пожарных машинах. В августе оно начало цвести, и это было с привкусом тины, а пить ты хочешь. Медицины никакой не было, еда была безвкусная, не питательная, каждый день однообразная, с камнями попадалась. Например, крупу никто не промывает, без соли. Это было ужасно.

Как вы с девушками пытались друг друга поддерживать? В ситуации плена, когда вы абсолютно не знаете, когда вас отпустят домой, отпустят ли, будут ли бить – как вы старались держаться?

Конечно, нас постоянно дезинформировали, что вы никому не нужны, за вас все забыли, вас не хотят менять, вас не запрашивают, вас не подтверждают. Разные были слухи. Но мы знали, что мы нужны нашим родственникам, мы нужны нашей стране, что делается все возможное, чтобы нас обменять. С девочками, когда кто-то за кем-то скучает – мы обнимали, находили слова, которые поддержать могут. Мы верили в то, что когда-нибудь произойдет тот день, мы встретимся с нашими родственниками и все у нас будет хорошо.

А откуда у вас была эта сила верить, что вы вернетесь, что все будет хорошо? Откуда вы лично черпали эту силу, чтобы продолжать так думать?

В принципе, это, наверное, только вера в это во все. Мы прекрасно понимали, что правительство делает все возможное, чтобы нас вытащить оттуда. Но все это не так просто, как мы думаем. Не всегда вторая сторона идет на те условия, которые выдвигает первая сторона. Мы прекрасно понимали, что это не Украина нас не запрашивает, а это Россия нас не подтверждает.

Как часто в плену вы думали о дочери, как вы справлялись с разлукой с ней?

Конечно я думала о ней каждый день. В основном это были мысли, я надеялась, что с ней все хорошо, что она встретилась с бабушкой, с отчимом моим, что у них все хорошо, что им удалось все-таки поехать в Польшу. Я постоянно просила, чтобы мне дали позвонить, чтобы подтвердить мои мысли хотя бы. Незнание – это страшно.

Как вы справлялись с тем, что вы не знали где ваша дочь, встретилась ли она с вашей мамой? Как вы вообще это переживали?

Учитывая, что другого выбора у меня никакого не было – это только верить и надеяться, что там все хорошо. Пыталась отвлекаться на книги. Я верила, что все у них получится, и они встретились, и у них все хорошо. По-другому никак это не подтвердить, связи с ними не было никакой.

Может быть, мысли про дочь, воспоминания про мирную жизнь, помогали?

Да, было много времени на подумать, на осознать, что ты в жизни делал не так, как жить дальше. Разное было. Мы часто представляли свои первые встречи с родственниками. Как это будет происходить, что мы попробуем в первый раз и попробуем ли. По-разному было. Себя надо было чем-то отвлекать, чем-то занимать, потому что если концентрироваться на чем-то одном, можно было немножечко поехать мозгами.

А какие это были мысли?

В основном я думала, что скоро обмен. Вроде бы обмены должны были происходить каждый месяц. Где-то появилась информация, что готовится обмен и, конечно, все надеялись, что мы попадем в этот обмен. Кто уже что себе решил – куда поедет, где-то отдохнуть, может, что-то купить, кто как будет проводить время. Разные были мысли.

А о чем вы мечтали?

Я, конечно, мечтала встретиться с дочей, может поехать с ней куда-нибудь отдохнуть. Машину думала какую купить. У дочи когда-то спрашивала, она говорила, что красненькую хочет. Значит, будет какую-нибудь красненькую брать. Конечно, встреча с родственниками, где я хотела бы служить в дальнейшем, в какой городе я бы хотела жить.

Что, может быть, изменилось в ваших мыслях за время, пока вы были в плену? Например, до плена вы думали так, а после плена решили, что нужно жить сейчас. Я очень абстрактно говорю.

Единственное, что я для себя решила – это то, что не стоит откладывать на завтра, то, что можно сделать сегодня. Очень часто вот захотелось нам вкусняшки какой-нибудь, а нет, мы лучше отложим эту денежку, постоянно отказываем себе в чем-то. Не стоит. Надо жить сегодняшним днем. Вот захотелось сегодня – возьми и купи. Потому что жизнь показала, что это все материальное, и она не настолько длинна как кажется. Она может оборваться в любую секунду, поэтому стоит жить сегодня.

За время в Еленовке, за долгие три с половиной месяца, что было самое страшное?

Самое страшное это, конечно, когда издеваются над мальчиками. Это действительно очень страшно.

Как к вам относились надзиратели? Они вообще с вами контактировали или нет?

Были разные надзиратели. Каждый месяц ротация у них происходила, были и нормальные, которые действительно, как это объяснить, с пониманием к тебе относились. По крайней мере, не кричали, выводили на прогулки. Редко, но выводили. Иногда в душ водили в теплую воду, а не в ледяную. По-разному были. В основном, конечно, те, которые нас презирали, говорили, вот зачем вы пошли, лучше бы сидели дома. зачем вам надо было идти служить.

Как вы на это реагировали?

Ну мы же понимали, для чего мы пошли служить. У каждого своя ситуация, у каждого взгляды свои. Поэтому, как мы реагировали? Никак не реагировали, просто пропускали мимо ушей и все.

Они пытались вам как-то угрожать? Физической расправой или еще как-то?

Нет, в Еленовке нас не трогали. Девочек не трогали.

Вы говорите в Еленовке не трогали, а еще где-то к вам применяли физическое или эмоциональное насилие?

Таганрог.

Что там происходило?

В основном мы сидели в камерах. Нас выводили редко с камер, нас не выводили на прогулки. Но когда ходили на допросы или еще куда-нибудь – ты постоянно бегаешь с закрытыми глазами, я говорила, можешь ударятся головой куда-нибудь, когда тебя направляют. Постоянно тебя пугают, что сейчас выпустим собак. Просто моральное в основном. Заставляли учить гимн России, петь его.

Это, то что было уже после Еленовке?

Да. Те три дня, которые я провела в Таганроге… Мне повезло больше, я считаю, потому что другим девочкам, которые после Таганрога поехали… Так получилось, что мы этапом выезжали кто-то раньше, кто-то позже. Мы, четыре девочки, последние выехали на обмен из Еленовки. До того, как нас вывезли, были разные этапы на Россию. Мы понимали, что девочек в разные места России – кого-то в Курскую область, кого-то в Валуйки, кого-то еще куда-нибудь. Там над ними другими были пытки, многих током могли бить, электрошокером, у кого-то еще что-то. По-разному было. Поэтому я считаю, что мне повезло немножко больше.

Я хочу расспросить побольше про Таганрог. Последнии недели в Еленовке, когда людей уже начали вывозить, вас осталось уже мало – какие у вас были мысли? Что вы думали про то, что происходит, почему вы остались?

Нам говорили, что Еленовку просто будут консервировать, там нет отопления, поэтому нас расформировывают по тем колониям, где есть отопления. Просто чтобы мы не замерзли, не заболели, потому что медицинской помощи ты все равно не получаешь никакой. Когда нас осталось четыре, я понимала, что осталось три пекаря. Но я осталась, я не знала почему я осталась. Я еще об этом не задумывалась. А в последний день, когда всех начали вывозить, а я остаюсь – да нет, что-то здесь уже не то. Мне просто говорили, что я не военнопленная, а админзадержанная, потому что меня задержали на фильтрационном пункте.

Но по сути они же знали, что вы военнопленная?

Конечно. Первые месяца два или три я была все-таки военнопленной, а потом каким-то образом я стала админзадержанной. Об этом я узнала только буквально перед обменом. Когда я должна была остаться одна, то я узнала, что я админзадержанная.

Это вам надзиратели сказали?

Да.

Как они, особенно эти последние дни, с вами общались, что они говорили, хотели ли они от вас каких-то дополнительных сведений?

Нет, они ничего не хотели. Мы просто ждали, когда нас заберут.

А ведь вот это состояние – оно безумно гнетущее, когда вы сидите и не понимаете, сколько вам еще сидеть, как долго это может продолжаться – неделю, месяц, год. Как вы это переживали?

Каждый день ждали, что, может, сегодня нас заберут, может, не сегодня, у нас уже были собраны сумки. Мы уже знали, что вот-вот, на днях это произойдет. Когда к нам зашли и сказали “с вещами на выход”, мы уже были собраны, мы уже готовы к этому были.

А вы как-то считали дни, как-то пытались свериться с реальностью – ведь у вас же ни телефонов, ни часов не было?

Мы рисовали на стенах.

Ого. Чем?

Маркерами. У кого был маркер, кто смог каким-нибудь образом пронести. Брали друг у друга, рисовали на стенах, царапали на стенах.

А что вы рисовали?

Числа. Какой сегодня день недели, какое сегодня число, сколько дней мы сидим, чтобы можно было посчитать у каждого.

Это помогало?

Да. Так мы хоть знали сколько дней прошло с момента нашего задержания. Какой день недели. Потому что если не вести эти данные, то ты просто теряешься в реальности.

Как вы первый раз решили это сделать?

Я уже когда приехала, девочки уже вели это все. Поэтому я просто присоединилась к ним и все.

Когда вы приехали в Еленовку и вас переселили в камеру к девушкам военным, что они вам рассказывали про Еленовку? Может быть, они делились как там все устроено?

Рассказывали разное, в основном мы старались не затрагивать все эти темы. Оно и так все понятно в принципе: завтрак, обед, ужин, отбой, подъем. Нас там особо никто не трогал. Просто на маленьком количестве [пространства] много людей, еда какая-то. Но это все мелочи по сравнению с тем, как относились к мальчикам.

У вас какой-то контакт с парнями происходил?

Нет. Нам нельзя было с ними общаться. Они жили на бараках на втором этаже СИЗО, а мы жили на первым. Поэтому даже если мы каким-то образом могли пересечься с парнем, то за ним по-любому был конвой. Если мы обменяемся хоть одним словом, то кому-то из нас не поздоровится. Поэтому нельзя было.

А вас вообще выпускали? Прогулочный дворик, насколько я понимаю, был в каком-то относительном доступе. Ели ли вы в камерах или наоборот вы ели в столовой?

Нет, мы все делали в камерах. Вместо окон у нас были железные щиты с просверленными дырочками. Воздух не циркулировал, потому что это было лето. Выпускали во дворик на 20 минут раз в неделю, раз в две недели. Дворик тоже маленький особо в нем не разгуляешься. Хотя бы немножечко пройтись, постоять, подышать воздухом – это уже достижение.

Связи с миром внешним у вас не было вообще?

Вообще никакой. У нас играло радио и иногда включали российские новости.

Как вы это переносили?

Никак. Мы знали, что все, что по российским новостям выходит – это не правда. Но когда мы слышали, что Украина кого-нибудь обстреляла, мы, конечно, очень радовались.

Надзиратели на это не реагировали?

Мы по-своему радовались. Они же не заглядывали к нам в камеры, между собой обсудили, порадовались и все.

А в камерах не было камер? Камер слежения.

В Еленовке – нет. Во всех остальных были.

Я бы хотела вернутся и узнать про тот разговор с мамой, когда вы узнали, что она с вашей дочерью, она в Польше. Что в этот момент внутри вас происходило?

Облегчение, наверное. Я узнала, что ребенок под присмотром, что с ней все хорошо, что мама в Польше, они в безопасности. Тогда я уже успокоилась, я знала, что у них все хорошо, я уже могу сидеть спокойно и ждать, когда меня поменяют.

А что поменялось?

До этого, конечно, было беспокойство. Ты не знаешь, что с твоими родными, где они, встретились ли друг с другом. Это тяжело. А когда ты уже узнал, что все хорошо… И так они узнали, что я в Еленовке и получилось, что этот звонок стал роковым для меня. По-другому я бы, может, не попала в обмен.

Почему?

Потому что когда подавали запрос, где я, никто не подтверждал, говорили у нас такой нет и все. А так из-за того звонка мама узнала где я, что я в Еленовке.

Она подавала вас в какие-то списки?

Да. Каждый родственник пытается вытащить своего знакомого. Поэтому подавали списки на обмен, хотя бы просто уточнить где я нахожусь, жива или уже нет. А когда приходят списки, например, в ту же Еленовку, оттуда пишут “у нас такой нет”. И родители дальше пытаются искать где ты, что с тобой.

Я правильно понимаю, что с момента выхода с Азовстали вы говорили с мамой только дважды? Первый раз, когда вы попросили забрать дочь и второй раз в Еленовке?

Второй раз после интервью в Донецке и третий раз 4 октября.

А первый раз – это было в мае?

В фильтрационном пункте, когда Красный крест разрешил позвонить, я маме сказала, что я выехала с Азовстали, но фильтрацию не прохожу и попадаю в плен.

А второй раз, после интервью, это когда было примерно?

12 мая где-то.

Во время второго разговора ваша дочь еще не доехала до Польши?

Нет, она только доехала до Запорожья.

То есть они с мамой еще не виделась?

Нет. Она даже с дядей тогда еще не встретилась.

За все это время вы хоть раз слышали дочь?

Только 4 октября.

Какого это было?

Она сказала. что очень любит, сказала, что очень скучает. Конечно это… Ребенок ждет, а я ее даже увидеть не могу. Это, конечно, тяжело. Но надо не показывать вид, что все настолько тяжело. Надо наоборот с ней поговорить, что вот, я тебя люблю, скоро мы с тобой встретимся, скоро я приеду, мы будем вместе.

Вы держались весь разговор, как я поняла, довольно короткий?

Да, да.

А после того, как вы поговорили?

Ну после я, конечно, расплакалась. Но радовалась, что у них все хорошо.

Как вы в себя приходили после того, как первый раз услышали дочь?

Да в принципе, я же говорю, я просто рада была, что у нее все хорошо. Я теперь могу со спокойной душой дальше сидеть. Уже не было того незнания и непонимания, что происходит.

Еленовку, получается, распределяют, вас вывозят в Таганрог. Можете вспомнить тот день, когда вас начали вывозить, что происходило? Как началась та жуткая история с условиями в Таганроге?

Когда нас вывезли с Еленовки, нам завязали глаза, руки. Мы ехали в Таганрог. Когда мы приехали, мы же не знали, куда мы приехали. Нам рассказали как спрыгнуть с машины, потому что мы все еще были с завязанными глазами, руками. Потом нам сказали, что надо постоянно стоять в согнутом положении, что глаза всегда должны быть закрытые. Мы просто слушали команды и все. Пальчики откатали, сфотографировали, на допросы несколько раз водили. Зато кормят три раза в день, там мы впервые увидели гречку. Кормят там хорошо.

На допросы, когда вас водили, что они пытались узнать?

А там ничего такого не было. Там просто листик, ты читаешь вопрос и сам отвечаешь на этот вопрос. В основном это просто: как зовут, когда день рождения, где служил, кем служил – такие вопросы ни о чем вопросы. С какого дня ты в плену, когда приехал, куда приехал, где учился, с кем женился. О жизни просто. Там не трогали, никто не бил, не выбивал ничего.

Но вы были с завязанными глазами и вас заставляли преодолевать какие-то препятствия. Для чего это вообще было? Что бы вы добрались?

Там ходить вообще нельзя, поэтому ты всегда бегаешь и бегаешь в полусогнутом состоянии. Нас не трогают физически, но да, если ты не до конца наклонился, то тебя наклоняют резиновой палкой. Глаза там постоянно должны быть всегда закрыты. Они говорят “Открыл глаза – лишился глаза”. То есть нельзя было открывать глаза, ты постоянно их должен держать закрытыми, потому что они могут увидеть, что у тебя открыты глаза.

Это на территории тюрьмы в Таганроге?

Да.

И все три дня вас заставляли ходить с закрытыми глазами?

Когда ты выходишь в коридор со своей камеры – да. Но по камере ты можешь передвигаться по своему желанию. Но, как и везде, я думаю, нельзя дотрагиваться до кровати от подъема до отбоя. Весь день ты можешь сидеть на полу, за столом, но не на кровати. В 6 утра кровать кровать заправляется в 10 вечера кровать расправляется для сна.

А бегать в полусогнутом состоянии – это было все три дня или только в первый день?

Каждый раз, когда выводят из камеры.

А часто вас выводили?

По-разному. То на допрос, то еще какие-нибудь моменты уточнить. Каждое утро на проверку.

На проверку?

Мы выходили, к нам заходили и проверяли на запрещенные предметы. Но какие у нас запрещенные предметы, если даже вещи на нас были не наши?

А в чем вы ходили все это время?

Все это время мы ходили в чем придется. В Таганроге у нас забрали наши вещи полностью и выдали формы – там была рубашка, китель и штаны. Обувь не наша тоже была, нам выдали шлепки, носочки, ну и трусы тоже выдали. Полностью нас раздели и выдали все их.

Сидя там в Таганроге, что вы думали происходит, что дальше будет?

Мы думали, что мы просто приехали, нас просто перераспределят в какую-нибудь другую колонию, мы переедем в другую колонию, где будем пребывать пока нас не обменяют.

В Таганроге вы с кем сидели?

У нас была двухместная камера. Я жила с девочкой и все.

А даже в двухместной камере вдвоем?

Ага.

Она тоже была военная?

Да.

О чем вы с ней разговаривали, пока сидели вместе в камере? Может, вы что-то рассказывали про себя, про дочь, про что-то еще?

По-разному. Общаться приходилось, так быстрее время уходит, разные разговоры были. В основном это на какие-то обобщенные темы. Не всегда рассказываешь о себе, потому что ты не знаешь, что за человек сидит возле тебя и как это обернется против тебя.

Я как раз хотела спросить, что может быть рассказы про дочь могли делать вам чуточку эмоциональное состояние лучше, но, видимо, вы вообще ничего не рассказывали, чтобы не навредить?

Да.

То есть вы ни с кем там не делились?

Мы разговаривали на разные темы. Все знали, что у меня есть ребенок. Конечно, с кем-то мы обсуждали это, с кем-то не обсуждали. Все люди разные, поэтому не всем это интересно, не каждый хочет общаться, у каждого свое мнение.

А вот последние месяцы, особенно Таганрог и Еленовка, что помогало дальше выносить все это?

Наверное, вера в то, что когда-нибудь нас обменяют и мы встретимся с родственниками. Когда-то же это должно было произойти.

У вас не было страха, что вас убьют или как-то физически покалечат?

Нет. Трогали только в основном в Донецке, в Мангуше. А все остальное время девочек уже не трогали. То есть то, что происходило в Таганроге, я не скажу, что это прямо было настолько ужасно, как в Донецке. По крайней мере, это в моей ситуации так.

Дальше вы три дня сидите в Таганроге, что происходит дальше? Вас везут на грузовом самолете прямо из этого города?

Нам связали руки глаза и посадили в машину конваирскую. Мы ехали, видимо, в аэропорт, не знаю, куда-то ехали, может аэродром какой-нибудь. Там нас пересадили в грузовой самолет, посадили на пол, мы сидели елочкой с завязанными глазами, руками – друг у друга между ног, получается. И так мы прилетели, как мы потом уже поняли, это был Джанкой. Там нам разрешили немножко освободить глаза, потому что мы должны были каким-то образом залезть в машину с завязанными руками, нам помогли залезть. С нами сопровождения не было, сопровождение ехало за машиной, мы смогли подсмотреть дорогу. Так мы поняли, что мы едем в сторону Запорожья.

Когда вы это поняли, что обмен происходит в Запорожье, что вы чувствовали, что с вами происходило?

До последнего боялись, что может что-то пойти не так, что что-то оборвется, что сорвется обмен. Только когда мы перешли на мост, ступили на нашу украинскую землю, вдохнули воздуха нашего – казалось даже дышиться как-то легче. Когда мы услышали свой родной язык, нас начали обнимать, поздравлять, говорить, что все для нас закончилось, что уже такого не будет, что уже все будет хорошо. Нам подарили телефоны, чтобы мы связались с родственниками. Нам выдали вещи первой необходимости, бытовую химию. Нам помогают делать документы сейчас, оказывают медицинскую помощь. Уже все хорошо. Мы первые несколько дней не могли поверить, что все закончилось. У нас привычки пооставались. Мы кушаем на скорость, мы если где-то остановились, то сразу руки за спину, а потом: «Стоп! А зачем руки за спину?», Мы можем кушать вилкой уже, а не ложкой. Можем не на скорость, а наслаждаться едой. Пытаешься бороться с этими привычками.

Как прошла ваша встреча с дочерью?

Встречи у нас еще не было. Она в Польше, а я еще в Днепропетровске, прохожу реабилитацию. У каждого она будет проходить по своему – у кого дольше, у кого-то меньше. Может, через недели три, может, через месяц я только поеду к ней. Мы видимся только по видеовызовам, по обычному телефону общаемся.

А как прошел ваш первый контакт на свободе, как вы по видео позвонили ей и сказали «мама скоро будет рядом»?

Мы с ней очень долго разговаривали. Я говорила, что скоро мы встретимся, что все будет хорошо. Сейчас мы общаемся, конечно, она рассказывает какие у нее новые игрушки появляются, как она день провела, сколько зубов у нее уже выпало, что ей за это фея подарила. Теперь уже все хорошо, она меня просто ждет. Она постоянно звонит: “Мама, ты через недельку приедешь?”. А я говорю: “Нет, еще не приеду, еще в больнице, когда вылечусь – тогда приеду”.

Она понимала и понимает ли, что мама просто уехала или мама заболела? Она знает, что вы были в плену у русских?

Она знала изначально, что меня забрали, она очень переживала. Но когда она уже встретилась с бабушкой, бабушка попыталась как-то все это скрасить и говорила, что просто я поехала на работу. Я просто работаю, когда смогу освободиться, тогда приеду к ней. Алиса все это время думала, что я просто на работе.

Она не задавал вопросов почему так? Почему мама так редко звонит, например.

Ей говорили, что я очень сильно занята и постоянно работаю, что меня нельзя отвлекать.

Может быть, вам мама рассказывала какие-то ее вопросы? Что с ней происходило за это время?

Она постоянно мне звонила и говорила, как у нее прошел день, показывала игрушки, спрашивала, как у меня дела. По телефону, но она сама с собой разговаривала в это время. То есть делала вид, что общается со мной.

Это часто происходило?

Почти каждый день.

Она вам про это рассказала, дочь? «

Мама я тебе постоянно звонила, рассказывала тебе все, показывала новые игрушки». Говорю: «Понятно». Потом уже мама добавляла, рассказывала, как на самом деле.

Когда вы первый раз ее не только услышали, но и увидели – каково это было?

Я, конечно, была очень рада. Она очень выросла, мысли у нее уже совсем другие. Она изучает польский язык, английский. Она по другому выражается, она развита не по своим годам.

Если какие-то вопросы будут вас очень эмоционально цеплять, то вы говорите, и я не буду их задавать. Получается, почти полгода без дочери. Как вы рефлексируете, каково это – на полгода лишиться любимого самого существа, дочки, и быть в российском плену? Как вы это все сейчас проживаете?

С одной стороны, конечно было тяжело расставаться, но с другой стороны – это было лучшее, что я могла в тот момент сделать с дочерью. Я просто не представляю, если бы ее забрали в детдом - это было бы намного хуже. Поэтому я думаю, что поступила правильно в данной ситуации, что написала доверенность и разрешила чужому человеку вывести ее, хотя бы попытаться. Сейчас уже все хорошо и я знаю, еще немножечко и мы с ней встретимся, и я ее никуда не отпущу больше. Это самое долгое наше расстояние за все время.

А какие у вас ближайшие планы? Вот вы увидите дочь, что бы вы хотели с ней поделать, куда съездить в первую очередь, как только ее увидите?

Я думаю, что когда мы с ней встретимся, мы пойдем куда-нибудь в ресторан, в кафешку, будем постоянно в детские комнаты ходить, развлекаться, в парках сидеть, играть постоянно. Теперь мы будем вместе, вместе и только вместе.

Дай бог, чтобы скорее это произошло. Вы думали, чтобы потом, в будущем, рассказать ей, что происходило на самом деле?

Я думаю, что когда она узнает все эти новости, интернет для всех открыт, поэтому она и сама найдет. Конечно, в ее памяти это отложится. Потому что даже сейчас она вспоминает бункер, как там было страшно, как нас с ней разлучили. Конечно, она все это помнит.

Когда вы в Мангуше, совсем прощались,что вы ей говорили, и как она себя вела? Когда уже все, вас забирают.

Я ее отдала в автобус в руки девочки, говорю: “Я тебя очень люблю, скоро мы с тобой встретимся, ничего не бойся, тебя никто не обидит, все будет хорошо”. И все, я ей послала воздушный поцелуйчик, потому что меня уже начали оттаскивать. И все, просто села в машину и уехала. А Алиса осталась с девочкой.

А Алиса? Она плакала?

Нет, все было хорошо. И я старалась не плакать, чтобы не испугать ее. Плакать я уже начала в машине, когда она меня уже не видела.

У вас в тот момент были мысли, что вы можете ее вообще не увидеть больше?

Были и такие мысли, потому что я не знала куда меня везут, что будут делать, что будет происходить. Разные были мысли.

Можете попробовать вспомнить, если это не сильно вас травмирует, какие? Очень важно понять, что вы в данный момент чувствовали.

Я не сколько за Алису переживала, сколько понимала, что неизвестно, что дальше будет со мной. Я думала, что это была наша последняя встреча и неизвестно, что будет дальше. Я понимала, что сейчас будут допросы, что сейчас меня будут бить, могут что-то сломать. Но, слава богу, все обошлось без переломов. Немножко синяков, но спасибо, что без переломов.

Хотела задать вам вопрос сильно откатывая назад. Как вы вообще решили стать военным медиком?

Я с детства мечтала носить военную форму. Но немножечко не срослось, я поступила в медицинский колледж, работала медсестрой. А когда узнала, что можно подписать контракт, то просто сопоставила две профессии – так я и в медицине, и еще и ходить по форме. Получилось военный медик.

Получается, это недавно было?

1 июня 2021 года я подписала контракт.

Но работали вы в госпитале?

Я прошла учебку в Николаеве и приехала в госпиталь служить.

Вы, получается, не с Мариуполя?

С Волновахского района Донецкой области.

Давно вы переехали?

В 2014 году. Сняла квартиру и начал жить в Мариуполе, работать там.

Вы всей семьей переехали?

Нет, только я. Мама жила в Волновахском районе, а потом вышла замуж и жила в Покровске.

А потом в Польшу они уехали?

Да, потом в Польшу поехали.

Сейчас находясь на свободе, проходя реабилитацию, есть ли у вас еще что-то, что вы бы хотели рассказать про плен, про полномасштабную войну, про Еленовку, про разлуку с дочерью, о чем я вас не спросила?

Думаю нет. Думаю, вы все спросили.