Пофиг, где находится женщина — она всегда внутри остается женщиной

Я хочу с вами поговорить про вашу историю: как вы стали боевым парамедиком, как все это начиналось и, конечно же, про плен. Что там происходило, что вы видели, что вам пришлось пережить. В общем, хочу рассказать вашу историю.

Хорошо, давайте начнем.

Я несколько материалов про вас читала, вы вышли на пенсию и в этот момент решили переучиться на военного парамедика. Можете рассказать, как вы приняли это решение, с чего для вас все началось?

Когда человек понимает, что он уже может себе позволить делать то, что он хочет, есть какие-то средства, на которые можно жить, и в тот же момент есть возможность что-то изменить. Знаете, мы всю жизнь работаем для детей, не всегда любимая работа, не всегда что-то получается сделать то, что мы хотим. Мне просто на глаза на фейсбуке выкинулась информация про то, что набирается группа для обучения тактической медицины, это батальон Госпитальеры, который проводит именно такие обучения. Рано моей мамы не стало, но она всегда почему-то мечтала, чтоб я была медиком, что-то вот это толкнуло. Я всегда медициной интересовалась в рамках самопомощи и вообще информации. Я не задумываясь сразу написала заявку на то, чтоб пройти именно это обучение. Уже на месте я столкнулась, как говорится, с такой большой семьей: тебя, человека, которого видят впервые, просто принимают таким, каким ты есть, делятся своими знаниями, опытом, все это в доступной форме. Я была просто очарована этим всем. И плюс информация, я понимала, что и в гражданской жизни она не лишняя – это всегда помочь до приезда врачей – помочь себе, близким, да даже просто прохожим на улице.

В каком году это было?

Это было в прошлом году, в мае месяце. После прохождения этих занятий, я сдала экзамены, получила сертификат. Было такое предложение: кто хочет, может подать свои данные, заявку на вступление в батальон Госпитальеры. Ну я и подала. Это был действительно душевный порыв, но я прекрасно понимала, что они там, я понимаю, что эта помощь необходима нашим войскам, нашим ребятам. Не всегда было достаточно, тем более еще год назад, боевых медиков на позициях. Медики вроде бы и есть, но растянута линия фронта, она или он, они не в состоянии эти пару километров постоянно контролировать. Представители батальонов Госпитальеры на определенных позициях всегда присутствовали, 1-2-3 человека, именно с батальона этого добровольческого, парамедики, которые помогали войскам нашим для оказания медицинской помощи.

В прошлом году вы присоединились к батальону. Вы успели за это время, до начала полномасштабной войны, куда-то с ними поехать?

Получилось так, что в мае я прошла обучение, лето я посвятила своей внучке, каникулы. Я понимала, что дочь на работе, и у меня есть прекрасная возможность и самой отдохнуть, и с ребенком побыть. А когда уже в сентябре месяце ребенок пошел в школу, я сразу состыковалась с начштаба батальона и уже во второй половине октября выехала на позицию с группой.

Вы на тот момент в каком городе жили?

Я вообще живу в городе Хмельницком. База батальона в Днепропетровской области, оттуда добираешься на базу, они уже развозят по точкам согласно их планам, кто, где должен стоять какое время.

Куда была ваша первая поездка? Наверняка приграничные зоны с ОРДЛО?

Вообще-то это была самая линия розмежування, извините, я русские слова не сразу вспоминаю. Это было село Водяное, Мариупольский район. Там проходила именно линия фронта, где мы стояли в помощь армии Украины. Пробыв там 2 недели, я вернулась на какое-то время в свой родной город. Вы знаете, у меня настолько были такие впечатления от нашей армии, своих ребят с батальона… Я просто через месяц вернулось обратно туда.

Потому что то самое? То, что вы и хотели найти?

Да, то же самое село Водяное. По сути, я больше в других точках не была, я чуть-чуть могла приехать домой и опять вернуться, я возвращалась именно туда. До полномасштабной мы стояли в Водяном, я встретила там этот момент, когда все это началось.

А до начала полномасштабной войны, насколько было много раненых? Насколько ваша помощь была постоянно потребна?

На тот момент, именно в том секторе, где я находился, к счастью, не было. Сами боевые действия проходили, но они были не настолько, это не были бои, где были раненые. Даже такого опыта на момент полномасштабного у меня не было. Все началось с конца февраля месяца уже этого года. И раненые, и первая практическая работа. Тем более, обстановка была уже не настолько спокойная, как даже в январе месяце.

И вот 24 февраля, начало полномасштабной войны, вы в этой точке. Что происходит дальше? Что с вами, что вокруг происходит?

Дело в том, что в какой-то момент мы не имели особого доступа к информации генерального штаба или каких-то распоряжений. Но нам сообщили, что через 4 дня после начала полномасштабной наши войска отступают к городу. Естественно, мы вместе с ними отступили и были на позиции. Мы изначально были с определенным підрозділом именно армейским, там мы с ним все это время и находились. Вплоть до того, что мы уже, когда начались прямо боевые действия, мы подчинялись приказам командира этого подразделения. Прекрасно понимали, что это военные, они лучше разбираются в ситуации, они владеют информацией. Мы поступили в полное их распоряжение.

Отступали вы в сторону Мариуполя, получается?

Да. Мариуполь был взят в кольцо. Не всегда у нас имелась информация, но и не было особо времени сидеть и рассматривать какие-то посты, которые бы могли дать какую-то информацию, что именно происходит. Мы знали, что и Киев атаковался, и вообще по многим границам: южная граница, северная граница нашего государства. Кругом пошло полномасштабное наступление. Мы были в том месте и делали то, что на тот момент было необходимо для того, чтобы защитить Мариуполь.

Вы действовали как парамедик? Вы занимались спасением?

Конечно. Мы именно были как боевые медики. К сожалению, на тот момент уже начали поступать и раненые, и погибшие были. Много было и эвакуаций. Изначально это были единичные случаи, это было шокирующе. Но, к сожалению, чем дальше, тем больше было именно этой медицинской работы. И просто мы уже на эмоции не обращали внимания, просто выполняли свою работу.

За то время, которое вы успели до начала полномасштабной войны поработать в батальоне, такого боевого опыта, именно парамедика…

Мало было. До этого всего это было на позиции – мы обучали солдат как правильно накладывать турникет, как оказать помощь себе и своему другу, побратиму. Пока парамедик успеет к вам добраться, чтобы вы успели, чтобы не было критической ситуации. У нас были машины для эвакуации, но все это отрабатывалось в учебном плане. На момент полномасштабки это все всплывало в голове, и ты просто [действуешь] согласно протоколу. Есть протокол тактической медицины, он небольшой, но там есть четкие шаги. Четко выполняя его, это спасало очень много жизней.

После начала полномасштабной войны что вам пришлось делать впервые как парамедику? Какие медицинские манипуляция пришлось осваивать буквально в поле?

К счастью, в основном у меня раненые попадались в сознании, они разговаривали. Мне ни разу не пришлось восстанавливать их дыхание. Наложение турникета, естественно, одно дело, когда ты делаешь это на тренировке, на себе или на ком-то – ты не видишь конкретной раны. А тут было все: кровь, грязь, рядом взрывы. Именно в такой ситуации просто не оглядываешься по сторонам, не дергаешься. Просто делаешь, эти все движения должны быть до автоматизма доведены. В какой-то момент я понимала, что я абстрагировалась и смотрела на это все со стороны. Поддаваться какой-то панике, страху… Самое первое оказание медпомощи, я катетер раненому поставила со второго раза, потому что у меня реально дрожали руки. Потом я выдохнула и понимаю, что надо делать. Человек под завалами пробыл много часов, кожа была уже серая, вены практически не прощупывались. Я от себя самой не ожидала, что я со второго раза подключу к системе раненого. Поздравила [себя] с такой выдержкой, умениями и поняла, что я могу, значит я буду это делать.

С этого момента у вас как будто бы…

Да, это был переломный момент – первая эвакуация после авиаудара, откопали живого человека. У него не было открытых ран, там был синдром длительного сдавливания, были повреждены кости таза, обезвоживание, плохая вентиляция легких. Но в тот же момент он все равно был при создании, разговаривали. Он был доставлен в госпиталь в Мариуполь в стабильном состоянии. Много случаев, когда это уже были и рваные раны, и частичная или полная ампутация. Я даже сейчас не могу перечислить всего, я не знаю, это надо как-то сесть и вспомнить всю хронологию, потому что я имею последствия после контузии. Бывают моменты, что-то просто блокируется в памяти. Делали что делали при любых обстоятельствах, в какой-то момент даже не думаешь. Где-то этот подсознательный страх есть, но именно в сам момент даже не то, что не обращаешь внимание, а… Я не могу передать словами. Страх есть, потому что не испытывать страха нормальный человек не может. Но тем не менее, это был иррациональный взгляд на это все. В первый раз ты видишь, когда возле тебя, взрывается мина или работает танк… В какой-то момент это было еще не осознание этой опасности, вот и все.

Случай с катетером, когда у вас со второго раза получилось, это примерно когда было?

Это было 28 февраля, были еще первые авиаудары.

Вот вы в Мариуполе, вы видите кольцо, обстрелы, тысячи раненых. Как вы попали на сам завод «Азовсталь», вы же там были взяты в плен?

Да. В плен мы выходили с «Азовстали». С первого марта мы находились в Мариуполе. Периодически позиции менялись, кольцо сжималось, шли моменты, что мы отступали. Сначала был пригород, потом был завод имени Ильича. Мы были именно с боевым отделением, которое выполняло боевую задачу. Мы находились на позициях. Когда уже момент наступил, необходимость что-то решать, мы понимали, что извне у нас уже нет возможности ждать какой-то помощи, покинуть город невозможно. Было принято решение перебраться на «Азовсталь», где подразделения Азова держало оборону. И у них еще было БК, чего про нас уже нельзя было сказать.

БК это?..

Боекомплект, боеприпасы.

Когда вы перебрались на «Азовсталь»?

Именно наше подразделение, мы попали на «Азовсталь», это где-то 13-14 апреля.

Вы попадаете на «Азовсталь», что там происходит? Что вы видели перед собой?

Мы туда прибыли во второй половине дня, где-то так. Сразу спустились в подземное помещение. Это могли быть как бункера, которые согласно плану на любом предприятии находятся, типа бомбоубежищ, так и сами помещения завода, потому что там много подземных коммуникаций, были большие помещения разного предназначения. Изначально бункеров, как мы их называли, по всему заводу было много. Я находилась на одном, где сразу же мы оборудовали пункт медицинский, практически сразу начали оказывать медицинскую помощь, потому что раненых там было много, были вторичные ранения, те, которые уже были получены за несколько дней до нашего прихода. Также в первые дни было много первичной обработки ран. С одной стороны, к счастью, там в одном бункере был госпиталь, где были квалифицированные врачи, а что-то уже легкое, осколочные, пусть даже пулевые, которые не угрожали жизни – ребята оставались на бункере с нами. Просто делались перевязки, обработки и другие манипуляции оказания помощи.

А на «Азовстали» на тот момент много было раненых?

Я вам полную картинку не могу дать, потому что бункеров много. Я могу говорить только за наш бункер. Просто наш бункер, насколько я теперь знаю, один из наибольших, соответственно где-то под сотню раненых было. Я не считала, не могу сказать точно, но количество было большое. И тем более, что еще поступали раненые. Те же ребята, которые выходили на дежурство, на поверхность, могли прийти группой, в которой мог быть уже раненный боец.

Как вообще было на «Азовстали»? Заканчивались ли там препараты, боекомплекты? Вы попали как раз в тот момент, насколько я понимаю, перед полным отсечением продовольствия.

Там получилось второе кольцо, Да. мы были на «Азовстали» уже в двойном кольце. Сам Мариуполь окруженный, и уже «Азовсталь» была окружена. Это большой завод, я не знаю, сколько квадратных метров он занимает, но довольно большая территория. Уже не выйти в город особо, не было возможности. Знаете, что спасало? Эти аптечки, которые по цехам всегда оборудованы. Вот в этих аптечках были перевязочные пакеты, дезинфицирующие средства, даже шприцы, таблетки попадались. Таблетки, которые просрочены, но они находились в темном месте при стабильной температуре, я понимала, что не имею ничего другого. Я применяла эти лекарственные средства, и они помогали.

Уже было достаточно тяжело в плане медикаментов?

Да. К счастью, на нашем бункере находился и пункт азовцев медицинский, и пункт именно наш, армейский, бригадный. У них тоже запасы были, мы между собой делились, мы советовались, всегда все вместе, друг друга поддерживали. Честно говоря, я не знаю, если б я где-то оказалась одна в бункере как медик… Справиться с таким количеством, и таких знаний, к сожалению, я не имею как врач, чтобы в каких-то ситуациях смочь адекватно помочь. Поэтому я благодарна всем медикам, и украинской армии, и азовцам в частности, которые оказывали информационную помощь мне. После этого всего, я настолько пополнила багаж знаний, что у меня… У меня, знаете, всегда был подсознательный страх, что я недостаточно умна и владею знаниями, чтобы оказать самую квалифицированную помощь, которая необходима на данный момент, и это может стоить кому-то жизни. Вот такой страх был. Сейчас я могу поблагодарить тех, кто был рядом со мной, кто мне все показывал и рассказывал. Это обогатило мои знания, и в будущем я смогу более уверенно оказывать будь-какую медицинскую помощь.

Будучи на «Азовстали», видя все происходящее – раненых, обстрелы, как вы эмоционально все переносили? Понятно, что у вас был боевой опыт, но он был другим.

С одной стороны, когда ты находишься в бункере, все равно ты понимаешь, что ты в какой-то мере защищен. Только прямое попадание авиаудара несло за собой угрозу реально потенциальную. Когда мы слышали грады или минометные обстрел, на бункере уже просто на это никто не обращал внимания. Самое такое, что несло угрозу – это авиаудары. Особенно когда они начали принимать трехтонные фабы — это фугасные авиабомбы, эквивалентные тонне тротилового заряда. Была корабельная орта, когда стоял крейсер в акватории Азовского моря, и шли выходы с моря. Это довольно-таки большой калибр, и это действительно была реальная угроза, которая, к сожалению, достигала целей. Были и погибшие, и раненые. Уже на какую-то такую мелочевку особо мы даже психологически не реагировали.

Вы с середины апреля находитесь на «Азовстали». Что происходило непосредственно перед пленом? Какая была обстановка, что происходило в вашем бункере? Можете ли вы попробовать вспомнить?

Обстановка была такая: мы понимали, что идет время, у нас заканчивается БК, у нас проблемы с продуктами, с питьевой водой. Какая-то связь была, какой-то вайфай, какие-то новости узнать. Мы до последнего надеялись на прорыв, на какую-то помощь извне. В то же время мы понимали, что двойное кольцо — это двойное кольцо. Тем, кто смог договориться именно про сдачу, я благодарна. Потому что этот плен — это не позор, это спасение жизней большого количества людей, около 3 тысяч наши руководители спасли жизней. Это не лучшее место пребывания, но, мы не утратили за все это время самое главное, мы сохранили свою жизнь. Пойти в плен это не конец. Осознание там, в плену, давало силы, что рано или поздно произойдет обмен, рано или поздно изменится ситуация на фронте. Возвращение домой – у меня в голове этот вопрос не стоял. Я только понимала, что это процесс, необходимо какое-то время для решения вопроса. Самое главное, что смогли руководители и «Азовстали», и 36-й бригады морской пехоты, которые участвовали в этих договорах, именно про сдачу, они спасли жизни и это главное, самое ценное.

Как проходил процесс пленения, что происходило в этот момент? Поступил ли вам откуда-то приказ или как это происходило?

Я не знаю, что там происходило именно в верхних эшелонах руководства. На местах была доведена информация, 16 мая это произошло, утром. Объявлен режим тишины для того, чтобы мы могли покинуть завод. Россияне это назвали “сдача союзным войскам”, что это операция по сдаче союзным войскам для обмена. Естественно, такое количество людей не могло за раз выйти и [быть] переправлено в места, где они содержали военнопленных. Поэтому это происходило с 16 по 20 мая. Я была с группой, которая вышла 18 мая. 19 мая мы уже были в колонии на территории “ДНР”, это Еленовка, населенный пункт недалеко от Донецка. Колония была когда-то законсервирована, ее открыли и там содержались военнопленные.

Сам процесс, как вы выходили? Что россияне говорили? Что происходило?

На тот момент там были представители российской армии. Задавались только стандартные вопросы: кто вы, что вы, откуда, какая часть, звание. Ну и проверка личных вещей на колюще-режущие предметы, чтобы обезопасить перевозку нас. Все штатное сдавалось при выходе с завода, там стояли люди, грузовик, в который все складывалось, записывался номер автомата, допустим. Я точно не знаю, потому что наш батальон демилитаризованный, оружия у нас с собой не было. Поэтому сдача пошла просто по прямой. Они проверили вещи, рассадили нас по автобусам и повезли в населенный пункт, где содержались военнопленные.

Когда вас привезли, у вас были допросы? Что происходило, когда вы попали в Еленовку?

Пару дней ничего. Я не помню точно, 20 или 21-го представители с российской стороны, ФСБ, проводили допросы. Изначально это было довольно-таки корректная беседа, где просто они устанавливали личность. Все вопросы: где вы были на момент начала полномасштабной, как вы оказались на «Азовстали», как вы выходили, что вы делали там? Такие стандартные вопросы, на которые просто отвечали, и они это себе записывали. Это было по началу. Потом шли месяцы, мы понимали, что все это время у нас был просто информационный вакуум. Мы не знали, что происходит в мире, в нашей стране в частности, какая обстановка на фронте. Кстати, ФСБ – это ФСБ, а сама охрана – это была ДНР-овская исполнительная служба, которая обычно находится в тюрьмах. Они, конечно, были любители как-то задеть, унизить. Рассказать, что еще чуть-чуть и до Днепра уже [будет] территория России, все такое. Для того, чтобы воздействовать именно морально.

Они часто вам такое говорили?

Практически постоянно. Единичные были представители “ДНР”, которые просто приходили на работу. Они не вступали в полемику, могли иногда что-то спросить, но таких явных агрессивных проявлений не было. Я же говорю, это единичные случаи. В основном это было пренебрежительное отношение. Они вообще не понимали, как вести себя с военнопленными. Они не то, что не читали, они не слышали про Женевскую конвенцию. Соответственно, и отношение было такое.

Они всем это говорили? Вот они говорят, что скоро Днепр будет наш, условно. Они к каждому походили? Может, они вам что-то лично говорили?

Дело в том, что столько-то человек ведется на допрос. Никому конкретно [это не говорили, но так] озвучивалось, что это многие слышали. Это не то, что разговор с кем-то лично, это было общее отношение.

Эти допросы часто происходили?

Смотря с кем.

С вами?

Так как я гражданское лицо и не комбатант, у меня не было оружия в руках, я парамедик. Они установили, определенную получили информацию, и на какой-то момент у меня не было с ними дальше разговоров. Была еще потом прокуратура Российской Федерации, которая, заметьте, возбудила уголовное дело про преступления против мирного населения города Мариуполя. Я спросила: «Интересно, а почему вы возбуждаете это дело, Россия? Какие там ни были бы преступления, это внутреннее дело Украины. Мариуполь — украинский город. По юрисдикции что вы здесь делаете? Вы его уже захватили, давайте начнем с того, что закон обратной силы не имеет. То, что было до момента вашего захвата, это внутреннее дело Украины». Мне закрыли рот и сказали: «Отвечай на вопросы».

А вас не били из-за этого?

Нет. К женщинам как бы то ни было, я могу констатировать, по крайней мере на Еленовке, что не применялось ни избиение, ни какие-то пытки.

Вас физически не трогали?

Да, физически да. Но в остальном были нюансы разные.

Моральные унижения?

И унижения, и оскорбления, и пренебрежительное отношение. Все, чтобы подавить волю, все, чтобы показать, что мы ничто. Это довольно-таки тяжело вообще, а там были молодые девочки, которых психологически они… Особенно, когда они рассказывают, там месяц прошел, два: «Украина вас не хочет. Украина не собирается вас менять, потому что ваша страна, вы нафиг ей не нужны. Возьмите, напишите заявление, что вы не хотите на обмен. Вы получите российский паспорт». Я говорю: «А зачем он мне? Зачем мне ваш российский паспорт, если обмен будет, – я утверждала это как факт — это во-первых. А во-вторых, у меня дочь, у меня внучка, отец, сестра, и вообще это мой дом. Украина — мой дом».

Когда вы с ними таким образом разговаривали, довольно жестко, они вам отвечали или пытались как-то…

С прокуратуры российской у меня попался следователь, довольно молодой парень, который просто сказал: «Я же с вами по-хорошему говорю, отвечайте на вопросы». Потом я просто стала отвечать на вопросы, не более: «Да, да, нет, не видела, не знаю, не присутствовала, не попадалась» – все. Мне дали прочитать протокол допроса, где я проходила как свидетель. После этого прокуратура лично со мной больше не работала.

Вы упомянули, что они не трогали вас физически, но морально пытались как-то унизить, задавить. Можете про это подробнее рассказать? Как российские военные пытались сломать, в первую очередь через ваш опыт? Как у вас это происходило?

У нас периодически были допросы, как-то вечером на штаб повели, они снимали отпечатки пальцев. Они, между прочим, брали образцы ДНК, и это все вносилось в их базу. Ты заходишь, называешь фамилию, имя, подразделение. У них постоянно вылезали глаза на лоб, что я гражданский человек, парамедик, волонтер с батальона демилитаризованного, который находился на линии фронта. В основном это делали представители российской федерации, ихние какие-то там службы. На тот момент в штабе был ДНР-овец, наш украинец в кавычках. Он мне говорит: «А, Госпитальеры, Правый сектор?». И начались эти все, была нецензурная речь: «Ты мотала пидоров! Знаешь, сколько ты убила детей?». Я говорю: «Я убила? Чем?», — « А потому что ты спасла жизнь бойцу, а он убивал детей. И это на твоей совести». Я говорю: « Кто виноват, что вы в окопы ставите детей? Война — это не прикрываться детьми». Если бы не офицеры русские, он бы применил физическую силу.

То есть его как-то оттормаживали?

Да. Он был, во-первых, пьяный в стельку. Он находился тогда в той комнате в штабе, услышал, что я из Госпитальеров, начал меня это самое. Со мной быстро закончили и сказали: «Все, вали отсюда, чтоб тебя [здесь] не было». Это был именно ДНР-овец, именно тот, кто хотел русского мира.

Те, кто были из “ДНР”, они были более агрессивны чем те, кто были из России?

Да. Россия, что бы она ни делала, она никогда не делает это своими руками. Мужчины в Еленовке были на бараках, на общем положении, а женщин держали отдельно в камерах на ДИЗО. Это дисциплинарный изолятор, отдельные камеры. Россияне не применяли физическую силу даже к мужчинам, они просто приводили их на второй этаж, где ДНР-овская охрана издевалась над ними.

А вы это слышали?

Мы это слышали. Видеть мы не видели, но нам было достаточно того, что мы слышали. Это было ужасно.

А что вы слышали?

И звуки избиения, и крики ребят. Потом они знаете что начали делать? Просто скотчем залеплять рот. Когда мы только слышали звук скотча, мы уже понимали, что будет “веселая” ночь или вечер. Это часами могло продолжаться. Было психологическое давление, потому что они знали, что мы это слышим, мы, женщины. А Россия свои ручки не марала. Они ничего не делали, они не применяли силу, они тут ни причем.

Я правильно понимаю, что из-за того, что вы сидели с мужчинами, например, с теми же азовцами, на разных этажах, вы не видели вообще друг друга?

Нет, абсолютно. Мы могли видеть на прогулке, что бывало довольно не часто. Выводили в дворик, это такая тоже клетка, просто доступ к чуть большему свежему воздуху. С трех сторон она кирпичная, а с одной стороны идут решетки и дверь. Если выводили одновременно две камеры, значит, мы просто могли видеть и переговариваться. И то, если на смене были адекватные ДНР-овцы, которые просто закрывали на это глаза.

А о чем вы разговаривали, если у вас получалось, на прогулках?

Как себя чувствуешь, как держишься? Мы друг друга старались поддерживать. Видишь, что глаза потухли, начинали говорить, что все будет нормально, мы выйдем отсюда. В основном мы старались поддерживать друг друга. Или когда тебя спрашивают: «Ну как там?», — « Все прекрасно, все хорошо. Живем, просто ждем момента, когда мы вернемся». Это была забота друг о друге, о состоянии здоровья, о психологическом состоянии и взаимная поддержка.

Можете ли вы подробнее рассказать про условия содержания?

Содержания в Еленовке были далеки от Женевской конвенции. Именно женщины содержались на этом ДИЗО, где в 6-местной камере могло находиться 27 женщин. Мы спали на полу, матрасы и подушки были выданы только в конце августа. Кто их имел, на этот бетонный пол ты просто кидаешь, пару одеял могли кинуть в камеру или что-то еще. Кто-то имел спальник с собой или еще что-то, таким образом мы выходили из положения. Средства гигиены были очень редко. Сами понимаете, женщины. Не часто [средства гигиены выдавались], все экономили, все делилось. Допустим, что-то нам закинули в камеру, кусок мыла или пачку прокладок, или тот же шампунь – мы сразу разделяли на количество женщин в камере.

А с точки зрения женской гигиены, вам вообще очень редко выдавали что-то? Как вы справлялись?

Скажу откровенно, цикличность прекратилась. Это связано с потерей в весе. Единицам были нужны особенные средства гигиены. Основной массе на тот момент этого уже не надо было. Аменорея наступает всегда при сильно стрессовой ситуации и когда резкая потеря в весе.

Вас еще, получается, плохо кормили?

Я не могу сказать, что этого было достаточно, но было 3-разовое питание. Это были крупы, каши, какая-то водичка с капустой. Умереть было сложно, но полноценным оно не то что не пахло, оно было где-то далеко. Чисто чтоб умерли с голоду – поддержание жизненной деятельности, не больше.

Как обстояло с медицинской помощью? Хоть кто-то кого-то пытался осматривать, лечить?

Практически никак. Медицинскую помощь мы получали… Это врачи с военного госпиталя города Мариуполя, которые потом были на «Азовстали» и также вышли в плен. Там были врачи, которых допускали иногда, если шли жалобы с камер женщин или даже мужчин на бараках. Если что-то у них было, какая-то ношпа, анальгин, какие-то препараты. Поставок препаратов практически не было, но что-то они подавали заявкой на Донецк, я точно не знаю этот механизм, но иногда что-то нам попадало.

В состоянии полной изоляции, в состоянии супер стресса, у вас же еще связи с семьями не было вообще?

Да, практически не было. Первые несколько месяцев был для женщин куратор. Он занимался женским контингентом военнопленных. Он сам чечен, позывной Тимур. Он даже нам приносил что-то с волонтерки, мог принести пачку сигарет на камеру, вафельку, конфетку, пару раз в месяц что-то блеснет. Наступил момент, я смогла поговорить с дочерью 8 июня. Он давал телефон. Изначально он говорил: «Вы можете позвонить родным, но это будет записываться на камеру». Мы отказывались. Через пару дней он пришел, говорит: «Кто-то хочет позвонить?», мы: «Только без видеообращений». Он: «Да, можете так звонить». Естественно, я понимала, что разговор записывается. Девочки некоторые наивные считали: « Раз не будут записывать на видео…», я говорю: «Так у вас разговор будет записываться, делов-то». Изначально он говорил: «Вы понимаете, для того, чтоб Украина захотела вас вернуть к себе, вы должны говорить это родственникам, чтоб они обращались, чтобы они что-то делали. Может быть, у кого-то есть связи с органами управления высшими, чтоб они обращались». Мы смеялись. У кого-то мама под 60 лет, кого она знает, к кому она будет обращаться? В плену я, в плену. В тот момент я просто использовала эту ситуацию и смогла позвонить дочери.

Это было в первый раз?

Это был первый и единственный раз, что я с ней говорила с плена.

Как это прошло?

Моя девочка — умничка. Она уже знала. Я сразу позвонила: «Это мама. Не реветь, слушать внимательно. Красный крест звонил?», — «Звонил». « Ты знаешь, что я в плену?», — «Знаю». « Какая обстановка? Ваше здоровье, нормально все?». Во-первых, я хотела передать информацию своему батальону, чтоб они знали, что с моей группой практически все нормально. Были ранения, все находятся в удовлетворительном состоянии по здоровью. Единственное, у нас один человек с группы погиб, я эту информацию сразу сказала: «Позвонить, доложить. Я навряд ли смогу связаться со своим батальоном». Пошел разговор, я понимала, что он записывается. Больше мне предложений, даже если я говорила, что хочу позвонить, не поступало. Они понимали, что я не кричала, что я в плену, освободите меня. Я просто давала информацию и указания что надо сделать. Зато я услышала голос дочери. Все что я сказала ей: «Ты мне веришь?», она мне: «Верю», — « Вот верь, я вернусь». После этого она долгие месяцы не имела ни связи, ничего. Мне тяжело было. Я верила, знала, что моя девочка не сломается. Она должна была чувствовать, что я жива и я вернусь. Когда я позвонила в момент, когда нас поменяли и перед Запорожьем… У нас есть национальное информационное бюро, которое дало нам помощь. Это и телефоны, и стартовые пакеты, и еда, одежда – все. Они полностью нас обеспечили с момента нашего освобождения. Когда были розданы телефоны, я набрала. Мой ребенок… Возгласы радости и слезы, и все. Она говорит: «Я знала, я знала, что вас будут менять!». Я говорю: «Конечно! А я не знала! Какое счастье, что ты знала, что я еду домой. А я ехала, и я даже не знала, куда я еду».

Про обмен чуть-чуть попозже. Хочу поподробнее узнать про чечена с позывным Тимур. Кто он такой? Как вы поняли, что он женский куратор? Что он вообще делал?

Пару раз в неделю он заглядывал в камеру. Спрашивал, как мы себя чувствуем, как у нас дела, может что-то надо. В тот момент, пока он был, у нас туалетная бумага появлялась в камере. Я понимаю, что Красный Крест все равно какую-то волонтерку передавал, но не факт, что она доходила до нас. Красный Крест, я думаю, никто не допускал, потому что, если бы они увидели этот ужас в жару +30, 27 женщин в камере, вода сомнительного качества. У нас были проблемы с желудком, были расстройства. Мы понимали, что они Красный Крест на это не пустят. Они просто у них брали волонтерку, но не всегда что-то доходило. А чечен мог отдельно с кем-то пообщаться, забирал в отдельный кабинет. Я ни разу такого личного разговора с ним не имела, но девочки рассказывали, что он просто беседовал. Впечатление было от него, что он образованный, ФСБ-шник, явно имеет образование психолога. Умный, тактичный, никогда от него не было ни унижений, ни оскорблений, вообще ничего. Он вел себя довольно корректно. Я так понимаю, у него была поставлена определенная задача его руководством, чтобы, может, кого-то склонить к сотрудничеству, но в эту категорию личного общения я не попадала. Я так понимаю, что было ему достаточно моего разговора с дочерью, [ чтобы понять,] что ни на какие компромиссы я не пойду.

Вы не знаете, что происходит за пределами Еленовки, когда вы в полной изоляции, вы слышите, как пытают ваших парней. Пытались ли занять себя, чтоб это пустое время заполнить?

Вы не поверите, у нас были книги, нам приносили книги.

А что это были за книги?

Это была какая-то библиотека, там штампы стояли на книгах, как в библиотеке, инвентарные номера. Кто-то читал, разговаривали. Особенно если зацеплялась тема детей, внуков. Это такие садомазохистские были разговоры, когда ты хочешь кушать, мы обязательно говорили кто, что, когда готовил. И рецептики записывали. От нашей манеры поведения в такой ситуации… Это даже в какой-то момент шокировало.

Помните рецепт какой-нибудь, который вы записали?

У меня на момент выхода с плена не было личных вещей, утеряно много было, документы в том числе. Хотя за неделю до выхода с плена я видела у ФСБ-шника в руках свои собственные документы. И тортики какие-то, и рулетики – много всего. Обязательно это должно быть что-то оригинальное, вкусное. Если постараюсь, я могу вспомнить, потому что у меня зрительная память. Если я писала, я могу это вспомнить. Но, к сожалению, у меня последствия контузии иногда блокируют целые куски.

Вы неоднократно упоминали про контузию, как вы ее получили? Это было в плену или до?

Это было до того. Это был последний день марта, 31 марта, мы эвакуировали ребят с зенитной установки «Расчет», который попал под танковый обстрел. Сначала разорвалась машина, полная боеприпасов, куда прилетел танковый снаряд. А потом, когда мы оттягивали, мы попали в прямую видимость танка и это был танковый обстрел. Ничего такого не случилось, взрывной волной откинуло. Это акубаротравма, закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение и контузия.

Тут я вас поняла. Вернемся к рецептикам, чем вы еще себя занимали? О чем вы разговаривали между собой?

Девчата могли говорить о чем угодно. Женщина остается женщиной в любых ситуациях. Особенно когда их много… Ой, это страшная сила! У меня так бывало, что я могла практически целый день пролежать, я не спала. Я закрывала глаза, возвращалась мысленно в те места, где мне было спокойно, хорошо. Между прочим, о побратимах, о дочери, о детях я старалась не думать, потому что это вгоняло в депрессию. Я блокировала это просто. Я очень люблю наши горы Карпаты. Я вспоминала дни, когда я могла гулять по лесу. Перед глазами были те места, где мне было хорошо. Это благотворно влияло на психику, моральный стан, давало силы дальше все это терпеть.

Эти мысли о месте, где вам было хорошо и безопасно?

Да, это давало подпитку энергетическую. Понимаете, я уже женщина в возрасте. Был момент в разговоре с ФСБ-шником, когда он мне рассказывал, что: «Вот ваша Украина, что тебе дало твое правительство?». Я говорю: «А почему правительство что-то должно давать? Оно дало мне свободу выбора, это во-первых, наша демократия. Я получаю тогда, когда хочу, свое образование. Я в 50 лет практически поменяла профессию, делаю что хочу, у меня есть свобода выбора». А он мне: «А у вас вот такое правительство!..», я говорю: «Вы знаете, давайте так, за правительство я говорить не буду. Его можно поменять, а родину никогда не поменяешь».

Они на это нормально реагировали? Не били вас, не унижали?

Нет. Этот ответ был незадолго до обмена, разговоры с ФСБ-шниками. Данный ответ дал ему понять, что ни вербовка, ни шантаж моими детьми, ни чем-то еще, не принесет ему никакого результата.

А как-то вас пытались шантажировать детьми?

Да. Сначала были вопросы: «Что ваша дочь может сделать для того, чтоб спасти маму? На что мама готова пойти, чтоб спасти жизнь своему ребенку?». Они немножко просчитались в том, что между допросами они давали пару дней. За эти пару дней осмысливаешь и понимаешь, что дочь моя в безопасности, что она никогда не пойдет на измену родине. Что бы не случилось, я могу быть спокойна. Они любят: «Курить будете?», — «Буду». Он протягивает сигарету, и ты ее берешь, он смотрит на твои руки – нет ли тремора, как ты себя ведешь. Осознав это все, я спокойно сидела. « Вернемся к вопросу о дочери?», я говорю: «Нет», он: «Да», я говорю: «Нет», и мы, смотря друг другу в глаза, препирались секунд 30.

Вам не было страшно?

Мне уже не было страшно. Я отпустила это.

До какого момента вы боялись и когда это прошло?

Я боялась в тот момент, когда был первый допрос. У меня [тогда был] реальный страх за своих детей, за все. Когда я пришла на место, я сидела, я анализировала. Сначала это был легкий психоз, а потом, разложив по полочкам, я понимала: мой ребенок далеко, попробуй достань, ты ж линию фронта даже не перейдешь. Если логически мыслить, не поддаваться эмоциям, тогда ты успокаиваешься, ситуацию отпускаешь и можешь спокойно продолжать дальше общаться. Он видит твое психологическое спокойствие. В итоге напоследок мне было сказано: «Хорошо, данный вопрос закрыт». Я говорю: «Прекрасненько, я довольна». Что его, конечно… Такой взгляд был злой. Он недоволен, его руководство будет недовольно, потому что задача не выполнена. Но он пытался.

Задача была в чем?

Какая-то вербовка. У нас довольно много в Украине есть так называемых агентов влияния. Человек когда-то побывал в плену или как-то он выйти… И до какого-то момента он себе просто живет, а потом он с бухты-барахты получает задачу, в основном информационную. Сейчас полномасштабная война, а все то время это была информационная война. Эти люди выполняли такие задачи. Это был подрыв изнутри.

То есть вас пытались завербовать?

Да. В чем заключалась бы моя задача, мы до этого не дошли, потому что я не сказала «да».

Когда вы поняли, что вашей дочери ничего не угрожает и ее ребенку ничего не угрожает, после этого стало легче общаться с ними?

Да-да. Я отпустила ситуацию. Я была спокойна, как слон на полянке, который ни про что не думает. Но это стоило усилий. Я же говорю: их ошибка была дать между допросами время, целых 2 дня. За этих 2 дня мне хватило силы воли себя нормально настроить. Я понимала, что будет продолжение разговора. Я уже в какой-то момент прокручивала диалоги: как мне себя вести, как мне сказать. Самонастрой много значит, потому что женщин легко подловить на эмоциях, на материнском чувстве и этим можно манипулировать.

То есть, дав вам 2 дня, вы смогли себя успокоить?

Да. Если бы это продолжалось как в фильмах: днем поговорили, ночью с бухты-барахты потащили, то было бы тяжело справиться морально.

Очень хорошо, что вам дали столько времени. Для вас хорошая ситуация.

Да. Когда ты мозгами понимаешь, что ничего не сделаешь, но момент еще страха есть, ты его подавить не можешь. Нервная система реагирует по-своему. Мозг говорит: «Этого не произойдет», но ты не можешь поверить собственному мозгу. А когда есть время, значит, можешь спокойно поразмыслить и прийти к умозаключению, что ничего ты не сделаешь. И [надо] себя насколько убедить, чтобы нормально дальше вести себя естественно. А они видять, что реакции психологической нет и добиваться чего-то нет смысла. Они же понимали, что на тот момент, это было за пару недель до нашего обмена, что идет интенсивный процесс обмена военнопленными. Я так понимаю, во временных рамках они были ограничены. Они отрабатывали свою зарплату.

Вы еще произнесли фразу, что в любой ситуации женщина остается женщиной. Как это в плену проявлялось?

Во-первых, у некоторых девочек была даже косметика: то помада, то карандаш затерялся. Да даже пинцеты и зеркало по камере ходило, “ давайте я себя тоже приведу в порядок”. Это стимулировало, когда женщина перестает следить за собой, идет деградация, это нас сдержало. Мы оставались морально стойкими. Помню, открылось это окошко в двери, кто-то из москалей подошел, особо не заглядывал, но голос: «Добрый день, у вас все хорошо? А что вам надо?». И куча возгласов сразу женских. Я говорю: «Девочки, тихо, ша! У него вопрос был просто проформа – заглянуть, спросить, что здесь делается». Столько женщин, это сразу… Нам нужна туалетная бумага, нам нужно это, шампуня нет, того нет. Пофиг, где находится женщина. Она всегда внутри останется такой, нам все надо. Мы все сможем, дайте нам чуть-чуть шампуня.

Как лично вы пытались стараться держать себя в таких условиях в порядке?

У нас девочки, которые делали колоссальные прически, плести колосочком такие шедевры! Мы все там ходили с такими прическами, что, помню, даже ФСБ-шник меня спросил: «О, а у вас сегодня другая прическа?». Они сами были в шоке, что мы поддерживали свой внешний вид, мы не опускались морально и физически.

Как еще у вас получились поддерживать внешний вид?

Обязательно зубы почистить, умыться, какая бы вода это ни была. Даже вещи прополоскать, элементарные процедуры гигиенические в будь-яких условиях, даже если это баклажка воды на столько-то человек, значит будет по кружке каждой. Душ — это было из ряда вон, экстремальное. В душевой, где 2 крана, два душа запускается человек 8-10 и тебе дают 10 минут. За эти 10 минут, вы не представляете, что может женщина. Она помоет голову, сполоснется, еще успеет постирать нижнее белье.

Это была холодная вода еще?

Комнатной температуры вода, кстати, к счастью, потому что хотелось остыть. Когда уже было более прохладно, ну такая, не скажу, что горячая, но хотя бы теплая.

Не в ледяной воде вы мылись?

Нет. Это уже крайняя точка в Таганроге, когда нас оформляли на крайние 2 ночи перед обменом. Нас свозили всех в одну точку — в Таганрог на СИЗО. Откуда потом переправили 108 женщин на обмен, все были кто где раскиданы. То там да, там тупо ледяная вода лилась. Хотя бы ладошкой взял, что-то там ляпнул на себя и все.

Это очень важный эпизод про эту войну, как женщина в плену остается женщиной. Может у вас еще такие детали в памяти остались? Что еще вы пытались сделать, чтобы сохраниться?

Мы стирали вещи. У меня так получилось, после очередного обстрела я в машине оставила практически все. Что было на мне, в том я и вышла. На бункере мне помогли девочки: кто кофточку дал, кто свитерок, что-то еще, полотенце. Девочки, которые попадали в плен, у них были рюкзаки, даже что-то гражданское – какая-то была футболка, какие-то лосинки. То постирал, пока оно сохнет, переодевались. Это отвлекало от того, где мы находимся и не давало упасть духом. Самое основное – это были наши прически. У девочек за все время отсутствия парикмахерских волосы поотрастали, мы просто творили шедевры. Девчонки такие прически делали всяким косичками, ну обалденно!

А как вы начали делать эти прически? Помните, с чего началось?

Даже не скажу. У нас была Лена Филиппова, у нее творческий подход, богатое воображение. Она посмотрит длину волос и начинает что-то делать. Или будет заканчиваться косичка, или собираться косички в верхнюю точку и дальше хвост. Может быть, она мне сама предложила, я точно не помню. Пару дней проходит и мы: «Лена, ты завтра меня до обеда переплетешь?», — « Да, хорошо». Очередь, как звонишь парикмахерше своей: «Когда ты свободна? Запиши меня». Это отвлекало нас от того, где мы находимся.

У вас была любимая прическа, которую вам Лена сделала?

Зеркало было маленькое, со стороны я посмотреть не могла. Телефонов априори не было, что сфотографировать и посмотреть этот шедевр. Девчонки все: «Повернись так, а сзади у тебя так, вау! Вот это что-то интересное».

А! Вы друг другу как бы пересказывали?

Да.

Вау! Это очень важный эпизод, очень трогательный. Вот вы просидели, получается, больше полугода в плену…

Нет, у меня получилось практически ровно 5 месяцев. 4,5 месяцев я была в Еленовке. Потом нас перекинули в Белгородскую область, там уже по частям шла раскидка. Распотрошили по всей приграничной зоне Российской Федерации, потому что изначально мы были в “ДНР”, а потом начали кидать на разные колонии именно России. Причину мы не знаем достоверную какую-то, почему именно. Предполагали, что, во-первых, уже холодает, колония, где мы находились – там ни тепла, ничего. Ту колонию, я так понимаю, должны были законсервировать, а людей куда-то надо было деть. Мы там были все с «Азовстали», мужчин отправляли в Горловку, на донецкое СИЗО, на таганрогское СИЗО. С женской половины 9 женщин, я в том числе, были сначала отправлены в Белгородскую область на лагерь для интернированных военнопленных, который, между прочим, отвечал всем требованиям Женевской конвенции. Такие лагеря, как я поняла, существовали на территории России изначально, на протяжении всех военных действий. Это палаточный городок, внутренний периметр военная полиция России охраняет, потом идет внешний периметр, это уже военные охраняют. Там нормальное питание, доступ к свежему воздуху, медицинская помощь. То есть все, как пишет Женевская конвенция. Но там мы были 13 дней, потом нас перекинули в Курскую область в какую-то колонию, пару ночей. Потом нас перекинули на Таганрог, и уже через полтора суток мы попадаем в Крым, откуда уже машинами нас перевезли на место обмена.

Когда эти движения начали происходить, это в сентябре началось?

30 сентября нас вывезли на Белгород. 13 октября за пару дней до 17, до момента обмена, нас покидали по нескольким областям.

Когда вас начали перевозить, у вас было ощущение, что вот-вот и на обмен повезут? Что вообще думали?

Когда попали в лагерь для военнопленных, там, где нам дали нормальное питание, одежду теплую, потому что ночь уже была холодная, а это были палатки, но там буржуйка была, утеплитель стоял. Кровати были с простынями и одеялом с подушкой! Девочки сидели в ахере и говорили: «Боже, это рай по сравнению с Еленовкой». Я говорю: «Девочки, это финишная прямая. Нас просто немножко приводят в порядок, потому что на обмен». Они: «Да это все мечты», — «Вот увидите». Потому что просто так ничего не делается. Какая-то чуйка мне давала [понять], что обмен все-таки должен состояться.

То есть именно из-за условий вы решили, что это переподготовка?

Да. Там был медицинский осмотр – нет ли на нас следов побоев, как мы себя чувствуем. Питание было нормальное, человеческое, где мы увидели тушенку в каше, фрукты можно кушать, яблоко, конфетку, печеньку. Чай с сахаром! Это уже о чем-то говорило. За те 13 дней, что мы были, у нас уже глазки, щечки розовые, выглядело уже не так страшно. Сильно ли я похудала? У меня 48 килограмм было по жизни, плюс-минус 2-3 килограмма. Я так понимаю, что там было минус 8 как минимум. Размер XS, штаны мультикамовские, они просто не расстегиваются, они просто падали. После этого под конец, пусть и небольшое, но нормальное питание за 2 недели, я вам хочу сказать, творит чудеса. По крайней мере, мы уже выглядели не страшными абсолютно. Естественно, для восстановления нужно больше времени и сбалансированного питания, но это уже был сделан шаг для того, чтоб мы выглядели более-менее на обмене.

Что происходило дальше?

Мы задавали вопрос охране нашей, они что-то говорили. Мы: «Когда обмен?», женщина есть женщина, она перебьет кого хочешь и задаст все равно свой вопрос. Я тогда говорила: «Девочки, он с военной полиции или даже начальник лагеря. Он обыкновенный полковник, не знаю какого рода войск. Им этой информации точно не доносят». Но мы их спрашивали, они сказали: «Рано или поздно с этого лагеря интернированных вы будете перекинуты на СИЗО или колонию, а оттуда осуществляются обмены». Когда нас переправили в один прекрасный день из Курска в колонию, там было много женщин. Не знаю точное количество, но не 9 человек. Еда была нормальная, получше чем в Еленовке, но отношение… Нюанс. Женщина-надзиратель намного более жестокая, чем мужчина.

Как она с вами обращались?

Это могло быть не только моральное воздействие, но и физическое. Я не могу сказать, что это избиение, но двинуть в плечо, шарпануть, толкнуть об стену, что-то такое. Не может полноценно избить, но какую-то гадость, хоть что-нибудь, но она сделает. Девочки после выхода с таких колоний говорили, что да, применялось физическое воздействие. Я просто могу сказать: «Девочки, понимаю, что унизительно, даже больно в физическом плане, но еще больнее в моральном. Но то, что мы слышали в Еленовке, что такое именно пытки и избиение, то к женщинам это не применялось».

Это все происходило уже в курской колонии, эти женщины-надзирательницы?

Да. Слава богу, в Курске мы пробыли 2 дня. Я так понимаю, потом поступил звонок и [был] определенный список, потому что не всех тогда с Курска забрали, а именно по спискам начали собирать с разных колоний и свозить в Таганрог, в точку откуда уже шла отправка на обмен. 15 числа нас собрали, вывезли на Таганрог. 15-16, в ночь на 17 рано утром в Таганроге нам открыли кормушку в камеру и сказали: «Такая, такая», пофамильно, нас как раз 6 человек было, с вещами на выход. Надзиратель тоже не знает, ему сказали по списку вывезти людей куда-то. У нас девочки тоже: «А это на обмен? А это то?», я говорю: «Девочки, тихо». Я у него спросила, было 6 утра: «Это подъем?» Он мне сказал: «Не подъем. Все, девчонки, едем». Мы все до конца не верили, нам же никто не говорил, что мы едем на обмен. Даже если кто-то вслух говорил, мы на него: «Тихо, ша, не сглазь!». Пока не услышим рідну мову і вас вітає Україна, мы не будем верить. Столько раз перекидывали… Это могло быть просто следующая колония.

Вы из Курска поехали туда?

Это именно из Таганрога уже. Из Таганрога собрали по списку, нас, 108 женщин, самолетом перекинули в Крым. На аэродроме нас погрузили в кразы и повезли автомобилем на точку обмена.

Когда вас туда перевозили, вы уже понимали, что почти дома?

Понимали, но до конца не говорили это вслух, чтоб все прошло гладко, чтобы ничего не случилось, не поменялось. Мы уже насколько боялись того, что может что-то пойти не так. Ведь мы не знали ситуации на фронте. Когда мы летели в самолете с завязанными руками и глазами, это транспортный самолет, где просто усаживали на пол. В этот транспортник 200 человек закидвалось. Ты летишь и слышишь, как у тебя над головой говорил охрана, которая боится: «Хоть бы свои не сбили». Я думаю, господи, хоть бы свои не сбили! Это треш просто. Этот момент, когда в точку нас привезли, мы эти разговоры понимали, уже вот-вот, да, точно, дорога на Запорожье, мы уже едем. Машины остановились, открывались тентовое накрытие, которое было. И действительно рідною мовою нам сказали, что выходите на эту сторону, усі шикуйтеся. Изначально машины остановились, была определенная передача документов, сверка списков, такие моменты организационные. Потом, когда начался сам процесс обмена, то… Я вам не могу передать этих эмоций, просто не могу.

Какое счастье, что это наконец произошло! Как вы в первый раз увиделись с дочерью?

После обмена нас сразу повезли в госпиталь в Дніпро город, Днепропетровская область. Так как я в добровольческой украинской армии, моя комбат позаботилась о том, чтоб забрать меня в Киев на обследование. Прежде чем я попала в Киев, я все-таки приехала в Павлоград на пункт постоянной дислокации нашего батальона. Встретилась со своими друзьями, руководством, пару дней была там. Это был конец недели, все равно в Киеве сидеть в клинике, смотреть в потолок, потому что это выходные дни. Я лучше побуду со своей семьей побратимов. Отправилась в Киев, 29 числа я попала в Хмельницкий и увидела дочь. Я все это время с ней общалась по телефону. В какой-то момент это была защитная реакция моей психики – я с ней разговаривала, особенно когда была у себя в расположении в батальоне, у меня было такое чувство, что я приехала с ротации и скоро вернусь домой, надо просто пару дней, организационные вопросы решить. Я понимаю, что моя психика минувший год практически заблокировала. Я еду с батальона домой. Такие моменты, которые просто вылетали. То, что происходило за это время, это как бы происходило не со мной, я просто констатирую факт. Еще надо пройти с психологом терапию, потому что это нельзя оставлять. Рано или поздно может посттравматический синдром сыграть злую шутку.

Важно, что вы это понимаете Вы отлично держитесь, это же правда очень тяжелый опыт.

Я все это время – когда была до плена, в плену, я не плакала. У меня никогда не было склонности к проявлениям слезным. Когда в автобусе нам раздавали наши украинские флаги, я его взяли в руки, уткнулась и я заплакала. Это были слезы радости, облегчения что все, я дома. Я в своей стране, я дома.

Как же я рада возможности с вами сейчас разговаривать. Как здорово, что это все закончилось для вас. Татьяна, вы такой сильный человек, вы даже себе не представляете.

Я просто констатирую факт. Да, это было, но это защитная реакция организма. Я понимаю, что мне еще надо не только физически восстанавливаться, слава богу, нет критических моментов, но психика дело тонкое.

Татьяна, скажите, есть ли что-то про полномасштабную войну, про вашу работу, про плен, что вы хотели бы сами рассказать, но я вас об этом не спросила?

Вроде бы на каждый ваш вопрос что я и чувствовала а, то и отвечала. Очень много нюансов, про которые я, может, и не затронула. Я хочу сказать про тех мужественных ребят на бункере в «Азовстали», детей, которым я как мама даже по возрасту. Я смотрела на те колоссальные возможности человеческого организма, когда полная антисанитария, отсутствие нормальной медицинской помощи, у них шло заживление и они рвались обратно на поверхность для того, чтоб дальше выполнять свои задания. Я просто в захваті! Наша нация непобедима. Мы победим в этой войне, я убедилась из того, что я видела. В каких условиях выживали, а-ля естественный отбор, выживает сильнейший, даже не физически, а морально сильнейший. У нас как финишная прямая на обмен, то у нас сейчас тоже финишная прямая. Идем к этой победе. Чтобы раз и навсегда прекратить будь-яки притязания на территорию моей страны. Я верю в свою армию, в свою страну. В то правительство, которое сейчас есть, мы его сами выбирали. Мы имеем то, что мы заслуживаем. Менталитет поменяется и, естественно, будут изменения. Тяжелейший момент будет после войны, потом будет тяжелее, у нас много проблем. Мы справимся, я в этом уверена. А сейчас [нужно] поддерживать любые направления: и волонтерства, и прямое участие, и служба в армии — это то, что мы можем делать, потому что это наша земля, это наш дом. Мы защищаем свой дом, мы не пошли с оружием в руках в чужую страну. Это наш дом, и мы правы на своей земле. Никто не может диктовать условия, какая внутренняя политика должна быть в нашем государстве. Как я сказала: если нам что-то не понравится, правительство можно поменять, а родину никогда. Будем защищать до победы.

Дай бог скоро наступит победа!

Я не просто верю, я знаю это. Благодарна всем, кто поддерживает нашу страну и меня лично. У меня много друзей. Я говорила, за меня молится Украина, Польша, Италия. Когда приехала, оказалось, что еще Израиль, Ирак и Грузия в том числе. Что знают, поддерживают. Я хочу поблагодарить всех тех, кто верит в нашу страну, поддерживает и помогает будь-какими способами. Я понимаю, что без поддержки других стран нам было бы очень тяжело.

Дай бог, чтоб это скорее все закончилось, и вы восстановились психологически, физически и все было хорошо. Не против ли вы, чтоб я указала ваше имя и фамилию?

Не против, я была на пресс-конференции в координационном штабе. Знают меня и в лицо, и по фамилии, не вижу причин скрывать это.

Не будете ли вы против поделиться со мной вашей фотографией?

К концу дня, потому что некоторые фотографии из бункеров я успела передавать дочери, сказала сохранить. А у меня были они уничтожены. Она просто мне перекинет, или она сразу перекинет. Понимаете, у меня на бункере был юбилей 50 лет. И есть фотография, где ребята между обстрелами поднялись на поверхность. Вы не поверите, на клумбе они скосили все тюльпаны и принесли мне охапку тюльпанов. Я сначала их хотела их убить, потому что корабельная орта начала работать, а их еще не было внизу. Потом я просто была в таком радостном шоке. Это был наилучший юбилей. И этот подарок, живые цветы в подземелье, где нет света, пыль, грязь… Эти расточки жизни красивой, живой, и это было мне. Это было просто замечательно.

А когда у вас день рождения?

30 апреля. Это было как раз на бункере на «Азовстали».

Хотите ли вы прочитать материал перед публикацией, утвердить? Мне было бы интересно, я не против.