Я в Марике, маме не говори

Алло, здравствуйте.

Да, здравствуйте, Кать.

Здравствуйте, Карина. Сразу предупреждаю, что у меня может быть не очень стабильная связь. Поэтому, если нужно переспрашивать, переспрашивайте. Если вдруг что-то не слышно или я вас буду переспрашивать, тоже извините пожалуйста.

Да, конечно, без проблем.

Возникли ли у вас какие-то вопросы, которые вы бы хотели перед интервью уточнить?

Я хотела вас попросить, можно ли мы будем больше делать акцент на… у меня брат выходил на связь, и говорил, чтобы мы связывались со СМИ, и дали огласки теме, что там очень много раненых, что их нужно обменять.

Да, конечно.

И письмо.

Да.

Вы видели письмо?

Да, хорошо. Я все равно спрошу у вас всю канву, с чего это началось и как он попал в плен и так далее. Но да, конечно, мы и про письмо поговорим, и про то, что происходит сейчас. Это вообще самое важное.

Да, у нас есть еще люди, которые сгруппировались – родственники пленных медиков. Они все вместе. Если вам будет интересно, то дам общую картины масштабности.

Все оттуда, все из Мариуполя?

Да.

Да, конечно. Мы хотим сделать все возможное для того, чтобы это не пропадало из повестки. Для этого мы готовы писать все, что только можно. Давайте начнем с самого начала. Можете рассказать, как ваш брат попал медиком… я правильно понимаю, что он был на Азовстали?

Он был на заводе Ильича. Просто СМИ немножко обобщено пишут. С начала полномасштабной войны он находился в Днепре по распределению с Киева.

Как врач?

Да, анестезиологом работал. Насколько мне известно, на госпиталь пришел запрос о помощи медиков в Мариуполь. На тот момент 555 госпиталь в Мариуполе был уже разбит. Юрик вместе с еще четырьмя медсотрудниками, там, по-моему, 4 доктора было и одна медсестра. Они полетели на вертолете в Мариуполь.

Это когда было?

Это было в конце марта. Он сам по себе такой человек, он всегда нас оберегает, никогда ничего лишнего не рассказывает. Он твердил нам, что он в безопасности, в Днепре, что у него все хорошо. А потом в какой-то момент он ночью написал сообщение, когда связь с ним пропала на 4 дня, и вот спустя 4 дня он мне написал сообщение: «Я в Марике, маме не говори». То есть, когда он туда попал я не знаю, достоверной информации у меня нет.

Я напишу приблизительно или скорее возьму, что вы не знаете, когда точно, что он написал это сообщение. Вы сказали, что его на вертолете туда отправили. Что он рассказал про то, как их туда доставляли? Как они попали? В каком состоянии на тот момент был уже Мариуполь и завод, на который его распределили?

Про полет на вертолете он говорил своей жене. Он рассказывал о том, что, когда они летели, [ российские военные] пытались подбить вертолет. После общения супруги моего брата с Днепровским госпиталем, она пару дней назад туда ездила, сказали, что изначально планировалось так, что медики будут сопровождать полеты для вывоза раненых. Но, когда подбили вертолет, когда они летели обратно, они сделали преждевременную посадку, и остались в Мариуполе. То есть, поняли, что назад такой план не сработает.

То есть, они в этот момент вывозили раненых, но их подбили. Поэтому они решили остаться в Мариуполе?

Это я так поняла по рассказам. Та история, которую я говорила в издании «Политика» до того момента, когда я узнала эту деталь, я говорила о том, что, как рассказывал мой брат: они полетели в Мариуполь на вертолете. Когда они летели туда, пытались подбить вертолет, но полет был успешным, все нормально, пострадавших не было, они везли медикаменты и врачей, медпомощь была на этом вертолете. По распределению несколько людей отправились в Азовсталь, другие – на Завод Ильича.

И вот он был как раз в числе тех, кто на завод Ильича отправился?

Да, но опять же позднее для общей картины… тут все так запутанно, на самом деле, не знаешь где правда. Госпиталь говорит о том, что, когда они отправили их на вертолете, то отправили в 555-тый госпиталь. Они знали, что он находится уже в кольце, но на свой страх и риск медики были отправлены туда, чтобы надать нужную помощь. Когда их туда привезли, госпиталь уничтожили вообще. То есть, находились они на тот момент еще в этом госпитале. С этого госпиталя уже, когда его разбомбили, часть докторов отправилась на Азовсталь, чтобы там были тоже доктора, а часть – на Завод Ильича. Госпиталь мобильный перестал существовать. Они все операции проводили на заводах, мой брат – на Заводе Ильича. Он больше про полет ничего не говорил.

Пока с ним была связь устойчивая, пока он был на заводе, что он рассказывал, что там происходило? Насколько я понимаю, про этот завод известно намного меньше, чем про Азовсталь. Можете рассказать, если вы с ним связывались, что там происходило?

Вот опять же, он ничего не рассказывал. Он рассказывал некоторые такие моменты, допустим, что гибнут люди, что очень много смертей. Он говорил о том, что в плен они взяли кого-то из русских солдат. Он говорил, что это очень молоденький, маленький мальчик, которому едва исполнилось 18. А так ничего не рассказывал. Абсолютно. Он рассказывал одну историю касательно пилота. Когда был уже самый последний полет, подбили вертолет, и пилот, ценой своей жизни, дабы не сдать координаты завода, той локации, где находились раненые, он просто перенаправил вертолет в местность и пожертвовал собой. Вот эту историю он рассказывал. Он говорил, что потом нашли его тело и страшно на это смотреть, но люди должны знать, благодаря кому мы остались живы, какие у нас есть герои.

А я правильно понимаю, что какое-то время удавалось из завода, где был ваш брат, вывозить вертолетами людей?

Да, удавалось до того момента пока русские не разоблачили эту махинацию.

Примерно понятно, когда это произошло?

Я точно не скажу, но мне кажется, что это было где-то в начале апреля. Где-то прям совсем в начале, число 3, наверное.

Вот им удавалось как-то более-менее активно вывозить людей с этого завода. В тяжелых условиях ваш брат продолжал работать. Что происходило после того, как в апреле узнали об их местонахождении? Что об этом вам известно от брата?

12 апреля он мне позвонил и сказал: «Возможен такой сценарий, что я буду в плену». Я задала вопрос: «Есть ли другие варианты?». Он сказал: «Это не самый смертельный, но возможен. Чтобы ты знала, я буду либо в Донецке, либо в Таганроге».

То есть, он заранее все понимал?

Да. Я так думаю. И потом по новостям у нас показывали, что был прорыв 36-ой бригады. Я думаю, что там люди понимали риски прорыва. Опять же я вам сейчас скажу, но сами потом подумайте, нужна ли вам эта информация или нет, потому что эта информация не от моего брата, а от родственников пленных, которые во время пребывания на Заводе Ильича рассказывали больше, чем мой брат. Они говорили о том, что они почти две недели сидели без провизии, у них не было ни еды, ни воды, не было медикаментов, раненые просто умирали, потому что гнили. Говорили о том, что планировался этот прорыв. Они как-то собрались выйти на улицу с завода и достать тела своих погибших. Там вокруг этого завода по всей территории стояли уже растяжки. То есть, они прекрасно понимали, что прорыв таким большим количеством человек не будет возможен. Маленькой группой – да. Я понимаю, что меня брат просто подготавливал к тому, что будет неизбежно. Поэтому так и сказал.

12 апреля он вам сказал, что скорее всего он попадет в плен. Что происходило дальше? Что вам известно о том, что случилось? Как их брали в плен? Что происходило?

Я видела только видеоролики с различных русских пабликов. Они показывали, как делали [в плену] осмотр, раздевали, проверяли наличие татуировок, шрамов от оружия на локтях, если снайперы и прочее. Там подробно все рассказывалось. Потом их отвезли в Еленовку. На видео я брата своего не видела. Я все пересмотрела, но его не нашла. И показывали, как допросы проводят, медпомощь оказывают раненым и прочее. А так эти ролики: «Похвалите нас, мы их кормим».

А вообще на этом заводе, где был ваш брат, были Азовцы или какой-то другой полк?

Там были все. Дело в том, что Азовцы были на Азовстали. На Заводе Ильича в принципе, как и на Азовстали, были и погранцы, и ЗСУ, обычная тероборона. В общем, все военные структуры группировались на обоих заводах, но Азова на Заводе Ильича не было. Там были гражданские врачи.

И медики?

Да, да. Медики были военные, как мой брат и его коллеги, а также были медики мариупольского госпиталя. То есть, гражданские.

Вы увидели все эти видео, где берут в плен украинцев и не нашли своего брата. Как вы узнали, что он тоже попал в плен, что он жив?

Я узнала это от него самого. Наверное, две недели, дней 10 не было с ним связи, ничего. Мы заполняли все эти документы, которые нужно было [для подачи в списки пленных]. Тут жена моего брата получает сообщение на телефон: « Юрик жив. Он в плену в Еленовке». Когда открываешь это сообщение, оно уже было удалено.

Это в Telegram произошло?

Наверное, я не уточняла какой мессенджер. Я просто спросила: «Украинский номер телефона или нет?». И жена брата сказала, да, украинский, +38.

Неизвестный, да?

Да, неизвестный. Я поняла, что он в Украине. Там было написано, что он в Еленовке, но пока загуглишь, я до этого не знала.

На территории ОРДЛО находится Еленовка?

Да, да. Это Волновахский район.

Жена вашего брата получила сообщение, что он жив и в плену. Что дальше происходило?

Дальше ничего. Дальше мы каждый день писали в СБУ, писали в НИБ (Примечание: национальное информационное бюро Украины), на тот момент еще Верещук занималась им. Мы писали в различные организации по поиску людей и помощи пленным. Это с законодательной стороны тот алгоритм, который нужно было делать для внесения в базу [военнопленных], мы его делали. В апреле спустя, долгое время… Нет, еще же потом он снова таким образом вышел на связь. В сообщении было написано, что с ним все нормально, он переживает за вас.

Тоже с неизвестного номера, тоже жене?

Да, да. А третий раз, когда он дал о себе весточку, это было уже письмо.

Расскажите подробно про письмо.

Письмо получили уже в мае, спустя месяц, где-то 14 мая. Просто фотография этого письма с подписью: «Юрик просил передать. Не задавайте лишних вопросов. В ответ не пишите». Что-то такое было написано. Это было 13-14 мая где-то. Мы получили, прочитали его. Мы поняли, что с ним надо что-то делать, потому что он пишет именно как обращение. И заглавная цитата идет с Мцыри специально, чтобы мы поняли, что он пишет, что его никто не заставляет.

Это потому что вы знали, что он Мцыри наизусть со школы знает?

Да. Дальше тоже такие фразы, которые он использовал в повседневной жизни: « Я не сбиваю саперной лопаткой ракеты». Он часто так говорил про сравнение с зарплатами, что продавец цветов может получать больше, чем человек, который спасает жизни. Он всегда говорил о том, что его профессия мало ценима, но она очень значимая. Мы решили с супругой брата, что будем публиковать это письмо, потому что нас тоже многие запугивали, говорили: «Нет, нельзя. Надо молчать. Оглаской вы спугнете, не будет обмена. Вы хотите, чтобы он там сидел долго?». Мы, если честно, месяц провели в том, что боялись, а когда получили письмо, то поняли, что если он сам находит варианты давать о себе знать, то мы не имеем право ничего не делать. Мы решили опубликовать.

Это была фотография письма, отправленного от руки? Она пришла в мессенджер и потом удалили?

Я на счет этого не знаю, я не уточняла удалили его или нет. Скорее всего да.

Это не пришла вам физически бумага?

Нет.

Если обобщать то, что ваш брат говорил в этом письме?

Он требует спасти раненых. Он требует свободы себе и подписывается, как военный врач. То есть, обобщает свободу действий для врачей, возможности лечения, возможности оказания помощи и возможности должных медикаментов. Самое основное – это то, что нужно освободить раненых, дать им свободу, дать им свободное лечение в своей стране, если вы им не предоставляете. Основной крик этого письма, основная цель – это призыв людей к тому, чтобы массы повлияли на обмен. Это я уже так интерпретирую. В письме четко написано: « Требую свободы себе и своему труду под названием груз 300» и пишет: «Не призываю к милости и состраданию». То есть, не надо никакой жалости, ничего, просто одно простое требование: дайте нам свободу.

Он писал о том, в каком состоянии пленные и раненые? Что происходит? Как они? Сколько их?

Он ничего не говорил. Он сказал: « Их здесь 300 и 300 раненых из них 50 тяжелых». Это его фраза была. То, что он успел по телефону сказать, когда позвонил. Он сказал: «Этот вопрос нужно активно продвигать, потому что их дохрена». Это прямая цитата.

Давайте на секундочку здесь остановимся. Он вам смог позвонить в какой-то момент?

Да. 27 мая он мне позвонил, уже мне. А до этого он супруге звонил за несколько дней. 27 мая позвонил мне, спросил получили ли мы письмо, продвигаем ли мы его. Он сказал: «Это то, что может нам помочь». Эту фразу он и супруге тоже говорил. Попросил связаться с ООН, Красным крестом. Я ему успела сказать, что мы связывались, общались, что мы занимаемся. И все, он спросил, как у мамы дела и как у нас, не стреляют ли тут. Я сказала: «Нет, все хорошо. Как ты?». Он сказал: «Нормально. Все, давай. Люблю, целую».

Но успел сказать, что раненых очень много?

Да.

Он сказал просто, что 50 тяжелых, 250 среднетяжелых?

300 раненых из них 50 тяжелых. Он как-то так сказал 300 и 300 из них 50 тяжелых.

В деталях он не сказал, насколько им не оказывается помощь, где их содержат, в госпитале или в СИЗО они находятся?

Нет, он ничего такого не успел сказать. Буквально через некоторое время мы увидели видео, русские выложили на своем канале в телеграме, с подписью, что штатные медработники оказывают военнопленным помощь. И на этом видео был мой брат.

Это, получается, вы в первый раз его увидели?

Да. Через столько месяцев.

Я правильно понимаю, что русские пытались выдать вашего брата за своего штатного медика?

Если честно, у меня тоже первая такая мысль была, но люди более приближенные к органам, сказали, что имеется ввиду штатные пленные медики оказывают пленным помощь. Поэтому написали штатные, но там непонятно, что они имели в виду на самом деле.

Я понимаю, что это может быть эмоционально тяжело. Вы в первый раз увидели брата, пусть на видео, пусть в каких-то ужасных каналах. Какие у вас были мысли? Что вы чувствовали в этот момент?

Чувства разные были: я заплакала и обрадовалась тому, что я его увидела. Я сразу начала обращать внимание, 10 000 раз его пересматривала, ставила на паузу, смотрела походку – не хромает ли он, обратила внимание, что раз небритый, заросший, то условия воды есть, значит, купают, нормально, вши не заводятся. Они же обычно бреют. Я потом уже хотела присмотреться на одежду, но там видно ничего не было. Я обратила внимание, что не хромает. Конечно же обрадовалась, увидев его.

Это единственное, что подробно известно о пленных: от брата вы узнали о количестве пленных и что их нужно освобождать, что 50 из них в тяжелом состоянии. И это видео, где видно, что ваш брат помогает своим же, находясь в плену у русских.

Да, да. Я не знаю с какой целью они снимали это видео, но спасибо большое, я хоть брата увидела. Знаете, я, как человек вообще не имеющий никакого отношения к медицине, прекрасно понимаю, что эту перевязочку, которые они делают, при этом слышно, как он комментирует и говорит, что у него переломы, ему реабилитация нужна, не вправлять, а делать операцию, после операции реабилитация год. Они просто его бинтом перемотали эластичным и все. Ну что это за помощь такая? По видео видно, что медпомощь идет неподобающе.

Я правильно понимаю, что ваш брат комментирует, что ему нужна операция, а какие-то медики, неизвестно какие, они просто перебинтовывают тяжелое ранение и не дают ему доступ к каким-то медикаментам или еще чему-то?

Нет, немножко не так. Сидит раненый пленный, ему перебинтовывает руку человек в хирургическом костюме, со спины его снимают. Этот раненый солдат говорит, что ему нужна будет реабилитация год. В этот момент ему просто перебинтовывают. Ты, когда смотришь, как обычный человек, ты понимаешь, что от этой помощи нет пользы. В этот момент сидит рядом наш еще один доктор, Вова Шапков, в шапочке. Я потом вам переброшу видео, чтобы вы поняли, о чем речь идет. Там на этом видео 3 наших доктора замечено: Вова Шапков, мой брат и еще один, не помню как зовут.

Да, мне нужно посмотреть и возможно можем даже вставить видео в публикацию. Хотела еще чуть-чуть отмотать назад. Вам брат звонил с неизвестного номера?

Да.

С российского или с украинского?

С украинского.

Он успел сказать, что они все в Еленовке, в ОРДЛО, или они в каком-то другом месте?

Нет, мы с ним успели поговорить от силы полторы минуты. Это было просто за письмо, это было за маму и нас и одно слово «нормально» за себя.

Это было, получается, месяц назад, 27 мая?

Да.

Прошел уже месяц. Что-то за последний месяц известно о состоянии раненых, о состоянии вашего брата, о том, что там вообще происходит?

Так-то ничего нам неизвестное. Единственное, что 8 июня звонил брат, и сказал тоже самое – что надо активнее заниматься этим вопросом, потому что их здесь очень много, нужна помощь. После того, как уже на телеканале в Украине я выступила, спустя 3 дня с нашей стороны, украинской, брата подтвердили, дали ему статус военнопленного. Это единственные изменения.

То есть, до этого у него даже статуса военнопленного не было?

Да, не было даже, когда появилось видео. Я сделала скрин, отправила этот скрин, подписала, что это мой брат. Отправила в СБУ, в НИБ. Я ожидала какой-то реакции, что его подтвердят, внесут. Его внесли в реестр военнопленных, но на основании моего обращения. Он не был подтвержден, даже после видео и скринов его не подтвердили. А вот на прошлой неделе ему дали статус военнопленного.

А когда второй раз он звонил, кроме того, что он сказал, что нужно это как-то освещать, он успел что-то сказать?

Он звонил тогда жене, она мне уже передавала. Знаете, такое ощущение, что у него очень мало времени, и он пытается успеть все за эти 10 секунд. То есть, разговор тоже в основном про раненых был и снова он спросил, как я и как мама.

Про состояние раненых он просто сказал, что оно критичное и тяжелое?

Да, да. Тут просто еще мы знаем Юрика. Он сам по себе такой человек. У него есть несколько категорий болезней и реакций. Если у тебя бронхит, даже тяжелый, то попей молочка, ничего страшного, пройдет. Он не любит, чтобы я прибегала к каким-то медикаментам, только сиропчики максимум и мед с молоком. Когда какое-то огнестрельное ранение или ножом порезались, он посмотрел типа, надо обработать, перевязать и все, будешь жить. Когда есть такое, что он уже говорит о каких-то проблемах, то мы понимаем, что это очень серьезные проблемы. Возможно, он не может сказать, что там люди уже в тяжелом состоянии совсем-совсем плохие, но, зная его, как человека, что, мы понимаем, если бы там были ребята, которые могут с той медицинской помощью, которую им оказывают, прожить еще полгода или год или пять лет, он бы так не переживал. А если он за них уже переживает, если он о них говорит и просит нас говорить, то там ранения очень тяжелые и сроки поджимают.

Я правильно понимаю, что о том, что с ними происходит и, что происходит с вашим братом, у вас нет никаких каналов, через которые можно узнать живы или нет? Вот эти его звонки с неизвестных номеров – это единственный способ узнать, как он?

Да, это единственный способ. Дело в том, что на той стороне у нас вообще никого нет. Есть знакомые и то часть повыезжала, практически все выехали. И боятся люди. Некого там попросить поехать, и смысла в этом я не вижу. А такого уровня, чтобы выйти на сторону военнослужащих с российской стороны, у нас нет.

Ну да, это понятно. Вы сказали, что вы объединились с другими родственниками пленных медиков. Можете рассказать об этом? Что вы делаете? Что удалось сделать? Что вы принимаете, чтобы этот вопрос поднимать все время на поверхность?

Мы объединились. Здесь очень постаралась супруга моего брата. Она сразу начала контактировать со всеми, кого знала, с кем Юрик был. Повычисляла, так сказать, провела свое расследование. Спустя некоторое время, больше двух месяцев, мы всей группой движемся в том направлении, что нам нужно об этом говорить. Чем больше это будет на слуху, тем больше будет реакции. Мы уже удостоверились на личном примере – брата уже подтвердили, как военнопленного. То есть, какой-то сдвиг уже пошел. Мы занимаемся именно оглаской. Есть такой человек, Андрей Крывцов. У него сестра в плену, Елена Крывцова (после интервью Карина уточнила, Вот эта Елена Кравцова, что Елена не сестра Андрея, а невестка – Прим.ред). которая тоже была в 555-том госпитале Мариуполя, где и мой брат, последнее ее местонахождение, которое мой брат смог зафиксировать, это Таганрог. То есть, как они фильтруют, кого, куда и где оставлять – непонятно.

То есть, они еще и по разным местам раскиданы.

Да. А есть жена мальчика, его там на видео будет видно, я скрин сделаю, покажу. Его супруга тоже выступала на телевидении, давала интервью. Ее муж тоже связывается, и говорит о том, что на предавать огласке тему раненых, мы же не можем спокойно сидеть, зная, что наших родных врачей, медиков по Женевской конвенции в плен брать нельзя, как и гражданских. Мы пытаемся еще и миру рассказать о том, что такое нарушение идет. То есть, врачей, которые давали клятву Гиппократа лечить всех и вся, которые неприкосновенные всегда были в любой войне, здесь попадают в плен, и о которых никто ни слухом, ни духом никто не знает. То, что они вышли сами на связь, хотя бы дало какое-то успокоение родным, потому что два месяца прожить в неизвестности, где твой родной человек, можно с ума сойти. Так вот эта Оля Шепкова, супруга, выступала и говорила тоже самое. Он, получается, с моим братом с академии, они вместе учились в Киеве и закончили медицинскую академию. Он по распределению поехал работать в Мариуполь, Юрик по распределению поехал работать в Днепр и несколько еще других врачей с этого выпуска академии тоже были разбросаны. Вот сейчас все вместе, их там находится около 7 человек. Это только с одной группы. Это такая очень патриотичная, сплоченная группа.

Карин, скажите, пожалуйста, вы сможете поделиться фотографией письма? Можно ли я попрошу вас его взять для публикации?

Да, конечно.

Какие у вас есть планы для того, чтобы попытаться с этой мертвой точки сдвинуть положение вашего брата и всех пленных, раненых, которые находятся сейчас на российской территории?

Основная наша задача – добиться того, чтобы эта тема была на слуху, чтобы все об этом знали и вернуть наших раненых домой для должной медицинской помощи. Затем последуют и медики. Мы прекрасно понимаем, что пока там раненых много, наши медики будут там.

Пока всех раненных не вывезут?

Да. Не знаю, насколько всех, но это количество, которое он называет, 300, оно огромное. С учетом того, что это по нашим подсчетам там около 30 медиков, плюс-минус. Этого все равно мало для должной медицинской помощи. Поэтому мы понимаем, чем больше раненых оттуда вернется, тем больше вернутся и наши родные медики. Поэтому наша основная задача сейчас – максимально об этом говорить. Такая цепочка выстраивается.

Пока ничего неизвестно по поводу обменов, по поводу того, что там происходит, какие есть сдвиги?

Сегодня был обмен я видела в новостях, читала, где-то в 16:00 опубликовали.

Раненых или неизвестно?

Неизвестно. Там просто было написано, что был обмен военнопленными, а так деталей я не находила, не читала. Как они обычно пишут, если такое заглавие было, то смысл дальше искать что-то? Главное, что состоялся обмен. Если Юрик не позвонил, значит, его в этом обмене не было. У меня сейчас уже настолько короткое восприятие новостей, что для меня такой обмен был – это очень большой плюс, большой шаг вперед, Юрик не позвонил, значит, его в обмене не было.

Как вы вообще, как родной очень близкий человек, справляетесь с этой ситуацией?

У меня поддержка сильная со стороны супруги брата, мы друг друга поддерживаем. Молодой человек тоже. Плюс, мы занимались волонтерством, первое время я прям чувствовала, что надо больше-больше-больше, чтобы всячески помогать кому-то, чтобы не оставаться в своих мыслях. В какой-то момент, как я получила письмо, после месяца плена, у меня руки очень сильно упали. Я так волонтерством больше не занимаюсь. Мама узнала, я скрывала от нее [про то, что брат в плену] два месяца, но она увидела. Она YouTube клацала, я не думала, что такую популярность наберет видео. Мама увидела.

Это было видео, где вы или где видно, что ваш брат в плену?

Это где я в прямом эфире выступала на интервью. Мама увидела. Просто они фотографию поставили на заставку, мама узнала сына своего, заплаканная мне позвонила. Но сейчас мы знаете, как родные и близкие, мы все в одном состоянии. Если кому-то из нас будет тяжело, мы понимаем, что мы этим психологическим состоянием будем давать слабину и для всех остальных. Поэтому каждый из нас держится. Благо, что мы знаем, что Юрик жив и здоров, для нас это самое главное. Я себе дала установку: я заплакала первый раз, хотя я такой человек сентиментальный очень, когда был звонок, он мне сам сказал про плен, со мной рядом была подруга. Второй раз я заплакала, когда получила письмо, я прям рыдала. И на третий раз, когда я увидела видео, я сдерживалась. У меня слезинка проскочила, конечно. Я себе дала установку, что третий раз я заплачу тогда, когда я его обниму. И это помогает. В те моменты, когда очень тяжело, когда мне звонит мама заплаканная, я понимаю, что нет, надо держаться. От того, что мы тут будем плакать, легче не станет и делу это не поможет. Поэтому надо брать себя в руки и пытаться что-то делать.

Можно мы чуть-чуть к вашей маме вернемся? Почему вы решили скрывать от нее, что вы узнали, что он в плену? Что она вообще все время думала? С ним ним никакой связи, а Мариуполь уже под контролем Российской федерации.

Мама с самого начала не знала, что он в Мариуполе. Когда начала пропадать связь, я сказала, что он где-то в Днепропетровской области, к югу от Запорожья. Там просто перебои со связью были. Я, если честно, долгое время и сама верила, что он там. Так эта легенда и осталась у нас. Я маме не говорила по причине той, что она живет сама и, находясь в своих мыслях, я переживала, что будет тяжело, что на нервной почве с ней может что-то случиться. Из-за этого не говорила.

То есть, до момента, когда она случайно нашла видео в YouTube, где вы рассказываете про брата, она вообще не знала, что он в Мариуполе, что он был на Заводе Ильича? Она думала, что он без связи где-нибудь в Днепропетровской области?

Да, да. И, когда Юрик выходил на связь, я же каждый раз маме звонила, и говорила: «Юрик нам позвонил» или «Юрик написал» или еще что-то. То есть, я все ей рассказывала только не говорила, где он находится, местоположение скрывала. Были моменты, когда маме снилось, она звонила, и говорила: «Мне снилось, что Юрик в плену». Потом она посмотрит, почитает новости, звонит мне и говорит: «Он в Мариуполе. Ты мне не говоришь». А я же вру, говорю: «Нет» - «Он на Азовстали?» - «Он не на Азовстали». Тут не соврала, правду сказала уже. У нее материнское чутье очень сильно работает, касательно связи моего брата и моей мамы, они всегда друг друга чувствуют. Это было очень давно замечено. На протяжении всей жизни мы все друг друга ощущаем. Поэтому я не удивлена была, когда слышала, что мама говорит за плен, ей снятся такие сны. Я понимала, что рано или поздно ей нужно будет об этом узнать.

Как она восприняла то, что он в плену и что он все это время был в Мариуполе?

Тяжело. Заплакала, сказала: «Он сын своего отца». Просто понимаете, если бы вы знали лично моего брата, вы бы, наверное, этому даже не удивились. Моя мама тоже не удивилась, в принципе, как и не удивилась жена и я, когда узнала, что он в Мариуполе. Мы понимали, что Юрик – это тот человек, который будет… Он всегда говорил: « Я буду там, где я буду нужен». А жене своей на то, что так все произошло, 12 апреля он ей позвонил, и сказал: «Прости, я не мог иначе». Это не 12 апреля, это было сказано, когда они созванивались, будучи уже в Мариуполе. Когда он был в Мариуполе, он ей сказал: «Прости, я не мог иначе». И говорил еще фразу: «Цена нашей разлуки – сотни спасенных жизней».

Он герой, конечно.

Они все такие.

Да, они все просто из стали. Я очень надеюсь, что с ним все будет хорошо и он, как можно быстрее, вернется домой. И не только он, но и все, кто был там. Карин, скажите, у вас есть еще что-то, что вы бы хотели добавить про плен, про брата, про раненых в контексте нашего интервью, о чем я вас не спросила?

Вы знаете, у меня столько мыслей. Они все настолько хаотичны, что мне сложно сейчас сообразить, что бы я хотела еще добавить. Мне кажется, в принципе, все сполна было раскрыто. Если вдруг еще что-то, я вам напишу.

Да. В любое время пишите, звоните мне. Я помню про вашу просьбу, чтобы я показала текст перед публикацией. Как только я его отредактирую, я сразу пришлю вам, чтобы вы смогли убедиться, что все правильно, все так, как вы бы хотели сами рассказать. Спасибо вам большое, Карин, держитесь.

Хорошо, спасибо вам большое.

Очень постараемся сделать все, чтобы придать этому еще один голос.

Спасибо большое.

Спасибо большое. Держитесь. Всего доброго.

Взаимно. До свидания. До свидания.