Мне сказали, когда я рожу, ребенка заберут

Алло.

Алло. Марьяна, здравствуйте.

Здравствуйте.

Марьяна, перед тем как я начну задавать вопросы, я хочу спросить: есть ли у вас ко мне какие-то вопросы?

Нет.

Ага, хорошо. Давайте тогда я немножко расскажу про наш разговор

Давайте.

Я буду спрашивать вас про последний год жизни, про то, как вы узнали о том, что вы беременная, как вам было оставаться в Мариуполе, про плен, насколько это возможно рассказать, про то, как вы вошли в обмен, вернулись домой и как вы сейчас растите ребенка. Наш разговор выйдет в формате вашего монолога, нам очень важен принцип документалистики, мы не хотим ничего от себя добавлять – ни мои вопросы, ни что-либо. Это будет монолог от первого лица в текстовом формате.

Хорошо.

Тогда я могу начать задавать вопросы?

Да, задавайте.

Я так понимаю, что вы узнали о беременности где-то примерно в январе, да?

Это уже был март месяц. Я узнала, что я беременная, когда уже мы были в Мариуполе, на заводе «Азовмаш». Мне постоянно хотелось спать, я себя очень плохо чувствовала. Думать, что я беременная – это была последняя, скажем так, мысль. У меня был тест на беременность, который я сделала на всякий случай. И он мне показал положительный результат. Так я узнала о том, что я беременна. Я вам признаюсь, что мне было страшно, потому что я не ожидала, что я буду беременна. И ситуация в городе была уже нехорошая, уезжать было невозможно, а куда-то бежать, что-то делать – это было уже бессмысленно, так скажем.

Уже выезды из Мариуполя были закрыты, да? Уже было тяжело выехать?

Да, были закрыты. И коридоры, которые были, они были ненадежные. Как вам известно, стояли уже фильтрационные пункты, где русские военные вылавливали украинских военных, которые выезжали из Мариуполя, и увозили их в неизвестном направлении. Этого я боялась еще больше. Поэтому я приняла решение, что я останусь со своими ребятами, с которыми я служила. Так и осталась. О том, что я беременная, я не сказала никому, потому что, знаете, мне бы никто ничем не помог, во-первых, а во-вторых, знаете, все бы возле меня [бегали]: « Ты беременная, не делай этого, не делай этого». этой опеки, Я не хотела, не хотела такого внимания, поэтому я никому не сказала.

А вы, получается, были на [заводе имени] Ильича, да?

Да.

Вот вы узнали о том, что вы беременна. Это очень страшно, потому что вокруг уже началась полномасштабная война,Мариуполь бомбят со всех сторон, уже, наверное, случился драмтеатр

Да.

А вы еще никому и не говорите о том, что вы беременная. Как это проживалось? Были ли у вас какие-то сомнения по поводу того, как растить ребенка дальше, что будет вообще в стране?

Вы знаете, я не думала о том, что будет дальше в стране, потому что ситуация была такая: если ты прожил еще один день – это хорошо. Конечно, нужно было надеяться на то, что мы выйдем, к нам придет помощь, потому что те средства, которые у нас были, они таяли все быстрее и быстрее. И с тем, что у нас было, не выстоишь. Все надеялись на то, что будет помощь. И каждый день нам говорили: «Вот-вот к нам кто-то придет, вот-вот такая-то бригада к нам идет. Не волнуйтесь, все будет хорошо, все будет хорошо». Люди всегда этим успокаивались, надеялись, как говорят, так будет. Но потом мы поняли, что к нам никто не придет, и если каким-то чудом нам удастся выжить – это будет хорошо.

Ваше положение как-то влияло на то, как это все вами переживалось? Вот это ощущение того, что, если вы выживете, уже будет хорошо.

Вы знаете, в тот момент я начала бояться, очень сильно бояться, потому что я боялась уже не за себя, а за ребенка. Некоторые вещи я не делала, а делали мои люди, медперсонал, потому что я понимала, что может случиться очень-очень плохое. Я боялась потерять ребенка, потому что в городе не было соответствующих врачей, был только военный госпиталь, который, скажем так, не специализировался на беременных женщин. Я боялась, что если я потеряю ребенка, то вероятность, что я в будущем смогу иметь детей, если я выживу, была очень низкой.

Из-за отсутствия медицинской помощи, специализированной, да?

Вот этого я боялась очень сильно, Да. вот просто очень сильно боялась! Знаете, я верила все же в то, что нам удастся отсюда выйти, что все будет хорошо, мы выстоим, к нам придут на помощь. Каждый день я себя этим успокаивала.

Вот вы сказали, что вы какие-то вещи перестали делать, чтобы сохранить ребенка, чтобы не навредить себе. Например, это что было?

Я была начальником службы батальона, то есть не госпиталя. Мы выезжали на эвакуации в места столкновений нашей армии и русской армии, где наши ребята обороняли город. С каждым днем туда выезжать было все опаснее. Мой фельдшер, Алексей Николаевич, некоторые вещи начал делать больше, потому что я говорю: «Алексей, нужно сделать то-то и то-то», « Алексей, нужно сделать то-то и то-то». Я не скажу, что я вообще ничего не делала. Нет, делала, просто некоторые вещи я переложила на Алексея.

Но он не знал [о вашей беременности]?

Он не знал о том, что я беременная. Он говорил: «Марьяна Владимировна, почему я это должен делать?» Но я не могла ему сказать о том, что я беременная. Я говорила: « Алексей, так нужно»

Кому-то вы сказали о том, что вы беременна? Марьяна: Нет, никому. Я вообще никому не говорила о том, что я беременная, потому что вероятность, что мы выйдем из города живыми, была очень… Мала?

Да, мала. Поэтому я не говорила никому. Мужу в последние дни марта, перед тем как мы попали в плен, я отправляла сообщения и в конце ставила вот эти эмоджи, знаете, « мама, папа и девочка», «мама, папа и мальчик». Не могла удержаться. Но прямо сказать мужу о том, что я беременная – нет, я не сказала, потому что я знала, что он будет еще больше волноваться. Помочь и вывезти меня из города у него нет возможности, поэтому я решила никому не говорить, чтобы, если что-нибудь случится со мной, то пусть для них это случится со мной, но не как с беременной женой или дочерью.

А муж ваш в этот момент вообще где находился?

У меня муж мариупольский, но работает во Львове. На то время он уже выехал из города.

Но он был в Украине, да?

Он был в Украине. Мой муж раньше был военным, но по состоянию здоровья он уволился. Поэтому он работал на другой работе.

А он эти эмоджи… Он догадался или нет?

Он догадывался о том, что я беременна, но, как он мне говорил [после плена], напрямую спросить он боялся, потому что понимал, что он мне ничем не сможет помочь. Он догадывался, потому что я ему говорила, что мне плохо, что у меня болит голова, что я устаю.

Но вы, наверное, об этом уже узнали, когда вышли на свободу?

Да, я узнала о том, что он догадывался, когда я приехала на Украину, когда меня обменяли. Мы с ним разговаривали, и он мне сказал: «Зая, я догадывался о том, что ты беременная». Когда я попала в плен, мне разрешили позвонить мужу и сообщить новость о том, что я беременна.

Ну, к этому мы еще перейдем.

Хорошо.

Вот эти полтора месяца, с середины марта до апреля, перед тем, как вас взяли в плен, что происходило и в самом Мариуполе, и на заводе Ильича? Как бы вы описали, что там происходило?

Это можно как бы сравнить с изнасилованием женщины. Это была очень красивая женщина – я про город. Это был очень красивый город. И вот когда…

Марьяна, простите, пожалуйста, что я услышала: «Это был красивый город». связь буквально на секунд двадцать пропала. Последнее, А дальше запала связь.

Мы, прежде чем войти в город, стояли в другом месте. Это было село Широкино. Это Донецкая область, возле Мариуполя. Когда мы отступали, мы зашли в город. Я въезжала в город, это была ночь, два или три часа ночи. Представьте, вы въезжаете в город, а там все не так, как вы видели. Разбитые дороги, техника, которая горит, машины, которые перевернутые и разбитые, окна в домах разбитые. Магазин, в который вы всегда заезжали, разбит, валяются какие-то вещи, военные проезжают с оружием. Все такое, знаете, как апокалипсис – растрепанное, ужасное. И все это вызывает у вас какое-то ощущение, обиды, страха, ненависти. Такое красивое все было – и в один момент это все просто рушится, вот просто рушится. На самом деле это было ужасно, очень страшно. Город опустел, просто опустел. Стало безлюдно, потому что люди начали выезжать, бросать дома, все. Кто-то успел, кто-то не успел. Фонари разбитые. Очень страшно было на это все смотреть. Мы ехали по городу, и он был просто пуст, пуст и разбит. А это было еще ночью, и это нагоняло еще больше жути, потому что света нет, все во мраке. Ну, это ужасно. Если честно, это было очень ужасно.

Я себе даже представить не могу. А много через вас проходило раненых, через вашу бригаду, через госпиталь на заводе Ильича?

Смотрите. У меня было больше ста раненых, все с разными степенями поражения, с ранениями. 42 человека были убиты. У меня батальон был не очень большой, не более трехсот человек, ну, триста с чем-то, потому что потом еще мобилизованные пришли. А погибали ребята, которые очень давно служили, потому что я в батальоне работала с 2018 года и всех знала. И это было очень тяжело, потому что вы знаете этих ребят, вы знаете все о них. И вы понимаете, что вы ничем не можете им помочь. Вот это ощущение беспомощности постоянно вас убивало, можно так сказать.

Еще бы. Я правильно помню, что у вас батальон морской пехоты, да?

Да.

То есть вы медицинская часть при батальоне морской пехоты, правильно?

Да. Это был 501-й батальон морской пехоты 36-й бригады.

Это ваши ребята, с которыми вы много лет работали бок о бок, которых вы знали. Каково это было переживать прямо там, когда вам еще при этом нужно спасать раненых, насколько это возможно?

Самый первый погибший, который у нас был, – это мужчина, 33 года ему было. Это было 2 марта. Наверное, тогда мы поняли, что это не первый и не последний человек, которого мы потеряем, потому что с каждым днем количество погибших вырастало. За один день их могло и до десяти человек. Самое страшное, когда мы были убитые, но мы их не могли забрать, потому что велся очень активный бой. Другие ребята, которые знали погибших, шли их забирать, рискуя своей жизнью, потому что это было очень и очень опасно. В день два, три, четыре, пять. И вы боретесь за то, чтобы забрать тело, потому что рано или поздно родственники спросят: « Где мой сын?» В последние дни марта, у нас были ребята, которые погибли, и мы не смогли их забрать, потому что эту территорию очень быстро забрали русские. Когда я вышла из плена, мне очень много мам писали, спрашивали: «А где мой сын? А где мой сын?» Потому что из воинской части, на которую мы передавали информацию, что кто-то погиб, почему-то информация не доходила к родственникам. Какая причина – неизвестно. Все мамы начали мне писать: «Где мой сын? Где мой сын?» Часть ребят я знала где. А вот другую часть, которую мы, к сожалению, не смогли забрать, – я не знала, где они, что с их телами. Когда это все началось, у нас было место, где мы собирали раненых… не раненых, а погибших. И мы надеялись, что их все же удастся вывезти, потому что, вы сами понимаете, мама поверит в то, что сын погиб, после того, когда увидит тело.

Конечно.

Мы не рассчитывали на то, что этих ребят придется захоронить здесь, где-то в Мариуполе. Мы вообще об этом не думали. Мы думали, что мы сможем их вывезти, родственники их смогут похоронить, все будет, ну знаете, по-человечески, как говорится. Но когда мы поняли, что выхода из города нет, то тогда начались сложности, потому что эти тела нужно где-то хоронить. А где, если постоянно ведутся обстрелы? Все не так просто. Ну, мы их складывали. А потом привезли трактор такой, знаете, что роет землю, и в Мариуполе на стадионе, возле парка захоронили ребят. Потому что стало уже тепло… Вы сами понимаете, что тело долго лежать не будет.

Ну да.

Нужно было что-то с этим делать. Была часть ребят, которых мы похоронили. Была часть, которая осталась на заводе. Была часть ребят, которые остались на позициях, которых не забрали. И какая у них дальнейшая судьба – мне неизвестно. Очень сложно. Я вам скажу, что очень сложно понимать, что вы не спасли, вы не помогли… Вот эта беспомощность убивает вас. Потому что вы думаете: «А может быть, если бы я приехала быстрее, можно было сделать так, можно было сделать так». Можно было очень много сделать, когда вы сидите и размышляете. Но есть ситуации, когда идет бой, когда время не в вашу пользу, когда вам говорят: «Нет, нельзя ехать». И вы понимаете, что это время, которое играет против вас. Потому что ранения, с которыми сталкивались ребята… Если взять авиабомбу, то после нее, если падает она, выжить очень сложно. И очень много ребят, которые погибли именно от авиабомб. И ты понимаешь, что ты не смогла бы его спасти, но все же, знаете, эти мысли: «А может быть, так? А может быть, так?» Вот эта беспомощность убивает. Вы знаете всех этих ребят, вы с ними работали, дружили как бы, общались…

Это почти вторая семья, конечно.

Да, это почти вторая семья. Вы хорошо заметили: это вторая семья. Вот привозят тело, ты забираешь какие-то личные вещи. И ты смотришь – он такой молодой, он такой красивый! Но он уже не будет ничьим ни мужем, ни другом, ни сыном. Вот это очень тяжело.

Еще бы. А на эвакуацию раненых, погибших вы продолжали до последнего ездить, будучи уже беременной, да?

Да, я выезжала, мой Алексей выезжал – за что ему очень большое спасибо. Были ребята, которые сами привозили [раненых] с позиций в госпиталь, потому что было очень горячо. И командир не разрешал выезжать медицинской машине, поэтому мы выезжали гражданским автомобилем. Было так, что мы выезжали навстречу, забирали [раненых]. Было так, что парни с позиций просто бросали их в машину и привозили в госпиталь, потому что не было времени ждать. Мы выходили из ситуации как могли. Я выезжала до определенного момента. [ Последний раз] когда я выехала за ранеными, их было очень много. Я выехала, мой водитель и еще один боец. И мы попали под обстрел, должны были прятаться в школе. И этот водитель, который был со мной, дядя Вася, он сказал мне: «Марьяна Владимировна, я знаю о том, что вы беременна. С уважением к вам, я понимаю, что вы начальник, но вы со мной больше ездить не будете, потому что я больше волнуюсь за вас, чем за себя. Поэтому – извиняйте, но вы ездить со мной больше не будете». [ После этого] я не ездила больше.

А как он узнал?

Как он узнал? Он спрятал меня в технической комнате в школе, в помещении, где прячут всякие швабры, ведра и тому подобное. Он меня там спрятал. И тогда у меня начались такой страх и паника, и я говорю: «Дядя Вася, я не могу умереть, я не могу умереть!» А он говорит: «Марьяна Владимировна, я знаю, что вы не можете умереть, потому что женщина, которая носит новую жизнь, умереть просто не может. И я вам не дам умереть». Он никому не сказал, я попросила. И я такая смотрю на него: «Дядя Вася!» А он такой говорит: «Марьяна Владимировна, вы думаете, я не вижу, что вы беременная? Вы просто ходячая беременная женщина». Я говорю: «А откуда вы знаете?» Он говорит: «Я вижу. Потому что у меня дома две дочери, три внука. Вы думаете, я не увижу, как выглядит беременная женщина? Мне же не восемнадцать лет, я все вижу». Он так присел возле меня, успокаивал меня и говорит: «Марьяна Владимировна, я сделаю все, что от меня зависит, чтобы вы вышли из этого города живой и родили здорового ребенка. Но, вы меня извините, выезжать со мной на эвакуацию вы больше не будете, потому что я за вас очень и очень сильно волнуюсь».

Боже мой! А тот обстрел, про который вы сейчас рассказывали, когда у вас началась паника, помните ли вы его? Когда вы говорили, что вы не можете умереть, о чем вы думали? О ребенке внутри вас? Какие у вас были вспышечные мысли, эмоции?

Мы ехали на санитарном автомобиле «Богдан», он военный. Я сидела сзади, в кабине сидел водитель и еще один мальчик, который ехал с оружием. У меня сзади тоже было оружие, потому что мы понимали, куда мы едем. Мы ехали очень быстро. И мы попали под обстрел из танка. Когда мы ехали, машину очень сильно занесло, она аж подпрыгнула. Ну и я вместе с ней. Мы убегали от этого танка. В тот момент мне стало действительно страшно за ребенка, очень страшно. Я начала бояться уже не за себя, я начала бояться за ребенка, потому что я не знала, как эти все события могут на нем… …

отразиться.

Да, отразиться. Я этого очень боялась, очень сильно боялась!

Но это такая безвыходная ситуация получается, насколько я понимаю, потому что из Мариуполя не выехать, плюс вы военная. Если это блокпост, то вас забирают, скорее всего. И при этом оставаться – это тоже очень опасно. Ильича, насколько я помню, довольно долго удавалось скрывать, русские не знали о том, что там находится военный госпиталь. Но все равно это было до поры до времени. Как это переживалось, когда ты и уехать не можешь, и оставаться очень сложно, а внутри вас новая жизнь?

Это сложно. Нас через день начали обстреливать на этом заводе. Бомбы, артиллерия – все начало работать. Вот вы понимаете, что у вас нет выхода, вы отсюда не уедете. Вы понимаете, что можете погибнуть. Но вы остаетесь с людьми, которых вы знаете, которые дают вам какое-то ощущение безопасности. А если выезжать из города, то вы уезжаете одна и это до первого блокпоста русского, фильтрационного. Вы понимаете, что вам там никто не поможет. Это меня еще больше пугало, потому что я понимала, что в любом случае они узнают, что я военная, в любом случае я там останусь. Это ощущение, этот страх, что я там могу остаться одна, а все уедут, – это было еще страшнее, чем оставаться в Мариуполе. Поэтому я с ребятами, которых я знала, которых я любила, которые знали меня. Они постоянно со мной: «Марьяна Владимировна, идите сюда. Марьяна Владимировна, нужно вот так вот и вот так вот». Как бы там ни было, я женщина, а женщины – они стрессоустойчивее, но они паникерши, если можно так сказать. Они как бы меня успокаивали: « Не волнуйтесь, все будет хорошо, все будет хорошо». Они меня успокаивали и говорили: «Не волнуйтесь, все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо». И я им верила. Хотя я и понимала какая ситуация, но я им верила. В этих ситуациях вы будете верить просто во все, потому что у вас нет другого выбора. И вы верите. Верите и надеетесь, что все будет хорошо, что вы выживете, что вы выйдете, что вас не расстреляют, что вы не погибнете. Все, что у нас оставалось в этом городе – это верить. Верить, что вы выживете. Верить, что вы не будете тем человеком, который здесь погибнет, неизвестно где, а ваши родители и близкие будут вас искать, искать, будет неизвестно, где погиб. Это ужасно, на самом деле это очень ужасно. Мне очень жаль родственников, которые не знают, где погиб их близкий человек. В Мариуполе очень много ребят, которые шли из Мариуполя полями, садами. Кто как мог, так и выбирался. Поэтому очень много ребят и легло на этих полях. И никто не знает, кто и где. Пройдет еще много времени, прежде чем мы найдем всех.

Всех, да. К сожалению, это так. А кроме вашего водителя, никто так и не понял, да? Я правильно понимаю?

Нет. Может, кто-то и догадывался, но мне об этом не говорили. Потому что я бы начала отрицать, что я беременная.

Чтобы никто вас не опекал и не…

Да. Я не хотела, чтобы [ко мне относились] как к беременной женщине: «Вот этого нельзя, вот этого нельзя. Возьмите это». Я этого не хотела. Я считала, что я наравне со всеми, чтобы у меня не было каких-то привилегий, потому что уже были проблемы с водой, с едой. Я этого не хотела, чтобы: «последнее отдам, вот это тебе, а это мне».

Ситуация накаляется ото дня ко дню, даже не от недели к неделе. Думали ли вы про то, что вас могут взять в плен?

Вы знаете, в начале войны, когда это все началось, я своим ребятам говорила: «Если вы увидите, что я попадаю в плен, вы меня расстреляйте, просто расстреляйте меня, потому что я этого очень боюсь». Если у вас будет возможность пообщаться с моими ребята, они вам скажут, что я им каждый день говорила за этот плен: «Я его боюсь. Мне очень страшно», – потому что на самом деле это очень страшно. И если начинается война, не нужно исключать того варианта, что вы можете попасть в плен. На то время русские военные очень издевались, скажем, над украинскими женщинами, над мариупольскими женщинами. Нам об этом говорили, ужасные вещи, что они делают, поэтому я очень сильно этого боялась! Мне кажется, самое страшное, что может произойти с женщиной, – издевательства, физическое насилие. Это очень ужасно! Я этого боялась. И я постоянно говорила своим ребятам: «Если я попаду в плен…» Они потом уже начали с меня смеяться: «Марьяна Владимировна, если вы попадете в плен, что нам нужно сделать?» Я говорю: «Расстрелять меня». И я об этом говорила, но они уже все сводили в шутку: « Не волнуйтесь, все будет хорошо, вы не попадете в плен. Почему вы постоянно об этом думаете?» Я говорю: «Потому что для меня это очень и очень страшно! На самом деле очень страшно!» И поэтому я им каждый день говорила: «Я боюсь попасть в плен. Я боюсь попасть в плен».

А как на это накладывалось то, что вы были уже беременной к тому моменту и знали об этом? Поменялись ли у вас мысли о том, что такая вероятность есть, ее во время войны исключать нельзя, к сожалению? Что вы думали о том, что будет, если вы попадете в плен, будучи беременной?

Вы знаете, я оставалась на том же самом – чтобы меня расстреляли. Потому что я понимала, что если женщин насилуют при том, что смотрят на это их дети, то беременная женщина ничем не отличается от того, что делают при детях, при муже. Нет разницы. Для меня было очень страшно, страшно.

А откуда уже была информация о том, что происходит в плену? Или это то, что было известно за восемь лет до начала полномасштабной войны?

Это было известно на протяжении восьми лет. А что делают с мариупольскими женщинами, нам говорили наши ребята, замполиты, доносили информацию, что есть инциденты, что делают русские военные с женщинами.

А как вы поняли или как вы узнали о том, что есть приказ сдаваться в плен? Как вообще это все происходило? И когда? Можете ли попробовать вспомнить поэтапно?

Смотрите. Я это все хорошо помню, потому что в этот день я уже возвращалась очень много раз, чтобы понять, как это так. Приказа на то, что мы сдаемся в плен, не было. Нам никто не сказал, что мы едем сдаваться в плен. Никто. И люди, которые ехали со мной, никто не знал, куда они едут. Нас разбудили в два часа ночи, это было уже 4 марта. Разбудили и сказали, что…

4 марта или апреля?

Апреля, апреля, апреля, 4 апреля. Извиняюсь. Нас разбудили в два часа ночи и сказали, что будет совещание на кухне, с собой иметь только бронежилет и каску. Уже начались удары авиации, они и не прекращались. Мы спали в бронежилетах, ходили в касках. Это не было чем-то таким, знаете, странным или чем-то новым. Я и мое подразделение пришло на кухню. Там были все раненые, которые были в бункере. И один из офицеров нам сообщил, что мы выезжаем на подкрепление позиции, которая на то время несла очень большие потери, безвозвратные потери, гибли ребята. Там действительно было очень мало человек. Нам сказали: «Вы едете туда. С собой только бронежилет и каска. Все остальное вам подвезут утром». Это было все очень и очень быстро. Вот вам дали команду – уезжать, садимся, грузимся в автомобили, уезжаем, пока нет обстрелов, пока все тихо. Все быстро-быстро-быстро! Уезжаем так уезжаем. Мы сели в машину, в автомобиль. Было очень темно. Мы сели в один автомобиль, и автомобиль начал движение. И все, кто там сидели, говорили: «Куда мы едем? Кто-то знает, куда мы едем? Мы едем на вторую роту?» Другие ребята говорили: «Наверное, мы выходим из города. Наверное, кто-то нашел какие-то пути, что ведут из города». Версий было очень много, но никто из всех, кто со мной ехал (а это было около 30 человек), никто не сказал и не допустил того варианта, что мы едем в плен. Никто. Автомобиль проехал буквально метров семьдесят, ну, до ста метров. И у автомобиля пробивается колесо. И нам очень быстро говорят: «Давайте быстро в другую машину!» – потому что ехали две машины. Мы пересаживаемся в другую машину и начинаем спрашивать: «А куда мы едем? Кто-то знает, куда мы едем? Нет, никто не знает? Наверное, будем уезжать из города. Наверное, переезжаем на [завод] ”Азовсталь”». Версии были, но то, что мы едем в плен – нет. Мы ехали, начался такой обстрел. Мы думали, что все погибнем. Начали стрелять из фосфорного оружия, все небо было как при салюте. И автомобиль, в котором мы ехали – это была «Газель»

Не бронированная?

Да, просто гражданский автомобиль, у которого сзади был тент, который отбрасывался. Почему я это говорю? Потому что дальше будет история. Мы проехали, может, минут пятнадцать-двадцать, не больше, и автомобиль остановился. Мы услышали голоса, русские голоса. Но это не было странно, потому что очень много [наших] военных разговаривали на русском языке. Это сейчас все переходят на украинский, но тогда таких было очень много. Начали гавкать собаки. Это тоже не было чем-то новым, потому что ребята стояли в деревне, и собак очень много осталось одних. Они там что-то разговаривали, разговаривали, разговаривали. И открывается, поднимается брезент этой машины и на нас светят очень ярким светом, очень ярким, как я сейчас помню. Стоят военные с белыми этими… У украинских военных были желтые и синие…

Повязки?

Повязки. Вот! Я забыла слово. А это – белые. Нам говорили, что белые – это военные русские. Мы видим, что белые эти повязки. В эту секунду вы понимаете: «Нет, это так свет падает, это так свет падает. Этого не может быть, этого не может быть». И они светят, эти собаки орут, постоянно гавкают, гавкают. Они стоят с оружием, наставленным на вас, все такие в этих балаклавах. И в этот момент вы понимаете: нет, этого не может быть. Это не то, что вы думаете. И один из русских говорит: « Ребята…» Нет, «товарищи». « Товарищи, с этой минуты вы являетесь военнопленными Русской Федерации и Донецкой народной республики. При попытке убежать и двигаться не в том направлении вы будете расстреляны на месте. Если вы будете следовать данным инструкциям, это может спасти вам жизнь». И вы понимаете: нет, этого не может быть. Это не то, что вы подумали. Это не плен. Просто это не плен. Вы смотрите – и эта белая повязка… Знаете, в тот момент такое ощущение, что там не повязка была, а целый… я не знаю, все в белом стояли, вы понимаете: нет, нет, нет, это не плен. Нас очень много было в автомобиле, там не было [места] как повернуться. Ребята, которые возле меня сидели, это были мои ребята. Я спрашиваю: «Алексей, Алексей, скажите, что это не то, что я думаю. Пожалуйста, пожалуйста, скажите! Пожалуйста, Алексей!». А он просто на меня смотрит, смотрит и не моргает, понимаете, потому что у него страх в глазах. Я говорю: «Пожалуйста, Алексей!» У меня началась такая, знаете, как будто истерика. Я говорю: «Нет! Нет! Нет!». Я не могла в это поверить. Я говорю: «Пожалуйста, Алексей! Пожалуйста! Ну пожалуйста, скажите, что мы не попали в плен. Это не то. Это не то, что я думаю. Пожалуйста!» А он смотрит на меня и говорит: «Нет, Марьяна Владимировна, это то, что вы подумали. Мы попали в плен». И я говорю: «Только не это. Только не это. Пожалуйста, давайте бежать, давайте убегать». Он так берет мои руки и говорит: «А бежать-то некуда. Некуда. Марьяна Владимировна, бежать некуда. Нас убьют». Я говорю: «Пусть убивают, пусть убивают. Давайте бежать! Пожалуйста, давайте! Давайте будем что-то делать!» Я говорю: «Нет, только не плен… Пожалуйста, только не плен…» И эти военные сказали: «Руки вверх, чтобы мы видели ваши руки. Без лишних движений. По одному выходим из машины и делаете то, что вам будет сказано». В тот момент мы начали выходить, выпрыгивать из машины. Начали забирать бронежилеты, каски, толкать, обыскивать, есть ли у вас там что-то или нет. Это были как бы неприятные ощущения. Это было очень страшно, потому что вы понимаете, что то, чего вы так боялись, от чего вы убегали, чего вы так опасались, оно вас догнало, настигло. И все, ну просто все. Вы понимаете, что выхода нет. Это было очень-очень, поверьте, это было очень страшно. Если бы люди знали, куда они едут, что они едут сдаваться в плен, из этих людей никто бы не поехал, просто никто, потому что это очень страшно, это очень страшно. Потому что плен, кто бы там ни говорил, плен не дает вам возможности, как все говорят, выйти живым. Это не так. Потому что очень много ребят убивают, очень много ребят… издеваются, доводя их до смерти. Это ужасно. Если бы люди знали, куда они едут, они бы не поехали, просто они бы не поехали.

Получается, что вы ехали на позицию, но машину взяли в плену? То есть это не было заранее ни с кем обговорено? Ведь так?

Так. Потому что нам сказали: « Вы едете на позицию». Все. Информация была – «на позицию». Мы едем на позицию. Мы знали, куда мы едем: мы едем на позицию. Ребята обговаривали тот факт, что, может, не на позицию, может быть, мы едем на [завод] «Азовсталь», потому что там было безопаснее. Может быть, мы уезжаем из города, и нам не нужны вещи, потому что вещи нужно с собой [придется] нести. Если бы каждый начал брать какие-то вещи, это плюс еще дополнительное место. Нас сначала посадили в две машины, чтобы люди могли сесть. И началась такая дискуссия, начали говорить: «Может быть, мы уезжаем из города? Может быть, есть какие-то пути, где нам нужно будет идти без вещей?» О том, что люди едут в плен, они не знали. В этом и вся проблема, что люди не знали. Они об этом узнали только когда вам говорят: «Ребята, вы попали в плен». Нам не говорили: «Вы сдались в плен». Нам говорили: «Вы попали в плен».

У вас эта просто бешеная паника, разрастающаяся внутри, из-за того, что случилось то, чего вы так боялись. Она сошла, помните ли вы момент, когда вы поняли, что случилось? Какие у вас были мысли в голове, когда до вас окончательно дошла информация внутри себя, что это плен?

Наверное, когда забрали у нас вещи, обыскали нас, выстроили в одну линию и говорят: «Вы попали в плен. Вы являетесь военнопленными Российской Федерации и Донецкой народной республики». В тот момент шел бой. Сзади были домики, и они рушились, потому что снаряды падали. В тот момент я поняла, что я попала в плен. Бежать мне некуда. В тот момент мне очень хотелось, именно в тот момент мне очень хотелось, чтобы эти снаряды, которые падают на дом… Чтобы он просто упал на то место, где стою я, чтобы я могла в один момент погибнуть. Словами очень сложно передать, что вы ощущаете, когда вы понимаете, что то, чего вы так боялись, что вы каждый день проговаривали, оно с вами случилось. Этот пульсирующий звон в голове вашей: «Плен. Плен. Плен. Ты попал в плен». Все самое ужасное, что могло с тобой случиться, только впереди, просто впереди. Тебе никто не поможет. Из этих всех ребят, которые есть, тебе никто не поможет, потому что мы понимали, что девочки от мальчиков будут сидеть отдельно, что возможен тот вариант, когда кого-то при ком-то будут… скажем так, над кем-то будут издеваться, чтобы выбить какую-то информацию. Это я понимала. И от этого мне еще больше было страшно.

Вот вас взяли в плен. У вас эти пульсирующие, нагнетающие мысли. Вы понимаете, начинаете осознавать, что происходит. А что происходило дальше? Куда вас погрузили? Куда вас повезли?

Личные вещи у нас забрали, когда мы выходили. Очень у многих ребят не было ни документов, ничего такого. У меня, кстати, их тоже не было. Телефоны забрали, бронежилеты и каски. Нам сказали, куда нам идти, но с бронежилетом и каской в руках. Мы шли в определенное место. Они забирали у нас бронежилет и каску, и садили в автобус, в школьный автобус, на котором мы ехали. Я не знаю, сколько мы ехали на нем. Мы приехали на склады, где мы пробыли два или три дня, я уже не помню. Просто склад, на котором когда-то какие-то фермеры держали какое-то зерно. Окна с решетками, без стекла. Мы пробыли там два-три дня. Ребят, когда мы приехали, уже начали забирать на допросы. Девочек не трогали. Когда мы приехали, там ничего не было, не было где сесть, просто пусто. Позже уже принесли некоторые доски, чтобы можно было сесть, картонки. Потом к нам пришел кадыровец, который и общался с нами. Он пришел и сказал: «Вот вы в плену. Делайте то, что вам говорят. Вы думаете, вы здесь последние? Нет, здесь будет вся ваша бригада. Вы теперь в плену. В дальнейшем у вас есть возможность выйти живыми из плена, а не умереть где-то в Мариуполе». И все. Нас на третий день или на второй… на второй вечер, кажется, забрали уже на Еленовку.

Как вы физически были первые дни? Вы беременная…

Мой водитель сказал командиру [о моей беременности], а командир уже сказал этим русским ребятам. Они мне говорят: «Не волнуйся. Ты пройдешь фильтрацию. Посмотрим, что ты действительно доктор, никого не убивала. Ну и поедешь на обмен, никто тебя здесь держать не будет, потому что беременная ты никому не нужна. Не волнуйся, все будет хорошо».

То есть это русские говорили, правильно?

Да, это русские говорили: «Тебя обменяют,поедешь домой». Мне наши ребята говорили: «Марьяна Владимировна, не волнуйтесь, вы беременная». Уже стало всем известно, что беременная женщина есть. « Не волнуйтесь».

Это все ваш водитель начальнику бригады сказал, да?

Да, он сказал командиру батальона: «Начмед наша беременная». И уже командир сказал русским ребятам, чтобы они меня не обижали. И мои ребята говорили: « Не волнуйтесь, вы здесь долго не будете. Девочек, наверное, скоро отпустят». Ну «скоро» [оказалось] – почти шесть месяцев. Это « скоро».

Марьяна, я много говорила с разными пленными – и теми, кто прошел Еленовку, и теми, кто проходил другие колонии. И все сходятся на том, что самое жесткое, что происходит, несмотря на все остальное, – это приемка. С учетом вашего положения как происходила ваша приемка в Еленовку? Это первый заезд, первый допрос и коридор, по которому пленные идут, там нет камер.

Мне кажется, в Еленовке вообще нет камер. Когда мы приехали, там один русский говорит: «В этой машине должна быть беременная женщина». У нас в этой машине ехала еще одна девочка, которая вышла вперед и говорит: «Сзади меня беременная девочка». – « Хорошо». Они нас вывели, поставили, начали выходить наши ребята, не выходить, а выбегать из автомобиля, потому что они говорили: «Быстро! Быстро! Быстро!» – и начали их бить, бить этими палками. С этими собаками. Один мужчина стоял возле нас с девочкой и собакой. Эта собака постоянно орет, орет, орет, орет… И ребята выбегали, русские военные их принимали, они их сразу били. Эти собаки… это ужасно просто. Ночь, фонари светят, собаки орут, они их бьют. Этот русский отвел нас, девушек, в сторонку и сказал, чтобы мы на это все смотрели: «Смотрите, как мы принимаем ваших ребят». Они их возле клетки выстроили и начали их бить. Это было очень ужасно! А нам сказали: «Смотрите, как мы учим, воспитываем ваших ребят. Тебе повезло, что ты беременная. Могла бы вместе с ними быть».

Боже мой… Какой кошмар!

Да. Самое сложное – это прием и когда вызывают на допросы.

Но вас физически не трогали?

Почему? Меня немного толкали за плечо, за руку, еще. Отношение в начале было очень ужасное, поверьте, очень ужасное. Нас унижали, было строго. И вы ничего с этим не можете сделать. Вот стоите вы, стоит русский, и он начинает вас гладить за руку и говорит: «Вот ты беременная. А мне кажется, что ты не беременная. Мы будем допрашивать тебя и посмотрим, беременная ты или не беременная». Это было ужасно. Нет, меня не били. Ну и девочек, которые [были] в Еленовке. Могли толкнуть. Чтобы на допросах их там били – нет, я таких не знаю.

Когда военный российский, насколько я понимаю, сказал вам: «Вот мы вызовем на допрос и посмотрим, беременная ты или нет», в каком состоянии вы были, когда это услышали? Как это вообще переживать? Какие страхи у вас, может быть, появились дополнительные?

Это было очень страшно. У вас руки дрожат, ноги дрожат. Ну что это может значить? Вы уже не исключаете варианты издевательства, унижения и физического насилия. Я начала бояться, что меня могут вызвать на допрос и надо мной будут издеваться. А я этого очень боюсь! Вы знаете, это словами очень сложно передать… вы понимаете, что вас заведут в камеру, и вам никто не поможет. Будете вы орать, не орать – закроют вам рот. И никто вам не поможет, просто никто не поможет, если вы одна, а на допросе сидят два-три человека. А вы одна.

Помните ли вы, как прошел ваш первый допрос?

Это была уже середина апреля. Меня вызвали на допрос, начали спрашивать, кто я, что я, чем я занималась, наводить справки. Спрашивали: «Врач? А ты докажи». Ну, в таком плане. Но меня не били на допросах.

А чем вам, может быть, угрожали? Как-то спрашивали ли они про беременность?

Меня пугали там тем, что у меня могут забрать ребенка: « Ты на обмен не так быстро поедешь, как ты думаешь». На одном из допросов мне сказали, что меня отвезут в колонию, где женщины сидят за очень такие тяжелые преступления. Вот я буду там ходить с ними на работу, на которую они там ходят. А потом, когда я рожу, ребенка у меня заберут, отдадут в русский детский дом, где русское правительство лучше воспитает его, нежели мама – «украинская военная убийца». И ребенка будут перевозить время от времени, чтобы я не могла найти. А потом я на обмен поеду одна, потому что по всей информации я прохожу как одна, не беременная, никто и не знает о том, что я беременная. Я поеду одна, а мой ребенок останется здесь. Когда я захочу его искать, как украинской военной въезд мне запрещен [в Россию]. И я никогда не узнаю и не увижу своего ребенка.

Боже! А когда весь этот ужас они вам говорили, о чем вы думали, может быть, или что вы чувствовали? Как такой ужас переживался?

Вы знаете, я себя успокаивала тем, что меня обменяют. Я верила в то что я беременная, меня обменяют, меня обменяют. А то, что у меня отберут ребенка – это был новый страх, который со мной жил все это время, я очень боялась рожать там. Это очень страшно, когда у мамы отбирают ребенка. Я была в камере, где очень много женщин оставили своих детей, у кого-то забрали ребенка. Это очень ужасно. Это очень ужасно для женщины, у которой забрали ребенка – она едет в одну сторону, а ребенок – в совсем другую сторону. Потом они сидят в камере и думают все время: «Где мой ребенок? Где мой ребенок? Где мне его искать? А кому звонить? А кого просить?» Никто ничего не знает. Я боялась, что у меня заберут ребенка. Это очень страшно. Когда они мне это говорили, я себе говорила: «Нет, они этого не сделают. Они не могут. Они не могут забрать у меня ребенка. Это мой ребенок. Это мой ребенок. Где бы он ни был, я буду с ним. Я не могу бросить своего ребенка». Очень много времени я разговаривала со своим животиком и говорила: «Мы не можем здесь родиться. Нам нужно ехать домой. У нас есть папа, у нас есть семья. Мы не одни. Прошу тебя, до последнего будь там, до последнего! Нас не могут разлучить».

Вы верили, по крайней мере старались верить, что обмен произойдет раньше, чем начнутся роды?

А мне ничего не оставалось, кроме как верить. Верить в то, что меня поменяют, что я нужна своей стране, что я нужна своим родителям, мужу, что есть люди, которые меня любят, ждут меня. Я верила в то, что я попаду домой, я должна родить ребенка на Украине. Там как бы тоже Украина, но временно… …

временно оккупированная.

Я хотела домой, я хотела домой. Я хотела рожать дома. Я постоянно говорила ребенку: « Мы должны родиться дома. У тебя есть папа. Мы должны родиться дома, не здесь».

Дочь вас явно услышала.

Да. Потому что меня как бы поменяли двадцать первого сентября. В сентябре меня обменяли, 21 сентября, а 25-го я уже родила.

Да, я читала про это. Сейчас мы чуть-чуть еще про Еленовку поговорим и как раз перейдем к этому. Насколько я говорила с людьми, которые прошли через плен в Еленовке, насколько я читала по открытым источникам – очень тяжелые условия содержания. Как вы все это прошли физически? С учетом того, что, когда вас взяли в плен, получается, у вас был третий или четвертый месяц беременности. Можете ли вы в деталях рассказать, в каких условиях вы, будучи беременной женщиной, находились там? Что с вами происходило?

Вы знаете, мир не без добрых людей, были девочки, которым были положены передачки.

В Еленовку?

Да. Они получали посылки, они со мной делились, давали печеньку, яблоко. Ну, половина яблока, две-три конфетки. Девочки, которым приносили еду, и у них была чуть-чуть больше порция, они отдавали мне чуть-чуть больше мяса, вынимали из своей тарелки и делились. Девочки, которые ходили на работу, им выдавали лучше еду – печеньки, мяса больше. Они приносили мне.

Это гражданские, наверное, были, да? В смысле – не военные.

Нет, были военные и невоенные. Были смены конвоиров, которые нас охраняли. К середине мая было очень сложно, а потом стало немножко легче, потому что привыкли. Были и хорошие, и плохие конвоиры, если так можно сказать. Они приходили на работу. Они знали, что есть беременная женщина, и делились каким-то хлебом с маслом.

А, конвоиры?

Да, конвоиры делились.

А, все, все, поняла.

Были хорошие и были плохие. Нормальные, такие: «Где ваша беременная девочка? Предайте ей вот это и вот это». « Беременная девочка, давай идем, погуляешь немножко». А были такие, что: «Надо было думать. Ты специально забеременела, чтобы попасть в плен. Ты думала, к тебе будет лучшее отношение? Не так будет, как ты себе думала. Надо было головой думать. Непонятно, чем ты занималась, пока ты была в бункере. Ты убивала мариупольских детей и решила прикрыться своим ребенком? Так не будет». Разные были. Было время, когда было очень-очень-очень трудно, очень сложно. Но ко всему человек привыкает. Были люди, которым было меня жалко. Они брали с собой обед, приходили. Я не скажу, что мне приносили «пир на весь мир». Нет, немножко – один пирожок, один какой-то... А были девочки, которым были положены посылки. Одна женщина, она была прокурором в городе Мариуполе, ей пришла посылка, и она делилась своей посылкой: «Передайте девочке беременной, передайте девочке». Потом ее забрали на донецкое СИЗО. Поначалу мы думали, что ее отпускают. Ей пришла посылка, и она всю посылку отдала мне, потому что: «( тут запала связь) заберут, – говорит. – А тебе будет полезно». А была женщина с Мариуполя, Аня, я забыла ее фамилию. Ее обменяли. Ей также приходили посылки – книги, еда. И она тоже делилась. Ребята, которым приходили посылки, они говорили: « Передайте беременной девушке». Это не то, чтобы очень много. Раз в неделю девочка яблоко передаст, кто-то передаст печеньку, кто-то – конфетку. А на Пасху, когда меня вызвали на допрос, ребята, которые допрашивают, они принесли маленький кексик, пасочку маленькую, типа поздравили с праздником. У нас тогда было 26 девочек, кажется. Я пришла в камеру. И я эту маленькую пасочку разделила на всех, не съела сама. Все понимают, что маленькая, но всем девочкам было очень приятно, потому что все думали, что на Пасху нас поменяют, мы приедем домой. И это было очень трогательно.

Но при этом вас все равно вызвали на допрос, вас все равно допрашивали?

Допрашивали, потому что я была начальником медицинской службы, и они думали, что я владею какой-то сверхсекретной информацией. На допросы, да, меня вызывали. Были ребята, которые также делились со мной едой. Один мальчик, который делал отпечатки пальцев, он, как только меня видел, постоянно делился со мной батончиком, говорил: «Девочка, возьми». Знаете, я не могу сказать, что все были плохие. Нет, это будет неправда. Были люди, которые сочувствовали. Независимо от обстоятельств, всегда нужно оставаться человеком. Мне, наверное, на таких людей повезло, потому что каждый из них, можно сказать, растил моего ребенка, потому что я не могла ничего там сделать. Я могла сказать своему ребенку: «Не волнуйся, все будет хорошо. Мы поедем домой. Все, что тебе нужно, ты берешь у мамы. Все, что тебе нужно, ты берешь у мамы». А ты не можешь дать то, что нужно давать женщине своим детям, будучи беременной. У меня не было такого. Поэтому я говорила своему ребенку: « Все, все, что тебе нужно, ты берешь из мамы».

Вот вы сказали, что российские военные, которые были в Еленовке, были уверены, что вы обладаете какими-то сверх знаниями. Что они у вас спрашивали? Что они пытались у вас добыть?

Меня спрашивали за погибших, где мы хоронили погибших, кто нас обеспечивал, что мы как бы получали от Америки. Я говорю: «Нас не обеспечивала Америка, нас обеспечивала Украина. Те аптечки, которые вы у нас отобрали…» А они постоянно отбирали у нас. Все, кто попадал в плен, говорили, что аптечки отбирали. Я говорю: «Если вы посмотрите на эту аптечку, то это не американская аптечка, это украинская аптечка. Рюкзаки медицинские, которые у меня забрали, – это украинские рюкзаки, не американские. Нас хорошо обеспечивала украинская медслужба. У нас все было, у нас всего было достаточно. Мы ни у кого ничего не крали». Спрашивали, почему мы используем налбуфин, который якобы с очень сильным наркотическим действием. Я говорю: «Нет, он не владеет такими способностями, как вы говорите, что люди вкололи один налбуфин и просто без оружия побежали вперед. У нас нет наркоманов, которых вы постоянно нам приписываете». Я говорю: «Это обезболивающее, которое использовалось при тяжелых ранениях, где было человеку очень больно». Они постоянно спрашивали, почему у нас так много наркоманов, почему мы все даем наркотики. Я говорю: «Налбуфин – это не наркотик. У ребят в аптечке вы не найдете ничего, кроме pill-pack (индивидуальная доза медицинских препаратов, моксифлоксацин – Прим.автора) и налбуфина». принимается после ранения, состав: парацетамол, мелоксикам, За обеспечение спрашивали, за автомобили. Я говорю: «Я не знаю, где мой автомобиль, потому что я попала в плен, и судьба моих автомобилей медицинских мне неизвестна». Именно за обеспечение, за управление: «Кто там у вас командир? Кто его правая и левая рука? Кто чем занимался? Кто как себя вел в части?» Какие-то такие вопросы: « Что вам известно о том или ином человеке? Что вам известно о подразделении «Азов»? Что вам известно об обстреле роддома в Мариуполе? Что вам известно за театр?» Вот такие вопросы: «Что вам известно про людей из других стран, которые служили в украинской армии? Ваше отношение?» И разные такие истории: «А вы слышали, а вы видели, кто там и что там делал?»

Вы еще сказали, что было очень трудно первый месяц, до середины мая. Я понимаю, что это сложно описать словами, но я все равно хотела бы попросить вас этот трудный месяц первый описать. Что было самое тяжелое? Что было самое сложное?

Самое тяжелое и сложное было осознать то, что вы попали в тюрьму, в настоящую тюрьму, где вам придется жить за правилами человека, который осужден. И неизвестно, когда вы отсюда выйдете. Была сложной неизвестность, непонимание того, за что, почему вы должны сидеть в тюрьме, если вы человек, который защищал, который спасал, который делал те или иные вещи для того, чтобы было лучше. И вас за это сажают в тюрьму. Это было сложно. Сложно осознать, что у вас забрали все. Я не говорю про личные вещи, их забрали [сразу] как мы приехали, все забрали – украшения, деньги. Все, их забрали, никто их не вернет. Это было сложно понять – осознание того, что вы в настоящей тюрьме, вы в камере, где очень много человек. У вас нет собственного пространства. Вы должны ходить в туалет при людях, хотите вы этого или не хотите. Вы должны есть из грязной тарелки, из которой уже поело сто человек. Вы должны лежать на полу, который холодный. У вас нет воды, чтобы помыться. Вы должны идти в туалет, когда идут все, хотите вы этого или не хотите, потому что воды не так много, как вам хочется. Это сложно. Вы попадаете в условия, которые вы даже в самом страшном сне не могли себе нарисовать. Эта неизвестность, эти условия, в которых вы должны жить, на самом деле очень страшные. Представьте себе камеру, где женщин около сорока человек. У каждой есть дети, каждая плачет, каждая что-то доказывает. Кто-то кричит, кто-то молчит, кто-то просто забился в угол, обнял себя и просто плачет. Кто-то тихо плачет, а кто-то громко плачет. И это каждый день. Вы засыпаете и просыпаетесь со светом, который постоянно светит. Постоянно открывается камера, вас выводят и считают, заводят. На улицу [не пускают], не разрешают гулять. У вас вещи только те, в которых вы пришли в эту камеру. Переодеться вам, не во что. И вот вы уже не то что день-два, а вы уже неделю как не моетесь. Понимаете? У вас забрали свободу, у вас забрали права человека, у вас забрали все. Первое время, которое мы там были, нас охранял русский ОМОН, чтобы мы не убежали, с собаками и с оружием. Все приходили, потому что женщин было все больше, больше и больше, и в камеру приходили, через решетку смотрели на нас, как в зоопарке: «Вот смотри, сколько женщин. Вот смотри, сколько их здесь. Вот смотри, сколько убийц. Вот смотри. Они, наверное, тоже убивали и женщин, и детей. А вам не стыдно убивать было граждан мирных? Чем вы думали, прежде чем шли в армию? Вам не было чем заняться? А вот беременная. И чем ты занималась в этом бункере?» Это было очень сложно, потому что это было весь день, каждый день, просто каждый день. И вы не знаете, знают ли ваши родные, где вы, не знают, что вообще происходит за этим всем. Это сложно было. Легче стало, когда привезли женщин с «Азовстали». Вот тогда стало легче.

Почему?

Я не знаю, с чем это как бы связано, но стало немножко легче.

Со стороны надзирателей?

Да, со стороны надзирателей.

Они переключились на азовцев, скорее всего.

Когда мы приехали, мы были такие напуганные. А они приехали больше такие, знаете, дерзкие. И, может, этим (тут запала связь), они, как вы говорите, переключились на них

Вы упомянули сейчас в этом большом списке тех мучений, в том числе физических, которые вам пришлось пройти, что вы спали на полу. Каково вам, беременной, было спать на полу? У вас наверняка болела спина, болела поясница. Как вы с этим справлялись?

Болело все, потому что места спать не было. И получается, что мы спали… если зайти в комнату, в углу стояла эта постелька, если можно ее так назвать. Как мы говорили – «шконяра». Мы спали в этом углу, а ноги были у нас под этой постелькой. Получается, когда вы вставали… ну, не вставали, а просто приседали, и видно было так вашу голову, потому что вы подгибались так. Сложно было спать, потому что у нас были три подушки, три или четыре маленькие подушки, и было одеялко.

На сколько человек?

На двоих человек. На этих подушках мы с девочкой и спали. Синхронно переворачивались, потому что места было очень мало. В ногах у нас спала еще одна женщина. То есть места у нас было очень и очень мало. Ну и холодно, холодно. У нас были куртки, мы куртки положили под голову. Сначала там было очень сыро. А когда началось тепло, по стенах постоянно, я как сейчас помню, по стенах постоянно лазили всякие жучки, в том числе и сороконожки, которых было просто миллион! Мне кажется, что они там размножались со скоростью света. Их настолько было много, этих сороконожек! Потом стало еще теплее, и начались всякие сколопендры. Это вообще страх! Они по тебе ползут, по стенах ползут… Это ужасно. Знаете, сначала вы их боитесь, бьете, а потом вам становится настолько все равно. Ну, она бежит – пусть бежит.

Эти условия, когда минимальные какие-то витамины, яблоко, может быть, раз в две недели, и то из-за того, что кто-то с вами поделился, – вы в этой ситуации думали о том, что такие жуткие условия, в которые вы попали, могут отразиться на вас, может что-то случиться с вами и с ребенком?

Да, да. Вы знаете, у меня постоянно были эти мысли, потому что я волновалась, потому что очень много пришлось увидеть и пережить в Мариуполе, очень много ситуаций, которые я принимала близко к сердцу. Я понимала, что условия не для беременной женщины – ни питания, ничего. И я понимала, как доктор, что для ребенка очень важны эти три-четыре месяца, в которые идет закладка всех систем здоровья. Я очень боялась, что может быть что-то не так, может быть что-то не так, потому что не было того, того, того. У меня не было никаких ни анализов, ни осмотра, ничего. Я очень боялась, что может с ребенком быть что-то не так. За себя мне не было страшно. Я боялась за ребенка, чтобы все было хорошо, чтобы ручки-ножки, чтобы было все – и физически, и психически, чтобы все было хорошо. И вот когда уже я была на седьмом месяце беременности, меня осмотрел доктор в камере, и меня отвезли на УЗИ в Донецк, сделали мне УЗИ и сказали: «Все хорошо, не волнуйтесь».

Это было первый раз, когда вас вообще осмотрели?

Да, да.

С чего к вам пришел врач? Просто так или что-то случилось?

Нет. Пришел врач, потому что у меня началась очень сильная отечность. И тогда пришел к нам первый раз человек, который занимался обменами, с той стороны, он сказал начальнику колонии: «Девочку нужно посмотреть, чтобы доктор посмотрел. Это нездоровая ситуация. Пусть посмотрит доктор». Приехал доктор и меня в камере посмотрел. Он сказал: «Заберите ее на УЗИ». И меня «скорой помощью» отвезли в Донецк, сделали УЗИ. Доктор сказал: «Не волнуйтесь, все хорошо, у ребеночка все ручки-ножки. Все хорошо, не волнуйтесь». И тогда я немножко успокоилась – ну, все хорошо.

Страшно было ехать к врачу? Ну, в смысле – не то, что врач что-то не то сделает, а что вы что-то узнаете, что из-за всего, что вам пришлось и приходится проходить, что-то не так?

Очень страшно! Очень страшно, потому что я понимала, что этот маленький человечек, который живет во мне, – это единственная радость, которая у меня есть, единственный смысл жизни. Это человечек, который дает мне силы. Человечек, который держит меня. Человечек, который дает мне понять, что он со мной, что я не одна, мы вдвоем. И, знаете, когда я ехала, я думала: «А вот если скажут, что там что-то плохо? Если скажут, что его не надо рожать, потому что там что-то?» Вот этого я очень боялась – что я могу остаться одна. Понимаете? Я этого боялась. И когда меня привели на это УЗИ, я была не одна, со мной был конвоир, который был со мной, когда меня осматривали, делали мне всякие процедурки. Я очень волновалась. У меня, знаете, сердце вырывалось из груди. А доктор говорит: «Не волнуйтесь. От того, что вы волнуетесь, ничего не изменится, а показатели могут быть другие. Поэтому, пожалуйста, мамочка, возьмите себя в руки, и посмотрим, что там у вас».

Но врач гражданский, насколько я понимаю, он нормально к вам относился?

Нормально. Меня не обижали. Ну как вам сказать? Ну как не обижали? Вам говорят: « Вот, укропка, зачем пошла воевать?»

Это врач вам говорил?

Да.

Боже мой! То есть он сначала сказал «ее волнуйтесь, мамочка», а потом начал называть вас укропкой?

А потом начал смотреть ребенка и говорить мне: «Укропка, почему ты пошла воевать? Ты же типа беременная. Зачем тебе это вообще было нужно? Надо было сидеть дома и не волноваться за своего ребенка, не сидеть в тюрьме».

А Вы что-то отвечали на все эти обвинения или старались просто игнорировать?

Нет, я не отвечала, потому что я понимала, что спорить не имеет смысла. Я не в том положении, чтобы тратить свои силы на то, чтобы кому-то что-то доказать, кому это не интересно.

Ну да, это очень понятная позиция. То есть до этого случая к вам вообще медики не приходили? Никаких ни лекарств, ни анализов, ничего не было?

Нет, ничего не было. Ко мне приходили только наши [пленные] врачи из госпиталя, спрашивали: «Марьяна, с тобой все хорошо?» – «Ну да, со мной все хорошо». – « Ну, ты же понимаешь, что тебе нельзя никаких таблеток». – « Я понимаю».

Я знаю, что в Еленовке был Юрик Мкртчян, который тоже был на Ильиче, во многом ему приходилось заниматься лечением пленных. Допускали ли к вам хотя бы его?

Ко мне приходил хирург-реаниматолог, который приходил в Еленовку к лечить наших раненых ребят. Да, они приходили ко мне. Я с ними делилась еще, там печенька у меня была и конфетка, потому что я знала, что они хотят есть.

Но это тоже пленные?

Это тоже пленные. Это наши украинские пленные врачи.

Я разговаривала с Юриком и, насколько я понимаю, у них практически не было никаких медикаментов.

У них ничего не было, да. Вы знаете, к ним попадали какие-то таблетки. Вот я попала в плен, у меня были таблетки, их отобрали. Вы попадаете в плен, у вас отбирают таблетки. Вот так вот лечили наших украинских пленных.

А вообще были ли у вас какие-то базовые предметы гигиены, которые необходимы беременной? Я понимаю, что там мало вообще что было, но попадало ли к вам хоть что-то такое?

Нет, у нас была какая-то шампунька и что-то еще. Это приносили девочки, которые ходили на работу. Они ходили на работу, за то, что они чистили картошку, раздавали еду, им конвоиры, которые там были, давали шампунь. Для примера, у меня этого не было. Девочка попала в плен, у нее были шампунь, мыло, и у нее отобрали. А если вы ходите на работу, у вас спрашивают: «Что вы хотите?» – «Дайте, пожалуйста, шампунь». И они давали бутылку шампуня на 28 девочек.

То есть сами отобрали…

Да. Но сначала не было шампуня. Нам приносили моющее средство для посуды Sarma, и мы мыли им волосы. Кстати, очень хорошие волосы после Sarma. Серьезно. Может, в тот момент у вас больше ничего нет, кроме Sarma, поэтому [казалось, что] Sarma хорошо вымывала волосы.Мылом девочки пробовали мыть волосы. Знаете, есть такое коричневое мыло, 72%?

Которое хозяйственное?

Хозяйственное мыло, желтое. Вот им лучше волосы не мыть, потому что это ужас. Лучше вообще не мыть. Вот вы помыли волосы, в той воде вы постирались и слили [эту воду] назад в бутылку, чтобы можно было смыть туалет.

Во всем этом эмоциональном аду, полном физических ограничений что вас лично спасало? Что вам давало сил держаться во всем этом? И держаться не одной, вас было двое.

Ребенок мне давал сил. Вы знаете, всегда все познается в сравнении. Я была беременная, у меня был ребенок. Были женщины, у которых отобрали детей. Была женщина, которая родила в феврале, а в апреле попала в плен. Ее больная мама поехала в одну сторону с ребеночком маленьким, который был на грудном вскармливании, а она уехала в другую, в Еленовку ее привезли. И она очень… ну как вам сказать? Вы знаете, на фоне других ты понимаешь, что есть ситуации похуже. Хотя они мне говорили, что мне наиболее сложно, потому что я была беременная. Но я понимала, что сложно, но я и счастливый человек, потому что мой ребенок со мной, в животике. Это человечек, который дает вам сил, который дает вам уверенность, дает вам желание просыпаться с утра. Вы не одна, у вас есть с кем разговаривать. Ребенок давал мне силу жить, бороться, верить, надеяться.

Вы разговаривали с дочкой?

Постоянно. Я почему-то думала, что у меня будет мальчик, потому что, когда я поехала на УЗИ, то доктор мне так сказал: « Девочка… Нет, мальчик». А потом: «Девушка, у вас будет ребенок. Я не знаю, кто у вас будет». Вот это так звучало. У меня все признаки были как на мальчика– животик небольшой. Женщин, которые имели детей, [ со мной в плену] было очень много, они знали все, как выглядит женщина при девочке и при мальчике. Мне эти женщины в утвердительной форме сказали: «Марьяша, у тебя сто процентов будет мальчик. Вот просто сто процентов!» И только несколько девочек сказали: «Нет, у тебя будет девочка». Я говорила, что у меня будет сыночек-колобочек, я животик постоянно гладила и говорила: « У меня будет сыночек-колобочек». То, что там девочка, я узнала, когда родила.

А о чем вы со своим ребенком старались разговаривать?

Я своему ребенку говорила, что у него есть папа, что есть семья, которая нас любит, которая нас ждет, что они для нас что-то делают. Я рассказывала животику, что мы будем делать, где гулять, что есть, когда он родится.

А вот это «что мы будем делать, когда родится». Какие у вас были мечты, которые вы рассказывали своему ребенку?

Я хотела путешествовать и гулять, очень много гулять, потому что у меня не было возможности гулять. А я знаю, что беременные женщины очень много гуляют, им нужно бывать на свежем воздухе. Мне этого хотелось, мне хотелось гулять не просто по клетке, как привязанное животное. Мне хотелось просто гулять улицами, видеть какие-то красивые вещи, наслаждаться свободой. Я хотела путешествовать, потому что я сожалела о том, что не путешествую.

А куда хотелось больше всего?

В Италию. Я хотела поехать в Италию, это была моя мечта. И она осуществилась! Я хотела поехать в определенное место – Портофино. И мне одна организация осуществила мою мечту, я съездила в Портофино вместе с маленьким своим ребенком. Ей было четыре месяца, нет, три с половиной. В три с половиной месяца она начала путешествовать.Мы поехали в Италию. Мы были уже в Турции, в Стамбуле. Кстати, мы оттуда уехали, и на следующий день там случилось такое большое горе, это землетрясение.

А вы еще сказали, что вам дали позвонить мужу, и вы ему сказали, что вы беременная. Как это произошло?

Я была на одном из допросов, и меня спросили: «Знает ли твой муж, где ты?» Я говорю: «Нет, не знает». – « А знает ли он, что ты беременная?» Я говорю: «Нет, не знает». Говорят: «Ты хотела бы ему об этом сказать?» Говорю: «Да, хотела бы». И они спросили, знаю ли я телефон мужа. Я говорю: «Да, знаю». Я думала, что они разыгрывают [меня], но они его набрали. Мой муж поднимает трубку и говорит: «Да? Ты живая? Зая, привет! Зая, это ты?» Я говорю: «Да, это я». Он говорит: «Как хорошо, как хорошо, что ты позвонила! Я уже не знал, что думать». Потому что есть одно видео, которое снимали в Сартане (вы его видели), где Кадыров спрашивает: « Все ли хорошо?» – на этом видео была я. И он говорит: «Я увидел это видео, где ты. Я понял, что ты попала в плен, но дальше твоя судьба мне неизвестна». Я ему сказала, что я попала в плен. Где я нахожусь, я ему не могла сказать, потому что было не позволено, не разрешали. Я говорю: «Зая, я хочу тебе сказать, что я беременная». А он говорит: «Я знаю». Говорю: «Откуда ты знаешь?» – «Потому что я догадывался». Я говорю: «Я поздравляю тебя! Ты будешь папой». Он говорит: «Я очень рад. Но еще я больше очень рад, что ты жива, что все хорошо, что с ребенком все хорошо. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы ты мне это сказала не при таких обстоятельствах».

Вы тогда первый раз за плен услышали мужа, да?

Повторите, пожалуйста.

Я говорю: вы тогда первый раз за плен услышали мужа, да?

Да.

Каково это было? Как это переживалось?

Мне дали пять минут с ним поразговаривать, две с половиной из которых я просто проплакала, потому что я была очень рада его слышать. Я сказала, что все у меня хорошо, что я беременная. Он сказал, что он сделает все, чтобы меня отсюда забрать, чтобы я не волновалась: « Не волнуйся, зая, все будет хорошо». Спросил меня обижают или не обижают, что я ем и как вообще у меня дела.

После этого, наверное, начались публикации о том, что вы, беременная, в плену. Я находила заметки и новости на тот момент, пока вы еще были в плену, о том, что вы беременная

Если честно, я не знаю, когда это все началось, потому что сначала родители и муж не разглашали это все, потому что думали, что меня очень быстро обменяют, я же беременная. Моя мама очень поздно узнала о том, что я в плену и беременная, потому что все боялись ей сказать, у нее не очень хорошее здоровье. Время шло, а меня не меняли. Потом уже маме сказали, мама начала плакать. Муж говорит: «Не волнуйтесь, ее скоро отпустят, скоро отпустят». Наверное, когда я была уже на седьмом месяце (это был, наверное, июль, мне так кажется), вот тогда уже люди начали распространять информацию, что беременная девочка в плену, выходит на демонстрации. Мне так кажется, потому что я не смотрела, когда началось это все, там просто запрещено было.

Получается, что за все время, пока вы были в плену, этот звонок мужу – была единственная связь с внешним миром, да?

Два раза мне дали… два или три раза мне дали позвонить мужу.

Этот первый раз когда был примерно?

В конце апреля. Второй был в конце июня, наверное. Июнь, конец июня. И в августе. Вот три раза.

А вот два остальных раза о чем вы говорили?

Нет, это был конец июля, потому что случилась вот эта трагедия в Еленовке. Мой муж не знал, жива я или не жива, потому что это случилось в том месте, где мы были. Он очень волновался, читал информацию, есть ли список погибших. Это случилось 28 июля, а я ему позвонила тридцатого или первого.

Вы сами попросили позвонить?

Человека, к которому я пришла на допрос, я спросила: «Могу ли я позвонить?» На что мне сказали: «Да, можешь позвонить». Я говорю: «Мой муж волнуется, я беременная женщина. Пожалуйста». И мне дали позвонить.

А вот когда теракт в Еленовке произошел, вы что-то слышали, вы что-то видели? Как вы все это переживали?

Тогда было два больших взрыва: один сначала, потом второй. Конвоиры нас всех закрыли и побежали. Просто закрыли и убежали. Через некоторое время они пришли и говорят: « Ваша украинская армия обстреливает нас, уже убивает вас в этой Еленовке, потому что вы им не выгодны. Скинули одну из артиллерийских установок, где было очень много ваших военных, которые должны были завтра ехать по этапу. Их всех убило». Начали рассказывать, как оно все выглядело: «Кому-то голову отрубало, от кого-то ничего не осталось, на кровати тела намотаны, погорели. Вот видите, как армия ваша вас любит? Скоро и вы будете на этом месте». Раненых, которые там были, привели к нам в изолятор. Вызвали наших [пленных] докторов, которые делали им перевязки. Все, что могли, они там делали. Их закрыли в этом изоляторе. Я не помню, сколько камер было – три или четыре. А других, как нам сказали, отвезли в Донецк в госпиталь. Часть мальчиков по дороге погибла, а часть все же удалось довезти. Потом мы узнали, что это была не украинская армия, а это они сделали, это все было подстроено, потому что, во-первых, не погиб ни один конвоир, а это невозможно, потому что вас 24/7 охраняют конвоиры. Потом они сами сказали: «Вот мы их и поджарили».Так они говорили.

Прямо вам?

Ну, не лично мне, они девочкам говорили: «Это мы сделали».

Вот мрази!

Это было все в такой насмешливой форме.«Вот как хорошо! Вот насколько меньше вас стало. Меньше кормить, меньше ухаживать».

Фу! Какой кошмар! Это же непонятно еще, что происходило, да? Просто взрывы, крики, что-то происходит. Как это все переживалось?

Было очень страшно. Они как делали? Они в Еленовку привозили установки артиллерийские, отстреливали и уезжали. Соответственно, откуда вылет – туда и прилет. Мы понимали, что это было специально. Мы понимали, что может прилететь украинский снаряд и там, где мы, потому что где вылет, там и прилет. Оочень страшно понимать, что если нас здесь закроют, то выйти отсюда будет вообще невозможно, потому что две пары дверей и вы закрыты на пять замков. Стены вот такие большие, бетонные стены. И, знаете, если она на вас упадет, то бежать-то вам уже будет и некуда.

Но вы продолжали верить в то, что рано или поздно произойдет обмен?

Да.

Ваша вера в то, что произойдет обмен, в том числе базировалась на том, что люди знают о том, что вы беременная, поэтому постараются вернуть как можно быстрее?

Я в это верила поначалу, я верила, что меня должны поменять, меня должны поменять. Но потом, когда начались обмены, меня никто не забирал. Все ехали, а меня не забирают. Раненые ехали, и мне говорят: « Вот будет обмен, поедешь». Все едут, а я – нет. Вот мальчики едут, а я не еду. Забирали мальчиков и девочек, все едут, а я не еду. В то время я просто начала сомневаться в том, что я вообще поеду домой.

Каково было с этой мыслью? Это же очень тяжело.

У вас закрадывается мысль о том, что, наверное, вы действительно не нужны. Мне начали это говорить: «Вот смотри, ты беременная, а тебя не забирают». Девочкам начали говорить: «Вот видите, беременную не забирают, а вы хотите, чтобы вас забрали». Ребятам как бы тоже говорили: «Вот видите, ваших баб не забирают, а вы хотите, чтобы вас меняли. Посмотрите, вы здесь вообще никому не нужны. Мы вас здесь не удерживаем. Вас Украина не хочет забирать». Я вам скажу, что бы вам ни говорили, вы все равно верите: «Нет, меня заберут, меня заберут. Я буду именно тем человеком, которого заберут. Нет, я нужна, я нужна».

То есть вы пытались не дать их словам, в которые в таких обстоятельствах легко поверить, проникнуть совсем внутрь вас?

Да. Потому что если вы начнете еще больше сомневаться, то…

Вы сдадитесь. Да? Поэтому вы верите до конца: «Нет, все будет хорошо, я поеду домой. Кто бы что мне ни говорил, я поеду домой». А как вы поняли, что вот-вот случится обмен? Как стало понятно, что вас готовят к обмену?

23 августа [2022 года] меня забрали из Еленовки и отвезли в донецкую больницу имени Вишневского, в 5-е родильное отделение, где я была до обмена. У меня были мальчики-конвоиры, которые меня там охраняли, чтобы я не убежала – на девятом месяце беременности, без документов, не зная города… это было очень забавно. Я надеялась на обмен. И вот в пятницу человек, который занимался обменом с той стороны, ко мне пришел и сказал: «Марьяша, обмена не будет, потому что обмен сорвался».

С той стороны – это в смысле с российской?

Да, да, да. Он сказал, что обмена не будет, обмен сорвался. « Когда он будет – никто не знает, потому что две стороны не могут договориться. Будешь здесь. И рожать, скорее всего, ты будешь здесь». Я начала возмущаться: «Я не хочу. Отпустите меня домой, отвезите меня на границу, меня муж заберет. Отпустите меня домой. Я хочу домой», – в таком роде, знаете, начала говорить. Он говорит: «Это не от меня зависит. Ты украинская военнопленная, проходишь по всем документах, будут тебя так и менять». В понедельник этим ребятам позвонил их старший и сказал, чтобы он поговорил с моим лечащим врачом, чтобы спросил, могут ли они меня транспортировать. Мальчик разговаривает с врачом и с заведующей, которая сказала: «У вас есть два-три дня, вы ее забираете. Если нет – будет уже очень поздно». Врач, которая там была, и заведующая, они были хорошими людьми, которые ко мне очень хорошо относились, которые способствовали тому, чтобы я поехала домой. И во вторник, во вторник меня забрали на Еленовку с утра, сказали: «Собирай вещи, которые у тебя есть». Потому что до того, волонтеры, которые были в Донецке, принесли мне вещи для ребенка, потому что я уже должна была там рожать. Мне принесли вещи, которые должны быть у женщины, которая рожает, для маленького ребенка: и памперсы, и вещи маленькие, и для меня какие-то вещи принесли. Мне сказали: «Забирай все, что у тебя есть. Едем в Еленовку». Оттуда меня повезли куда-то. Я не понимала, куда мы едем, потому что я знала, что меня, беременную, никуда уже переводить не будут. И я поехала в Еленовку, я поехала в Еленовку. Там уже собирали мальчиков и девочек. Вещи, которые у меня были лишние, которые мне не нужны были, я оставила в Еленовке. Оставила только себе вещи, которые мне дали для ребенка. Мне сказали: «Вот эти вещи ты забираешь точно». И когда мы уже приехали в Таганрог, нас посадили в самолет, и мне сказали: «Марьяша, ты едешь домой, рожать будешь дома».

Ох! Что вы при этом почувствовали? Ну, вы же до последнего не понимали, получится или нет.

Я до последнего не верила в то, что я еду домой, потому что было очень страшно. Я говорила: « Я буду дома, когда я увижу, что я дома, что я буду в Украине. Тогда я пойму, что я дома». Когда меня вывели из машины, я увидела надпись « Черниговская область, Украина», тогда я поняла, что я дома, что я приехала домой, все, я в Украине, я дома, я в безопасности, я свободный человек, я свободный человек, который может делать все, что хочет.

Вы полгода провели в Еленовке, в одном из самых страшных мест этой войны. Вы как медик понимаете, что вы прямо на последних днях перед родами. Как это было понять, что у вас получилось вместе с ребенком перед родами пробраться домой?

Мы летели в самолете очень долго, потому что летели из Таганрога в Москву, из Москвы в Минск, а из Минска, из аэропорта нас к границе довозили автобусом. И все это время нам не разрешали сходить в туалет. У меня очень начал болеть живот, спина. Я говорила девочке, которая была со мной: «Настя, если я начну рожать, ты никому не говори. Мы должны прилететь. У меня первые роды – они не два, не три часа, а это будет долго. Я надеюсь, что за то время мы приедем на Украину. Если я начну рожать, ты никому не говори, пока мы не приедем на Украину». Да, я это говорила этой девочке, потому что я боялась: если я начну рожать, то меня могут где-то на каком-то этапе снять с рейса, до обмена. Я этого очень боялась! Поэтому, когда я приехала в Украину, я поняла, что все, я могу рожать, я могу рожать, я дома, мои близкие близко. В среду нас поменяли, а в пятницу… да, в пятницу ко мне приехал муж с мамой, с братом, с сестрами, в черниговский роддом. В среду нас поменяли, в четверг меня перевели из госпиталя в роддом. В пятницу ко мне приехали муж, мама, две сестры и брат. А в субботу меня забрали в луцкий перинатальный центр. И в воскресенье, в четыре… в 4:18 я родила девочку.

Господи! Какое счастье, что это произошло в Украине. А в Луцк вас повезли, потому что вы из Луцка, по-моему, если не ошибаюсь?

Я из Ровенской области, но к к Луцку мне ближе.Мне хотелось быть еще ближе, ближе к дому. Я хотела домой, просто домой, потому что там все, мама, папа. В Чернигов в роддом не все могут приехать.

Это просто уникальная ситуация! Вы через несколько дней после плена рожаете ребенка. Как вообще это все переживалось? Что вы помните? Что, может быть, в голову прямо врезалось? Что вы чувствовали в этот момент?

Вы знаете, когда я приехала в Луцк, в перинатальный центр, это был уже вечер, где-то восемь часов вечера. Я села вот так вот на диван, знаете, в халатике. Я помылась, нормально помылась. Я вам скажу честно, что я плакала. Я плакала от счастья, потому что для меня это все было настолько, если можно так сказать, волшебно. Мне постоянно казалось, что это сон, что я в какой-то момент открою глаза и буду в камере, в которой со стены капает вода, дождь, вот этот запах туалета, который постоянно течет, с которым постоянно что-то случается, это все по камере. Я боялась, что это сон. Когда я села на этот диванчик в палате, я обняла так животик и говорю: «Спасибо тебе, мой маленький ребенок, за то, что мы с тобой прошли это все вместе, что ты послушался маму, что ты не родился там. Я тебе за это очень благодарна. Теперь мы дома, мы дома, и можем рожать – хоть завтра, хоть послезавтра. Мы можем уже рожать, родиться, потому что мы уже дома». Как мне пояснил психолог потом: я расслабилась, просто это ушло, я расслабилась, ребенок расслабился, и я быстро родила. У меня начались схватки в два часа ночи, а где-то в четвертом часу меня прокесарили. Я не рожала, а меня оперативно… потому что у ребенка был стресс.

У вас истощение еще, наверное, было.

Очень высокое давление было у меня. Мне сказали: «Нет, ты сама не родишь». Уже пошли противопоказания тому, что я сама могу родить, и меня прокесарили. Достают ребенка и говорят: «Поздравляем! У вас девочка». Я говорю: «Как девочка?! А мальчик?» Говорят: «Нет здесь мальчика, здесь только один ребенок. И здесь девочка». Вы просто не представляете, какой у меня был шок, потому что я девять месяцев проходила с мыслью, что у меня мальчик, а тут девочка. Сразу бригада неонатологов (врачи, которые занимаются лечением и профилактикой патологий новорожденных – Прим.автора) и педиатров посмотрела, говорят: « Все хорошо, не волнуйтесь, все хорошо». Какое-то время за ребенком наблюдали, потому что это была непростая ситуация, не такая, как у всех, если можно так сказать. Каждый день приходил педиатр, смотрел ребенка. Потом сделали ребеночку УЗИ и сказали: «Мама, не волнуйтесь, с ребеночком все хорошо». Я этого момента боялась. Это можно сравнить с периодом, когда я попала в плен, потому что, сами понимаете, я ничего не знала. Они взяли ребеночка, так смотрят, смотрят… Я дышать перестала. Врач говорит: « Не волнуйтесь, здесь все хорошо. Мамочка, дышите, дышите, иначе вам сейчас станет плохо».

Вот это счастливый – и слава богу! – финал этой истории! Но в тот момент, когда вы начали понимать, еще в Еленовке, еще в плену, что уже девять месяцев, уже срок максимально близкий к тому, чтобы родить, и есть все шансы родить в ОРДЛО, у оккупантов, какие мысли в этот момент у вас были в голове? Что вы переживали в момент, когда вы понимали, что все, уже девять месяцев?

Когда начался девятый месяц, я начала переживать, потому что до того времени я думала: «Ну, у меня есть два-три месяца, у меня есть время». А здесь я понимала, что времени у меня нет, то есть идет девятый месяц, и я в любой день могу родить – ранний или поздний. Первая беременность, как все говорят, непредвиденная: когда хочу, тогда и рожу. И я этого боялась. На девятый месяц я действительно начала бояться, реально бояться, потому что у меня не было времени, у меня не было на что уже надеяться. Я понимала: если я рожу, то что будет дальше – неизвестно. Я понимала, что в Еленовку меня назад никто возвращать не будет. Здесь, в больнице, меня никто держать тоже не будет, потому что это не то место, где держат военнопленных с ребенком. В донецком СИЗО, как мне говорили, есть место для мамы с ребенком, но я понимала, что донецкое СИЗО – это самое страшное место, которое могло быть, потому что там условия ужасные, отношение ужасное, ничего хорошего с тобой не будет. Меня, как говорили, отправят все-таки в Россию, в один из этих лагерей, где можно будет ходить на работу и видеть своего ребенка – это, ну, еще куда ни шло. А если у меня вообще отберут ребенка – я понимала, что я этого не переживу.

Это ужасный, Как бы вы пытались блокировать эти мысли? самый большой, я так понимаю, ваш страх. Или наоборот – у вас был какой-то план?

Вы знаете, как такового плана у меня не было. Видите, Вы понимаете, что выхода у вас нет. какая ситуация? Вы либо принимаете гражданство ДНР и остаетесь со своим ребенком, верите и надеетесь в то, отказываетесь от Украины. Либо ждете до последнего, что вас все же обменяют, вас и вашего ребенка. Либо едете в Россию и живете с криминальными заключенными и делаете ту работу, что делают они. Выбор у меня не скажу, что большой был. Но я знала, что меня поменяют. Я верила в то, что меня поменяют, меня заберут. Потому что мысли о том, что я могу там остаться, я вообще не допускала. Я боялась этого.

Слава богу, что с ребенком все хорошо, ребенок родился здоровым и хорошим. Все остальное – поправимое.

Да.

Прежде чем я спрошу, как вы эти полгода воспитывали ребенка, мне хочется еще вернуться в самое-самое начало. Вот я себе представляю картину: Мариуполь, март, идут боевые действия, уже обстреливает Россия со всех сторон. И я узнаю о том, что я беременная. Мы говорим с вами чуть больше двух часов, и я все это время возвращаюсь к мысли, что я вообще даже близко не представляю, как бы я на это отреагировала, что бы я делала. Передо мной бы встал, наверное, миллион вопросов в этот момент, потому что непонятно – сейчас бомба упадет или, я не знаю, еще что-то произойдет. Когда вы узнали только о беременности, перед вами вставали какие-то сложные моральные вопросы? Или вы просто просто решили: «Все, я беременная, я буду себя чуть аккуратнее вести и стараться, чтобы ничего не случилось»? Как это происходило, когда вы узнали о том, что у вас будет ребенок?

Вы начинаете плакать. У вас начинается истерика. Страх. Паника. Радость, слезы счастья. Опять истерика, паника. Много вопросов: «Почему сейчас? Почему не ранее? Почему не позднее? Почему именно сейчас? Что мне делать? Куда мне бежать? Кому мне говорить? Я не буду никому говорить. Спасибо, Боже, что ты дал мне возможность быть мамой. Господи, за что? Почему именно сейчас?» Вот эти все мысли – они пекут, они настолько быстро меняются в вашей голове… быстро, быстро, быстро! Очень много вопросов: «Что я буду делать? Как мне дальше действовать? Какие решения нужно принимать?» И я решила, что решения буду принимать в меру их поступления: « Вот будет проблема – я буду ее решать». Вот была проблема – как бы нет выхода из Мариуполя. Я с этим ничего не могу сделать. Была проблема в том, что мне нужно быть немножко осторожнее. Я понимала, что у меня есть мой Алексей, который меня подстрахует, который сделает работу хорошо, потому что он специалист своего дела. У меня есть мои ребята-водители, которые были научены очень быстро реагировать и делать ту или иную работу. У меня не был только водитель, который знал только водительское дело, нет, они умели и знали все. С коллективом мне повезло. Когда нужно было принимать погибших, осматривать их, я делала все до конца марта. А потом я просила Алексея, чтобы он осматривал уже погибших, потому что я понимала, что для меня это очень тяжело. Это очень тяжело! Я понимала, что я мама, будущая мама, и смотреть на это мне очень тяжело. Я просила делать это Алексея. Я решала проблемы и вопросы по мере их поступления.

Возможно, это некорректный вопрос, просто он встал передо мной, когда я думала о том, что вот я забеременела бы в таких условиях. У вас не было мысли о том, стоит ли вообще сейчас рожать, когда полномасштабная война началась?

Нет, вы знаете, нет, потому что, когда я забеременела, полномасштабной войны еще не было.

Ну, узнали вы во время полномасштабной.

Нет, я даже не думала о том, чтобы не рожать. Я думала о том, как сохранить ребенка, что мне делать, чтобы его сохранить.

Вы абсолютно справились с задачей, несмотря на то что вам пришлось пройти полгода плена и абсолютно жутчайшие условия.

Да, у меня получилось.

Это целиком и полностью только ваша заслуга и ваша вера в то, что будет хорошо. Когда я читала про вас и про то, как вы рожали, мне стало интересно: почему Анна-Мария?

Вы знаете, когда я была в плену, у меня спрашивали: «Вот если будет девочка, как ты ее назовешь?» Я говорю: «Аня, наверное. Но у меня будет мальчик». Потому что это имя нравилось моему мужу. Оно ему нравилось, потому что у меня сестра Аня. А когда меня поменяли, двадцать первого сентября, тогда был очень большой праздник, день рождения Богородицы. Я потом узнала, что у нее маму звали Анна. За то, что меня обменяли в такой большой праздник – естественно, Анна-Мария.

Я просто подумала, что, может быть, это связано с Мариуполем.

Нет.

Все равно очень красивая история. Марьяна, вы же не успели, я думаю, отрефлексировать, что вас вернули, потому что между обменом и родами прошло буквально несколько дней. И роды очень много сил забирают. Каково вам полгода после плена? Как вы себя чувствуете? Как вы растите дочь? Все ли в порядке с дочерью? Расскажите про вашу жизнь после плена.

Вы знаете, первые, наверное, три месяца мне было очень сложно, очень сложно. Во-первых, я вернулась из плена, я еще не пришла в форму, не адаптировалась, а у меня уже ребенок маленький на руках, он постоянно хочет внимания, постоянно нужно ухаживать за маленьким ребенком. Мне еще очень плохо давалось грудное вскармливание, для меня это было очень больно. Ну, это был ад. Первые три месяца для меня все было очень и очень сложно. Я не могла – как вам объяснить? – жить в реальности, если можно так сказать. Для меня это все было очень сложно. Я и с маленьким ребенком, и понимаю, что я здесь. А здесь начались воздушные тревоги, я бежала куда-то, искала свой бронежилет, каску, потому что для мне было очень не по себе, что у меня этого нет. Я искала бомбоубежище. Тут были другие вопросы, которыми я никогда, будучи военной, не задавалась.

Например?

Как можно прятаться без бронежилета и каски, просто в бомбоубежище? У меня не было такого, потому что все имели броник, каску. Мы знали, что это вещи, которые спасут нам жизнь. Эти сирены, которые очень страшат, очень страшат, – это очень страшно для меня, потому что я уже боюсь не за себя, а за своего ребенка, которого нужно быстро будет хапать и бежать. У меня был, знаете, переломный период, вот эти скачки гормонов. Я то я смеюсь, то плачу. То у меня какая-то депрессия, то у меня агрессия. Мне было очень сложно, очень сложно. И большая благодарность моему мужу, который это все терпел, который поддерживал меня, который мне помогал. Хотя я скажу, что у меня какие-то привычки остались [после плена] в том плане, что я с собой всегда ношу что-то в карманах, везде у меня есть еда. И дома у меня есть место, куда я постоянно все складываю. Мой муж говорит, что нычковать некрасиво, но я говорю: «Я не нычкую, я складываю на сложные времена». Он мне объясняет: «Уже не будет такого сложного периода, потому что ты не одна, у тебя есть муж». Но мне к этому еще очень сложно адаптироваться. И мне было очень тяжело! Я не понимала, что все от меня хотят. Было еще сложно, что очень много журналистов, все хотят с тобой поговорить, затрагивают очень больные темы для вас. У вас есть темы-триггеры, которые вас ранят. И вы понимаете, что есть вещи, на которые вы не хотите отвечать. Их настолько много было, а мне не хотелось. Мне хотелось спокойствия, я хотела просто побыть одна, побыть со своим ребенком. Меня постоянно окружали люди. И для меня было действительно сложно привыкнуть к тому, что я дома, и к тому, что у меня есть ребенок, к тому, что есть какие-то обязанности, которые нужно выполнять. Было сложно. А сейчас… сейчас я счастливый человек, я счастливая жена и счастливая мама, потому что я считаю, что у меня в жизни все хорошо.

Господи, как хорошо, что вы дома!

Я дома. И это самое главное. Я дома. И я свободный человек. Для меня это очень важно. Важно понимать, что я дома, я свободный человек. Я что хочу, то и делаю. У меня здоровый ребенок. У меня есть муж, который о нас заботится. У меня рацион свой. Я могу выйти и просто погулять. Я могу пойти в ванную и помыться, как мне хочется, никто не фиксирует время, сколько ты моешься. Ощущение свободы, свободы и того, что ты можешь делать все как ты хочешь. Ты можешь сказать и «да», и «нет», а не делать то, что тебе скажут. Вот это многое значит.

Это очень важное чувство после плена. Марьяна, а вы помните, в какой момент вот это сложное состояние, когда вас не оставляют в покое, вам нужно привыкнуть к ребенку, вам нужно привыкнуть к тому, что вы наконец-то дома, а все это навалилось, а потом как бы это трансформируется в то, что вы счастливая мама, счастливая жена, у вас все хорошо? Как такой депрессивный эпизод сменился ощущением счастья?

Ви знаєте, я зрозуміла, що у мене є з чим порівняти…Ой, извините!

Да нормально, я понимаю.

У меня есть с чем… …

сравнить.

У меня есть с чем сравнить. У меня муж постоянно на работе, на работе, потому что время непростое. Я осталась одна с ребенком, вот просто я и мой ребенок. И я поняла, что у него никого, кроме меня, на данный момент нет. Как в Еленовке у меня никого, кроме нее, не было. Есть маленький человечек, который требует, он не может сам этого сделать, он требует твоей помощи, твоего внимания и твоей любви. Знаете, в определенный момент я поняла, что нужно как-то поставить для себя, [ решить,] что для тебя в первую очередь важно. И я поставила на первое место ребенка, который занял все мое свободное время, которого не было очень много. В какой-то момент я начала себя немножко жалеть. И [я себе] сказала: «Нет, стоп! Я сильная женщина. У меня есть ребенок, есть маленький человечек, который нуждается во мне». И я научилась говорить «нет». Я говорила журналистам: «Нет, я не хочу общаться. Нет, мне это не интересно. Нет, извините, но я не готова». Вот в таком плане. И, вы знаете, мне стало легче. Я начала понимать своего ребенка, так как мы очень много времени проводим вместе. Я стала мама-мама. Я посмотрела на себя с другой стороны.

Вы уже полгода как ее растите, она какая? Какой у нее характер? Совсем маленькие дети – они совсем крошки, беспомощные, но в полгода у нее уже, наверное, какой-то характер сформировался. Вот какая она, ваша прекрасная Анна-Мария, которая прошла с вами полгода плена?

Вы знаете, наверное, для каждой мамы ее ребенок будет идеальным. Кстати, у вас есть дети?

Нет, нет, пока нет.

Ничего, будут.

Рано или поздно.

Рано или поздно будут, да. И вы поймете, что появление детей в вашей жизни не делает вашу жизнь хуже или какой-то непонятной. Все говорят, что маленькие дети – это памперсы, недоспанные ночи. Нет, это счастье, только нужно посмотреть на это с другой стороны. Вот как у меня было? Мне было сложно, невыносимо, но потом я посмотрела на своего ребенка с совсем другой стороны – и поняла, что я счастливая мама. Мой ребенок для меня идеальный. Идеальный в том плане, что у меня не ребенок, который постоянно плачет. У нас есть режим, по режиму она спит, по режиму она ест, мы гуляем. Она, конечно, очень не любит одеваться. Это вообще кошмар просто, очень большой кошмар! У нее есть уже какие-то свои привычки. Она любит играться, но чтобы все игрались, постоянно чтобы с ней игрались. Она любит, чтобы мама с ней сидела, просто сидела. Она будет играться, что-то себе рассказывать, но чтобы я сидела. Я где-то пропадаю из ее поля зрения – все, уже весь подъезд слышит, что у меня плачет ребенок. Для меня она идеальный ребенок, потому что… потому что это мой ребенок. Знаете, для меня она меня самая красивая, потому что она похожа на человека, которого я люблю – это мой муж. Для меня она самая веселая, потому что она такая девочка-улыбашка. Кто ни придет, она постоянно улыбается всем. Но есть люди, которые и ей не нравятся, к которым она не хочет идти на ручки, она капризничает, она начинает плакать. Вот мы ездили в Стамбул, нас ездило двенадцать или тринадцать человек. Она ко всем шла на руки, игралась, улыбалась. Все зависит от человека. Знаете, если человек, наверное, не нравится маме, то, наверное, автоматически не нравится и дочери.

Ну да. Я думаю, у вас особенная после всего, что вы прошли. У всех мам с дочками крепкая связь, понятно, но у вас она еще более такая особенная.

Да, она такая, знаете, мамина-мамина дочка. У меня она сама засыпает, то есть до девяти вечера она уже спит. И постоянно, что бы я ни делала, в два часа ночи она просыпается, начинает плакать. Это ее нужно взять, обнять и положить возле себя. Все, она успокаивается. Все, мама есть. Ручками маму нашла, ручки с ножками на маму сложила. Все, кмама есть. А с мужем она долго не может. Не знаю – почему. Может, она чувствует, что папа начинает паниковать, не знаю. Наверное, из-за того, что, да, она мамина такая, мамина девочка.

Как я за всю вашу семью рада! Великое горе, что вам пришлось через все это пройти, но какое же большое счастье, что вы сейчас все вместе, что вы счастливы, растите ребенка и что вам не пришлось рожать у оккупантов. Господи, слава богу, что этого не произошло!

Слава богу, да.

Да, слава богу. Марьяна, я сейчас задам вам последний вопрос. Он абстрактный, на него может не быть ответа. А потом задам несколько технических. Есть ли что-то про полномасштабную войну, про вашу службу, про плен, про вашего ребенка, про роды, беременность, что вы бы хотели мне рассказать, а я вас об этом не спросила?

Почему героев делают саме (укр.слово) с людей, которые были на Азовстале, а не с морской пехоты? Почему?

Я не знаю, мы писали и Ильича, и Азовсталь примерно одинаково, и другие колонии, не только Еленовку, потому что помимо Еленовки ещё люди в других колониях, курских СИЗО, воронежских СИЗО, содержатся. У меня нет ответа на этот вопрос, если честно, потому что это формируется внутри украинской повестки, в первую очередь, это не моё право туда лезть условно.

Вы брали интервью у женщин, которые были в Донецком СИЗО?

Да, буквально позавчера я разговаривала с Юлей, она провела в Донецком СИЗО год и семь, её арестовали ещё в ОРДЛО.

Бедная женщина.

У неё отобрали ребёнка и взяли под опеку, она не могла его вернуть. Но вернула, слава богу, буквально два месяца назад. Она очень долго боролась за то, чтобы Марика, ее младшего сына, вернули. Но да, про Донецкое СИЗО мы тоже рассказываем.

Про тех, кого забирали туда, конвоиры, которые нас охраняли, говорили, что: “девочки, те люди, которые сидят в Донецком СИЗО, именно женщины, они каждый день поддаются насилию, как моральному, так и физическому. И поверьте, так как мы бьем, воспитываем ваших ребят здесь, это цветочки по сравнению с тем, что наши женщины делают с вашими девочками.”

Мне никто про физическое насилие, в смысле регулярное, не рассказывал. Она рассказала, что её первый месяц очень сильно били, чтобы она под пытками написала заявление об опеке. То есть, что она отдает детей, тогда ещё двоих, старший просто стал совершеннолетним, пока она сидела в Донецком СИЗО.

Как вы думаете, мне просто интересна ваша мысль, если удастся забрать вот этот Донецк, Луганск, что будет дальше с этим людьми, которые издевались именно с украинских людей, потому что издевались не так русские, как донецкие, луганские. Почему так? Что делать потом?

Это такой сложный вопрос, потому что я сложно себе представляю, во-первых, как это произошло, потому что даже в Еленовке для избиения вызывались донецкие. Избивали именно люди из ОРДЛО, из так называемых республик. Что с этим будет происходить, когда Донецк и Луганск вернутся в Украину, сложно себе представить, но я думаю, что будет какой-то масштабный большой трибунал, всеукраинский. Но я себе не представляю, почему это происходит так, почему столько зверства там. В Донецком МГБ, которое славится своими пытками, работали же тоже в основном люди из Донецка, и это очень очень страшно. Для меня это совершенно необъяснимо, я не понимаю, как это происходит, и это очень большая о боль. Я на секунду даже не могу представить, каково украинцу, который понимает, что это свой же, ну то есть, не так называемые вот эти побратимые народы, вот эта глупость пропагандистская, а это свой, это украинец. Он 8 лет назад был в Украине, а он тебя избивает.

Для них вы не убийца, для них вы националист, который издевался над украинским народом, который унижал русскоязычных. Человек, который в свое время вышел на Майдан, из-за которого все и началось, как они говорят, человек, который поддержал мовный язычный закон, человек, который 8 или 9 лет убивает донецкое население.

Удивительно, насколько пропаганда работает, я не представляю.

Пропаганда работает 24/7. У нас в Еленовке было радио, которое каждый день 100500 миллионов раз говорило о том, что украинская армия убивает донецкое русское население, убивает женщин и детей. За мужчин речь не шла, только женщины и дети. Сегодня на автобусную остановку прилетел снаряд с украинской стороны, где погибло три бабушки, одна молодая женщина и маленький ребенок. Каждый день говорится о том, что украинская армия убивает, убивает, убивает, убивает. Но вы знаете, за всё время, что я провела в Донецку, на городе Донецке, возле роддома постоянно привозили артиллерийские установки, грады и тому подобное. Они отстреливались и уезжали. Знаете, что самое интересное было? Не то, что они это делали в месте, где есть маленькие новорождённые дети, женщины, нет, это их не смущало, а то, что ответки не было. То есть они стреляли, а ответки не было. И вы знаете, я вам скажу, что у меня закралась такая мысль, что они сами себя обстреливают.

Я бы, если честно, не очень удивилась бы.

Какой нормальный, адекватный военный будет ставить установки возле роддома, где, я понимаю, что может быть прилёт? Адекватности нет.

Нет, совершенно. Это такой ещё вопрос, который решать только вам – как и что будет с ОРДЛО нынешним. Это страшный большой вопрос и страшно от того, что люди, в это во всё верят и это превращает их в каких-то животных.

Потому что у них постоянно работает телевизор, пропаганда, каждый день по радио выступает Путин [говорят], как всё хорошо, Украина така-сяка.

Да, но за 8 лет не то, чтоб хоть что-то у них стало лучше, мягко говоря.

Нет, вы понимаете… Сейчас, секунду. Извините, у меня пока ребёнок спит, мне нужно быстро поесть.

Да, да, да, что вы, вообще не извиняйте, у вас отняла столько времени.