Ты как спартанская жена. Если я погибну, будет больно, но ты переживешь

Алло, здравствуйте!

Добрый день!

Добрый-добрый! Смотрите, давайте я расскажу рамку разговора, я думаю, она уже такая стандартная для вас, вы уже давали большие интервью. Я буду спрашивать про вас, про вашу историю, про то, как вы с вашим супругом познакомились, как это все начиналось для вас, про войну и про вас сейчас. Особенно я хочу расспросить вас про мурал, который вы рисуете.

Мы сейчас с вами разговариваем, я прям сейчас стою в строительных лесах.

Я его видела кусочками у вас в сторис.

Да, я стараюсь не показывать его. Я нахожусь маленьком городке, Кам’янець-Подільський, це родной город моего мужа. И так как город маленький, тут есть такие локальные городские телеграм-каналы, где новости постят, и, естественно, любой прохожий фотографирует его полностью, и его тут уже все видели. А я у себя в инстаграме стараюсь показывать его кусочками, что интригу сохранить, чтобы все люди уже в конце все увидели.

А сколько вы его уже рисуете?

Уже месяц, вот сегодня последний день. Мы сейчас покрываем все лаком. Мы с вами про издательство договорили, я как раз покрыла последний кусочек. Тут еще видеограф снимает, как я с вами разговариваю. Снимаем строительные леса, уже последние кадры красивые доснимаются – реакции людей и просто красивые кадры готового уже всего. Так что сегодня именно последний день. Поэтому я не хочу, чтоб люди видели, будет хорошее смонтированное видео, как мы с самого начала, с пустой стены, начинали. Я хотела, чтобы в интернете было именно такое. Понятно, что так невозможно, уже как есть.

Когда планируете публиковать видео? То есть если вы сегодня заканчиваете…

Сегодня, получается, доснимаются самые последние кадры. Мы все прибираем красиво тут, строительный мусор весь убираем, и уже все, дело за видеографом, как он все смонтирует под музыку, все будет красиво.

Я забегаю вперед, обычно я говорю такие вещи в конце, но скажу на всякий случай сразу – я бы хотела, если вы не против, тоже попросить фотографии-видео. Мы вашу историю, скорее всего, будем публиковать либо в конце недели, либо в начале следующей. Как раз после того, как вы уже опубликуете, мы бы тоже хотели показать мурал.

Фотографии, я думаю, будут в разы раньше, хорошие такие от фотографа, а видео – как он сможет.

Да-да-да. Про мурал мы еще поговорим, чтобы вы мне подробную историю рассказали. Можете ли вы рассказать про себя, про то, как начиналась ваши история любви, как вы приехали в Украину?

Вообще история с Украиной началась, если брать лично мою, с детства. Когда я училась еще в начальной школе, было популярно в России, может, в нашем кругу, отправлять детей в детский лагерь в Украину – Крым, Очаков. На все лето меня отправляли в детский лагерь сюда на море, в Крым, понятно, украинский. Это просто детская такая история. А потом, уже в осознанном возрасте, все началось банально с инстаграма, с каких-то общих подписок. В интернете я познакомилась с ребятами, которые жили тут, с украинцами, с моими будущими друзьями, с которыми я сейчас живу, общаюсь. Это и побратимы мужа в будущем, как оказалось. Вот так мы все задружились в инстаграме. Мы сидели в одном чате, и все дружили, переписывались, фотографировали. Я приезжала в Украину – на концерт, просто встретиться с друзьями, привозили друг другу подарки, так оно крутилось-вертелось. В этом чате и был мой будущий муж Максим. Начался ковид, 19-й год, мы все созванивались в Зуме. Так оно как-то закрутилось, что мы начали пропадать с общих Зумов, начали созваниваться вдвоем. Наши друзья, начали замечать, что что-то не то, потому что мы постоянно придумывали какие-то там отмазки, чтобы…

Вдвоем побыть.

Чтобы уединиться, да. Получается, уже было сложно уезжать из России, потому что ограничения, все такое. До ковида мы с ним уже виделись в Украине – я приехала просто на концерт, и мы увиделись с ним здесь первый раз. Второй раз тоже мы встретились с ним в Украине. Я приехала из Москвы тоже погулять, по друзьям. И все, третий раз — это уже ковид, как раз мы общаемся в Зуме, и на одном из вот этих Зумов, точнее по Фейстайму, он мне сделал предложение. Получается, предложение было, хотя мы просто два раз в жизни увиделись.

Вау!

На третий раз в жизни мы с ним уже заключаем брак здесь, в Украине. Я уезжаю, и на четвертый раз в жизни мы уже живем вместе как муж и жена. Больше я в России не была. Такая история. Два раза мы увиделись в жизни, на третий раз у нас брак, на четвертый мы вместе живем.

Вау! А как вам было? Два раза увидеться – это была прям искра?

Это авантюра, так сказать.

То есть сразу любовь, сразу почувствовали, что это то?

Да, все началось с этих вот Фейстаймов и Зумов, мы начали общаться и переписываться до 5 утра, до 6 утра. Переписки, звонки постоянно 24/7, так оно и получилось. Да, независимо от того, что он мне предложил выйти замуж за него, у меня уже была идея переезжать сюда в Украину, потому что здесь все мои друзья. В России вся напряженная ситуация в целом, и режим, и все, и все. Плюс, и еще война с 14-го года. Я для себя решила, что я все-таки уезжаю. Уезжаю в Украину к своим друзьям, просто так вот все параллельно случилось именно с Максимом. Я как раз заканчивала второе образование в Москве и как раз думала, что защищаю диплом дистанционно, потому что ковид, получаю диплом, сдаю на права, беру своего кота, загружаю кота в машину, все вещи и уезжаю к друзьям сюда в Украину. А вышло немного по-другому, потому что начались все эти ограничения. Когда я уже уезжала на заключение брака с Максимом, уже не выпускали. Мне пришлось сбежать из России. Купила я билеты на автобус в Украину, и меня ссадили с автобуса вместе с женщиной, ей лет 50 было. Нас вдвоем ссадили по причине, что у нас нету основания покидать страну. Она ехала лечить зубы, у нее было медицинское направление, но ей сказали пограничники с российской стороны, что вы едете не на операцию, следовательно, мы не можем вас выпустить. А у меня просто нет оснований, мы не можем вас выпустить из страны. Мы ехали транзитом через Беларусь с этой женщиной. Нас ссаживают, ночь уже, где-то 3-4 ночи. Максим сильно переживал, потому что он был на тот момент уже резервистом «Азова», плюс, мало ли кто-то читает переписки наши, что я уезжаю туда, мало ли что может случиться. И в целом переживал, как я пройду границу. И вот нас ссаживают, я ему пишу, что я еду к тебе, меня ссадили, если что, ищи меня в полях. Мы с этой женщиной сели в машину, на границах есть люди, которые возят в обход пограничных пунктов. Мы вот так вот вдвоем сели с ней в машину, где-то 4 утра, и так мы с ней через поля клеверные проехали в первый город в Беларуси, это Орша. В Орше мы вышли. Я попала как раз в период протестов [против] Лукашенко, пересидела сутки, потому что невозможно было выехать из Минска вообще. Я сутки там прожила, так сказать, все время на связи с Максимом, я говорю, все в порядке, через сутки еще буду. И все, уже через погран-пункт Беларусь-Украина спокойно проехала, все удачно. Мы поженились, провели медовый месяц тут в [его] родном городе, в Каменце в Хмельницкой области. Потом я уехала обратно к себе в Москву. По закону Украины, чтобы потом уже заехать сюда как супруга, как воссоединение семьи несмотря на ограничения ковидные. И все, четвертый раз я заехала. мы были уже как муж и жена, и больше я никогда не возвращалась в Россию.

Это, получается, был 20-й год, если протесты в Беларуси?

20-й, 20-й год, да. Последний заезд сюда – это 20-й год сентябрь.

А когда вы ехали, вам не было страшно, что российские пограничники как-то вычислят, что-то сделают с вами?

Мы вдвоем сильно переживали за именно проход границы, потому что на тот момент у меня уже были связи со знакомыми русскими добровольцами, которые еще в 14-м году уехали, они были в полку «Азов» на тот момент. Всех этих связей мы немножко побаивались, потому что, сидя [в России] в 20-м году и общаясь с людьми с Украины, было уже, мягко сказать, опасно. Волновались, но Максиму это очень во мне нравилось, [ говорил,] что у тебя есть такой же дух авантюризма, как и у меня. Он постоянно говорил, что: «Я выбрал правильную женщину, правильную жену. Я рад, что я женился именно на тебе».

А вообще как ваше окружение в Москве, в России, родители, родственники, друзья, как они восприняли ваше решение уехать в Украину?

У меня семья такая, достаточно ватная, и они вообще никак не восприняли. Они восприняли с такой как бы ухмылкой. Я вот до сих пор помню эту фразу, что мне говорят: «Ну, обычно же из Украины уезжают в Москву». Вот с такой интонацией, знаете, типа, что наоборот должно быть, что это наоборот украинцы уезжают сюда на заработки, строить жизнь, а ты уезжаешь наоборот в бедную страну и прочее. Вот такой расклад был в голове у семьи моей. Что-либо объяснять не имело никакого смысла, я просто вкратце объяснила, что я в браке, там мой муж, все, я уезжаю, как бы перед фактом поставила. И мама безусловно говорит: «Ну, я ж тебя на цепь не поставлю, не посажу, ты же уже взрослая, ну хорошо». И так я спокойно уехала. Меня подруга проводила в целом нормально. [ Друзья] немножко не понимали, потому что у всех была мысль в голове, что обычно отсюда все уезжают туда, а я почему-то наоборот.

А не было ни у кого каких-то баек про «Азов», про Бандер каких-нибудь, вот эта вот классика?

На момент, когда я уже сказала, что все, я уезжаю, такого не было. Когда я начала уже здесь жить, мы уже живем с Максимом вместе, мы уже вдвоем семья, у нас все налаживается с работой, я поддерживала общение с родными, с какими-то знакомыми, друзьями в Москве. И уже мелькало и от моей мамы, что давай, может быть, обратно уедешь. И друзья такие: «Все-таки ты там с азовцами тусуешься, в одной компании с ними дружишь, все-таки они нацисты». Я пыталась на все это… и фейки тоже прилетали, посты непонятные. На это я всегда показывала полную версию, именно правдивую, но люди, не вникали просто. Они видели там мой пост маленький информационный, и сразу « Азов» нацисты. Я им рассказываю, что это не так, раскладываю, что на тот момент в полку и евреи есть, и разные вероисповедания, мусульмане, там много национальностей, а у них нет, вот нацисты и все. Они не воспринимают информацию полностью.

А мама?

Пока не было 24 февраля, она меня звала в гости обратно. Я объясняла, что я замужем за человеком, который находится в «Азове». Я изначально, когда уезжала, объяснила, что это билет в один конец, что я себе выбрала мужа такого, это мой выбор, я за ним уезжаю, к сожалению или к счастью, это билет в один конец, что обратно я не вернусь. Если мы сможем где-то встречаться, то это скорее всего будут третьи страны, как нейтральная территория. Оно все мимо ушей, не воспринималось, а-ля какая война, никаких ограничений, можно спокойно кататься. Вот уже я живу здесь, мы живем с Максимом, начались такие звоночки, что типа «а давай мы к тебе приедем, то-се». А у меня мама съездила в Крым уже российский. Я с ней ругалась по этому поводу, объясняя свою позиция. Это просто преамбула к тому, что я все-таки ее семья. У нее есть муж, который военнослужащий, я всю эту историю с войной объясняла. Нет, люди не слышат, люди не слышат, это было бесполезно. Естественно, ближе к 24 числу, когда, может, помните, были первые такие поводы 14 февраля, 16 февраля, 18-го, подтягивают [войска к Украине]. Мне звонила мама, мы еще на тот момент общались, и с такой интонацией: «Ну что, вы готовитесь?». Я вообще не понимала, к чему так говорить, учитывая, что я ее ребенок единственный, и я нахожусь здесь. Это просто странно. И типа: «Ну, что, готовитесь, да нет, ничего у вас не будет, типа прекращайте». Я тогда еще раз напоминала, что тут с 14-го года все. Да, оно в таком замороженном состоянии, но проблема до сих пор существует, и так, как минимум, говорить неприятно и некрасиво. И понятно, что 24 числа все в разы ухудшилось, и на данный момент мы вообще не стыкуемся, не общаемся никак.

А в Украину вы приезжаете, вы жили в родном городе мужа или в Киеве где-то?

Когда я уже приехала последний раз, я заезжаю сюда, и вот больше никогда не была. У Максима была такая позиция, что лучше мы поедем первое время жить в Одессу, там больше разговаривают на русском языке, и у меня будет такая плавная, легкая адаптация, мне будет проще. Плюс, лучший друг моего мужа и его жена, моя лучшая подруга, жили как раз тоже в Одессе. Мы придумали, что мы будем, как две пары, жить в одном городе, нам будет проще, потому что подруга моя из Минска. Как раз она тоже была в этом чате, у нас с друзьями были шутки в этом чате о том, что ребята воруют девушек со столиц, что ее из Минска, а меня из Москвы украли.

Вы приехали в страну, понятно, вы там были несколько раз, но детство — это детство, это отдельная какая-то история. Как вам было адаптироваться? Что вы ждали, а что получилось по-другому? Какие-то ожидания у вас же наверняка были

Я ожидала, конечно, что вопрос легализации будет как-то проще. Понятно, что сейчас многие моменты я уже знаю, моя подруга тоже с Минска, мы все эти миграционные уже досконально выучили. На тот момент это был такой хаос – прописки, переводы документов с русского на украинский. Просто было непонятно, куда тыкаться, это длинный процесс, долго все это. А процесс именно адаптации был тяжелый. Первые недели две оно было на таком вайбе, что я просто приехала как обычно, на время, что мы просто погуляем, туда съездим, походим, посмотрим красивые места, на вот таком, на легком. А потом, когда уже первый месяц, второй, уже было морально просто тяжело. Я понимаю, что у меня из документов посвідка на тимчасове проживання, которая не позволяет мне работать официально. Начались первые сложности –чем заниматься, что делать, что нужно делать. У Максима была такая позиция, что ты моя жена, хочешь работай, не хочешь — не работай, я тебя полностью обеспечиваю. А мне было тяжело сидеть дома и не работать, можно с ума сойти, нужно было чем-то заниматься. В основном сложность моральная. Именно с документами просто сложно, как иммигрирующему человеку из одной страны, которая враждебная по отношению к той к стране, в которой ты живешь. Мы прожили 3 месяца в Одессе и потом уехали уже в Киев. И все, в Киеве уже так все завертелось, мне стало проще, потому что Киев все-таки большой город. Неправильно говорить, что он схож на Москву, но он схож на Москву в том плане, что он большой, что там постоянное какое-то движение, столица. Мы только заехали в Киев, и все, я прям выдохнула. И Максим говорит: «Да, все, нам надо было все-таки в Киев, я вижу, что тебе проще, и нам легче», — и так в Киеве мы начали двигаться, и все стало так в разы проще.

Вы человек с российским паспортом, были ли у вас какие-то ситуации, когда вам было неприятно, неловко от этого до полномасштабного вторжения?

Вообще за весь период с 20-го года до начала полномасштабной войны не было никаких таких случаев, ни за то, что я разговаривала на русском, вообще ничего. Я иду по улице, никто же не знает, из какой я страны, никаких таких стычек не было. Одна единственная стычка была, когда я начинала поиск работы в Киеве, я по профессии художник-модельер, визажист, делаю прически, собираю [образы] невесты, визаж. Я обращалась в салоны и показывала свое резюме и портфолио. Понятно, что в резюме практически все сертификаты и дипломы из России, и я на тот момент думаю, наверное, не буду об этом писать на всякий случай. Такая моя профессия, что тут будут смотреть именно на работы, именно то, что я умею делать руками. И вот первый момент, который случился, это мне перезвонили с одного салона, а на тот момент у меня был уже весь пакет документов, как у любого гражданина Украины: и прописка, и идентификационный код, это как наш ИНН, все было.

Кроме паспорта, получается.

Да, кроме паспорта. И меня, значит, спрашивают, есть ли у меня прописка в Украине. Я говорю: «Да, конечно, у меня прописка сейчас Одессы, потому что мы там жили». И меня спрашивают: «А вы типа сама с России?». Я говорю: «Да, я вышла замуж, все такое». И меня спрашивают: «Скажите, а есть ли у вас прописка в России?». Мне на тот момент показалось, что это странный вопрос, конечно, есть, я же оттуда. Я говорю: «Ну да, у меня есть прописка в Москве, потому что я сама родом из Москвы». И мне говорят, что, к сожалению, нам москали не нужны, и бросили трубку. Это единственный, уникальный такой случай. Может, попалась на такого человека. Больше ни разу не было никаких ситуаций, спокойно все.

Вот еще интересно, я сама родилась и выросла в России, и меня всегда впечатлял масштаб запропагандированных людей. Насколько у вас было незазомбированное окружение, насколько ваша любовь к Украине отличалась от того, что вас окружало, в смысле до отъезда?

В связи с тем, что даже последние свои года находясь в Москве, заканчивая учебу, полностью живя там, мое общение состояло только из тех людей, которые либо когда-то давно уехали из России, то есть эмигранты, которых тут политически задушили, или тех, кого политически преследовали, их вытеснили из страны. Либо это добровольцы с 14-го года, кто находится в Украине. Все мое общение состояло из таких людей, благо, на тот момент никто не преследовал меня по политическим убеждениям. У меня просто цель была, что я уеду, потому что у меня здесь друзья, и я планировала просто построить свою жизнь именно в Украине. Цели оставаться навсегда в России не существовало. Я, конечно, люблю Россию, я скучаю по Москве, непосредственно по тем местам, где я выросла. Естественно, я, допустим, иду тут где-то по городу, вижу какую-то схожую улицу, у меня сразу в голове флешбэки. По месту, единственное, есть какая-то тоска. А цель, чтобы жить, к сожалению, к счастью, не знаю, ее не было, оставаться всю жизнь там жить.

А вообще этот чат, как вы туда попали?

Мы все дружили в Инстаграме, то есть общие подписки. С этой девочкой с Минска у нас был чат в Телеграме, просто диалог вдвоем. И она на тот момент уже встречалась и после расписалась с гражданином Украины, моим другом. И она добавила его, и у нас получился диалог из троих. Этот друг добавил своих друзей. И вот так у нас собрался небольшой чатик на, по-моему, 6-8 человек. Мы все в этом чате общались, дружили. Кто-то пишет, что на следующей неделе будет концерт, было бы классно, чтоб все собрались. Я смотрю, что у меня совпадают выходные, что в принципе реально с вечера собраться, уехать, пробыть 4 дня с ребятами в Киеве, где-то в другом городе, поздним вечером оттуда уехать, рано утром приехать в Москву, и уже побежать на работу. У нас такие были истории, что я даже не забегала домой, просто с вокзала на работу, с работы на вокзал. Просто сами создали этот чат и общались.

Класс. А как вы начинали с Максимом жить вместе? Вы съехались на четвертый раз в жизни как вы увиделись. Как складывалась ваша совместная жизнь уже как семьи, как вы друг к другу притирались, как вы друг друга узнавали, как вам было вместе жить?

Момент притирки у нас начался на моменте онлайна. Оказалось, что у нас общих интересов вагон. Мы как глупые влюбленные, просто встретились и мы ни с кем почти не общались, пропадали с этих чатов и просто вдвоем 24/7, супер время. В этом чате тоже постоянно переписывались, шутили. Когда мы уже начали жить вместе, мы сразу друг другу дали понять, что мы вдвоем семья. У нас так складывались отношения, что помимо того, что мы муж и жена, любимые друг другу люди, мы относились друг к другу как брат с сестрой. Настолько мы чувствовали друг друга, это плохо звучит, мы чувствовали друг друга кровно, что мы настолько с ним схожи, столько всего общего. Вообще никаких нареканий, мы никогда не ругались с ним. Мы просто начали жить вместе, и просто влепились друг в дружку как два таких кусочка, так оно и сложилось.

Вы говорите, что куча общих интересов, например, какие точки соприкосновения вас так, условно, спаяли?

Ему в первую очередь дало понять, что он сделал правильный выбор, то, что я легка на подъем. Он очень сильно любил горы, любил походы. И он такой: «Так, идем в поход». Я говорю: «Максим, какой поход, я никогда не была в походе, ну какие горы?» Я все время говорю, что я из города, я там загнусь, я буду ныть, ты пожалеешь, что ты меня взял. Он такой: «Ты идешь в поход?», — я говорю: «Да, иду», — все. И мы уже собираем вещи, покупаем газовые баллоны. Мы идем с ним в поход, и он такой: « Вот видишь, ты же справилась, все нормально». Он говорит: «Ты решилась, поехала вообще непонятно куда, в страну, где идет война. Ты даже взглядом не повела, ничего не сказала, что тебе будет трудно, ты просто собрала вещи и поехала». Это самое главное, что он любил он во мне, что я такая, легка на подъем.

А у вас вообще сомнений не было соглашаться на предложение или нет?

Он мне об этом сказал по Фейстайм в лицо, все, надо выходить замуж. И я ему говорю: я, конечно, это себе не так представляла, что это будет не по Фейстайму, а как-нибудь красиво. И списалась сразу же с подругой со своей, которая с Минска. Я говорю: «Тут такое дело, меня замуж позвали». И мне подруга на тот момент сказала такую хорошую фразу, она тоже как раз была в процессе переезда сюда. Она сказала: «У меня такое ощущение, что мы будем все вместе жить в одном городе. Принимай решение сама, это твоя жизнь, это твой выбор. Если ты откажешься, мы все поймем, мы все равно будем все дружить, ты будешь все равно к нам приезжать, или ты переедешь сюда в Украину. Мы будем все равно вместе, он наш друг, если ты ему откажешь, ничего это не меняет». Я дня два, наверное, еще что-то думала, думала. Все это время мы общались и созванивались с Максимом. И по итогу я ему сказала, что да, я готова, собираю вещи, готовлю документы, и все, готова жить с тобой, уехать к тебе.

А какие были за, какие были против, как проходил процесс принятия решения у вас в голове?

Прям против, такого не закрадывалось, закрадывалась просто мысль, что все быстро, что мы первый раз в жизни увиделись, потом второй раз, на третий раз мы уже распишемся. Просто чуть-чуть пугало, что это все слишком быстро, и что у меня еще и учеба, и ковид, и диплом, все оно как-то и не вовремя, но и вовремя. Потом уже, когда уже я уехала, я понимаю, что вот такие важные события в жизни, они и приходят в такие спонтанные моменты, что все сложилось правильно. Максим был безумно рад, когда я ему по итогу все-таки сказал да, что я уезжаю к тебе, я выбираю тебя. Он сказал, что буду буду на руках носить, только приезжай, только приедь, и все буду. Я говорю: «Еду, собираюсь».

А вот эти сомнения о том, что все быстро, вы вроде бы хорошо уже знакомы, потому что в Фейстайме 24/7, но какой аргумент победил? Что это как авантюра, как любовь, как что?

Мы с ним просто очень много общались. Возвращаясь к нашим отношениям, что он и я, чувствовали, что мы как брат с сестрой, что нам нужно соединиться. То есть такое финальное, что нам жизненно необходимо быть вместе, это именно финальная такая точка. Чувство, любовь, безусловно взяли верх. Такое не передать, такое нужно в своей жизни прожить, чтобы именно ощутить это.

Но все равно было страшно брать билет в один конец с пониманием, что все, как бы маму…

Нет, когда я собрала все документы в Москве, уже спокойно покупала билет, собрала вещи, все было хорошо. То есть страха, что все, я уезжаю в один конец, не было.

Получается, что вся ваша жизнь буквально за последние несколько лет, была в Украине, а не в России.

Осознанная жизнь была еще и там, но вот жизнь, в моем понимании жизнь, она началась, безусловно, здесь и началась с Максимом. Все, что он показывал, все, куда мы ездили, все это было в слове жизнь, и оно началось именно действительно тут, с Украиной. Оглядываясь назад, я понимаю, что и там была жизнь, но начала жить все-таки я здесь.

Получается, почти полтора вы живете в относительно мирное время, зона боевых действий не доходит до вас. Ваш супруг тренируется, наверное, служит в полку. Как вообще эти полтора года прошли? Какие самые яркие воспоминания были до полномасштабного вторжения?

Самые яркие это, безусловно, когда в 21 году он заявляет, что уходит добровольцем на войну, что он уходит именно добровольцем, нигде не оформленным, просто уходит. То есть в случае, если, не дай бог, что-то случается, то будут огромные проблемы, что делать с ним. Мы уже живем в Киеве, муж, жена, все у нас хорошо, какие-то планы строим. И подворачивается у него возможность поехать на фронт. Он готовился к этому, он хотел. Он меня предупреждал: “Ты выбрала себе в мужья такого человека, который рано или поздно уйдет на фронт”. Я это понимала, и он постоянно меня готовил к тому, что что-то может случиться. Мы с ним очень часто общались про смерть, про разные такие ситуации, то есть он меня постоянно готовил к тому, что такое может произойти. Из самых таких ярких событий – это когда он мне объявил: “Скорее всего, в следующем месяце я ухожу”

В 21-м?

Да. Это был май, конец мая 21 года.

А то, как он вас готовил, можете подробнее рассказать?

У него и у меня были знакомые, кто уже ветераны, кто был давно на войне. Разные истории про погибших знакомых, про погибших побратимов, про раненых, про, как правильно сказать, ну, ампутированных людей, тех, у кого нет рук, в общем, кто остался какими-то калеками. Мы довольно часто об этом говорили, и ему всегда была интересна вообще история, война, военное дело, он прям этим очень сильно горел. Мы очень часто обсуждали подобное. Он предупреждал, что если вдруг что-то с ним случится, а я не готова, то проще все заканчивать. Понятно, что я этого слушать не хотела, и такие разговоры уже не поднимались. Я говорю, что я тебя выбрала, я с тобой, неважно, что там случится, я тут.

А как вам с этим было с осознанием, что ваш любимый человек может уйти воевать? В 21-м году, я думаю, что далеко не у всех было ощущение, что вообще то, что происходит сейчас, оно хоть на йоту возможно в таком масштабе.

У таких обычных людей, так сказать, кто особо там не следит за новостями, что происходит в Украине – да. В нашем случае мы понимали, что в 20-м году идет война. Да, никто про нее не говорит, но она есть, это существует. Мы просто так спокойно к этому относились, что, ну да, ну уйдет, значит, ему так нужно. Это его выбор, я его не буду останавливать. Я с ним, конечно, поговорила, я говорю, что если ты точно уверен, то я тебе помогаю. Я помогаю тебе собираться, помогаю собрать все, что нужно, я все сделаю, я помогу. Буду присылать тебе туда вещи. То есть, никаких вопросов или падать в ноги, в колени, что не уходи – нет, такое даже не обсуждалось.

А вам было страшно?

Конечно, было страшно, и в целом новости читаешь же, там все равно люди погибают. Когда он уезжал, он мне прислал сообщение, что он на той позиции, на которую они должны были как раз заезжать, снайпер убил человека, гражданина Украины. Ощущения смерти, оно все ближе-ближе, оно близко подходит, такое было, конечно, это война.

То есть он ушел на фронт в 21-м году?

Да, он ушел в 21-м году, пробыл там и вернулся. Вернулся очень воодушевленным, с такими уже, ну, не намерениями, а с такими уже мыслями, наверное, что рано или поздно война пойдет.

То есть полномасштабная?

Да, да-да-да.

Пока он служил, у вас наверняка была супер нестабильная связь, как вы это переживали?

Было тяжело, но он меня предупредил, что можно озвучивать в телефонной связи, что нельзя озвучивать. Он меня приучил в этом плане. Морально было, конечно, очень тяжело, потому что я одна, несмотря на то, что есть друзья, я все равно одна. Да, была поддержка, но все равно это морально тяжело. И таким тоже тяжелым моментом было, что в Москве у меня умерла собака, которая с детства. Итак морально тяжело, еще и умерла собака. Это было вообще просто. Я Максиму это все рассказала, говорю, мне тяжело, я схожу с ума. И он мне сказал, что все эти сложности – это просто такой жизненный путь. Я до сих пор вспоминаю эти слова и привязываю к своей ситуации, в которой я сейчас, что это не боль, это просто опыт жизни. Что это нужно пережить.

А как вы справлялись с этим тяжелым состоянием, когда у вас супруг на войне, собака в Москве умерла?

Ну, собака то такое. То собака, а тут человеческая жизнь любимого человека. Он все равно, несмотря на то, что был там, он меня поддерживал. Он ушел в конце мая, в начале июня у меня день рождения. Несмотря на то, что его нет физически рядом со мной, то есть он находится в Донецке, на Донецком направлении, и оттуда дистанционно он дарил подарки на день рождения. Как бы его физически нет, но он все равно присутствует. И постоянная его поддержка, опора помогала не сойти с ума окончательно. Понятно, что он рассказывает о том, что там у него еще есть побратимы, он уехал вместе со своим хорошим другом. Я присылала им посылки, какие-то вкусности. Как и сейчас в принципе происходит. Так сейчас все живут. Так сейчас живут все жены, у которых мужья на фронте, девушки с парнями, все только так и выживают во всем этом.

А когда он вернулся домой, что он рассказывал про то, что происходило на фронте до полномасштабного вторжения?

Понятно, что какие-то вещи он не рассказывал, потому что не можно. То, что он считал нужным, что можно сказать, он рассказывал. Какие-то ситуации с гибелью людей, как люди эти погибли он, естественно, не рассказывал. Рассказывал за полигоны, за то, из чего они стреляли. Он, как всегда, шутил, что типа я и мой друг пулемет. В основном, рассказывал за оружие. За именно действия он старался не рассказывать, чтобы не травмировать.

После первой поездки на фронт изменилось ли что-то между вами, может быть, что-то стало крепче? Как это повлияло на ваши отношения?

Они больше укрепились, потому что, как потом он мне рассказывал, осознание и убеждение в том, что “я еще раз убедился, что я сделал свой выбор правильно, что ты не сбежала к себе обратно в Москву, зная, что я ушел на фронт, что я могу там погибнуть”. Для него это были показатели того, что все, что он сделал в мою сторону, было правильным.

У вас все-таки это первое соприкосновение с реальными боевыми действиями, как-то на вас это повлияло?

Для меня Максим подтвердил свою какую-то благородность как человека, что это не просто слова, что он хочет идти вставать на защиту своей страны, а именно, что он взял и поехал, не дожидаясь каких-то оформлений, ничего. Он просто взял и уехал.

И вернулся он в 21-м…

Да, он съездил туда на несколько месяцев, сезон. Вернулся и занялся тем, чем он занимался. Он был одним из руководителей организации «Авангард». Начал свою такую деятельность политическую.

А «Авангард» — это…

На данный момент это боевая организация, которая находится в подразделении штурмового взвода. Просто до 24 числа это была именно организация, которая тут. Сейчас это организация, которая полностью на фронте.

И что происходит дальше? Вот он возвращается домой…

Все возвращается на те пути, как и было до его ухода на фронт. То есть, мы живем вместе, работаем, и он все чаще говорил о войне, все чаще какие-то выезды, подготовки, стрельбы, все это происходит чаще. При этом мы строим планы свои вдвоем как семьи. Мы планировали детей летом 22 года. Думали, что не будем жить на съемной квартире, будем жить в своей. Строили планы свои отдельные как семьи, про детей мы мечтали. Потом случилось 24 февраля, и все планы людей, мне кажется, и наших знакомых, друзей, все кануло.

А можете вспомнить 24 февраля, что происходило?

Я могу вам рассказать чуть раньше, 22 февраля, если я не ошибаюсь. Да, 22 февраля ему приходит бумага о том, что он должен поехать на базу «Азова» в Мариуполь. Потому что война началась, насколько я знаю от историй своих знакомых, не 24 числа, на тех направлениях она началась раньше, обстрелы стали намного плотнее, их стало больше. То есть это раньше началось. Пришла бумага о том, что все, надо собирать ему все вещи и выезжать в Мариуполь, на базу. Ну да, туда, готовиться.

На позиции?

И так немножко меня, конечно, тряхнуло, так сказать. Я думаю: «Ну все, это уже что-то значит». Он мне говорит: «Мы ж с тобой говорили, что такое рано или поздно начнется». Я говорю: «Да, я все понимаю, хорошо». Мы планировали как раз купить билет уже, он начал собирать экипировку, мы все закупили. Настало 24 число, естественно, никакого Мариуполя уже не было. Хотя потом он вместе со своими побратимами планировал поехать туда, тогда говорили все про блокаду. Он остался участвовать в боях за Киев и Киевскую область. Да, случается 24 февраля. Мы, как и все в Киеве, просыпаемся около 5 утра от взрывов. Я как сейчас помню, что мы просыпаемся с ним, и он мне говорит: «Все, началось, закладывай свой рюкзак». А у нас уже были собраны вещи, уже было все готово. Я смотрю в углу на всю эту экипировку, которую он сложил, и понимаю, что, наверное, сегодня мы увидимся последний раз. Как потом оказалось, так оно и вышло. Мы это все дособирали. У нас заранее, и в нашей организации «Авангард», и между собой у нас, были уже заранее обговоренные точки, где мы встречаемся в случае, если все действительно по правде случится. И все, 5 утра, я звоню своим знакомым девочкам, он обзванивает всех своих. Мы собираемся, нас увозят на машине. Он сажает меня в машину к своему знакомому, и все, это последний раз, когда мы вообще с ним виделись. Загрузил, посадил меня в машину, погрузил рюкзак свой, мой. И просто поцеловал в лоб, сказал, что все, люблю, будем на связи. И все, мы попрощались. Я села в машину, меня увезли в Киевскую область, где я прожила примерно неделю, а потом уже, ой, какую неделю… Не суть, прожила какое-то время, а потом уже оказалась здесь в семье Максима, в Кам’янець-Подільським. Это Западная Украина. Он меня посадил и пошел на точку, где все собирались, потом они уже все получали в ближайшем военкомате оружие. Дальше уже всякие бои за Киев и всякие вылазки. Они были в противодиверсионных группах. И все, как только он меня посадил в машину, все, мы больше с ним никогда не виделись.

Вы сказали страшную очень фразу о том, что вы посмотрели на эти вещи и поняли, что, наверное, вы видитесь в последний раз. Как это вообще переживалось, какие мысли были, какие ощущения, что вообще с вами происходило в этот момент?

Самое страшное было, что бои будут частые, что он будет постоянно где-то, и у нас не будет возможности просто даже пересечься, увидеться. Самое, самое такое страшное, и его всегда напрягало, что у нас не будет возможности увидеться вживую. Хоть глазами, хоть через дорогу помахать, что физически мы не будем доступны. Опять же все равно он готовил меня, готовили всех других девушек, всех знакомых жен, всех готовили, что такое может быть.

Все равно готовиться и проживать в реальности — это немного разные ощущения.

Да, понятно, что к такому, конечно, не подготовишься. То, что мы с ним часто разговаривали про смерть… не могу сказать, что он воспитал что-то подобное во мне, он приумножил мысль, что есть такое понятие, как спартанская жена. Спартанские жены, они никогда не оплакивали своих мужей, которые погибли в боях и в войнах. У него всегда такая позиция. Уже полномасштабная война, он участвует там в боях. Он когда выходит на связь, естественно, я под таким своим женским вплывом ему рассказываю: тут детей расстреляли, тут замучили кого-то. Все, что происходит в новостях ему рассказываю. Он такой: «Таня, я знаю, что это очень хладнокровно звучит и жестоко, но нужно быть хладнокровными. Это война, люди умирают, мы, возможно, все погибнем. Может быть, с тобой что-то случится, нужно быть хладнокровными. Все может случиться, но мы с тобой в любом случае еще увидимся, встретимся». В общем, надо быть хладнокровными. Понятно, что не всегда это получается, понятно, что эмоции берут верх. Тоже и много плакала ему в трубку, что вообще категорически не нужно делать, когда человек находится в боевых действиях. Еще слушать слезы – это, конечно, нехорошо. Но он все равно говорил: ты проплачься, позвонишь, и мы с тобой поговорим. Я успокаивалась, вытирала слезы, я ему звоню и говорю: «Все, можем разговаривать». И он говорит: «Надо быть хладнокровным. Ты как спартанская жена должна быть, все будет хорошо, даже если я погибну – ничего, проживешь, все будет хорошо. Да, будет больно, ты переживешь»

Каково вам было это, как вообще роль спартанской жены…

Понятно, что когда это говорится в твоя адрес, еще и от мужа, который принял такой путь, что в случае чего он может погибнуть, – это, конечно, бьет сильно. Это просто такие резкие слова, к ним тоже невозможно подготовиться. Когда он такое озвучивал, и потом разговор у нас заканчивался, я сижу в таком ступоре минут 10, пытаюсь все это осознавать. Потом оно просто со временем становится все спокойнее, спокойнее, и ты все принимаешь. Действительно, вокруг погибают люди, он выбрал путь воина, это очень благородный путь, и если такое случится, то это уже не поменять. Это полностью его выбор, и я уважаю его выбор. К сожалению, это все звучит очень хладнокровно и жестоко, но вот так, как думал он, нужно думать и мне. У него были поставленные мне задачи в случае, если он погибнет. То есть что я должна делать, как я должна себя ощущать, как должна себя держать, чтобы не раскисала.

Это тяжело давалось, да?

Да и сейчас до сих пор тяжело. Сейчас до сих пор тяжело, потому что одно дело следовать его, так сказать, инструкциям, то есть быть таким булыжником, скрывать боль какую-то, слезы. Но все равно, все равно, когда эти все эмоции берут верх, все равно тоже есть и истерики, и слезы, и все. Потом я все это вытираю, собираюсь, вспоминаю то, что он говорил, и что нужно так держаться.

Я задам вопрос, который я задавала, когда он в первый раз уходил на войну. Это совсем другие условия, когда еще вокруг все разрывается, идет полномасштабная война. Как вы вообще с этим справлялись, когда на другом конце провода вам говорят, что нужно быть сильным, а сильным быть не всегда получается?

Такой сложный вопрос. Все по факту: проплакалась, проревелась, успокоилась, набралась сил, все. Через слезы, через истерику, оно все так и взращивается, эта такая хладнокровность к ситуации, то есть оно как бы должно присутствовать. Он тоже всегда говорил, что проплакалась, проревелась, собралась, пошла умылась. Все будет типа нормально. Естественно, помимо таких серьезных разговоров, он еще всегда шутил, что а если мне ноги оторвет, ты будешь меня любить? Я говорю: «Максим, что за глупости, конечно, буду любить, ты только вернись». И понятно, что этот такой черный юмор, без него никуда. Он на войне, я тут, и без такого юмора действительно никуда. Мы часто говорили про наше будущее, мы мечтали о детях. У него волосы такие, он блондин, но на солнце они золотые, пшеничные, очень красивые. У меня такой [цвет] темно-рыжий, медный. И мы все мечтали, что у нас будут дети в этих разговорах, когда он где-нибудь в песках стоит на позиции, а я в Киеве в теплой кровати. И он говорит: «У нас же будут рыжики». Мы рыжиками называли детей. Он говорит, все, у нас все будет хорошо, у нас будут рыжики, все будет впереди. Он такой: война закончится, все будет.

То есть вы вместе по телефону, пока он был на фронте, обсуждали будущее, мечтали вместе?

Да-да-да-да. Как тогда было у нас, сейчас так у многих. У многих, у кого нет детей, или есть дети, но мужья находятся на фронте, то обсуждается будущее. Такие мысли, возможно, какие-то инфантильные о том, что все будет хорошо – только так и держимся, так сказать. Понятно, потом вспоминаешь, что погибают твои друзья, побратимы мужа, оно все, конечно, хуже. Но морально это вообще не передать, конечно. Это нужно тут быть, быть знакомой с этими людьми. Тяжело. Но потом все это осознается – что это очень благородно, что они ушли, они выбрали путь сами, их не загнали в военкомат или не призвали, они сами, сами ушли, сами приняли это. И нам нужно все это помнить, ради чего они погибли, чтить, помнить, какой ценой, ради чего, ради свободы. Безусловно, самое плохое, что вот какой ценой, что очень-очень хорошие люди погибают.

Как вы узнали о гибели супруга? Что с вами происходило, когда это было?

Как это было... Он погиб 26 мая. 24 мая он мне пишет, как и всегда, что мы на боевые, несколько суток буду без связи. А мы с ним договорились, что когда у него боевые, они ж все равно иногда ходят в телефон. Мы с ним условились, что не нужно мне писать, ничего не нужно делать, просто уведомление о том, что ты в сети, меня уже успокаивает на 90 процентов. И все, он написал, что я на боевые, люблю, будем на связи. Все как обычно. Получается, он мне пишет 24 числа – ничего, 25 утром он заходит в сеть и больше не заходит, все. 25 полная тишина, а мы с женами, с девушками, все друг с другом общаемся и таким путем мы узнаем за ситуацию. Я, допустим, пишу одной девочке, спрашиваю, что там с Максимом и с другими ребятами. И если ей ее муж написал, что все хорошо, то мы так через друг друга передаем информацию насчет других людей. Значит, я ей пишу, спрашиваю все ли в порядке, потому что ее муж с моим мужем побратимы, они как раз рядом были, вместе. Она пишет мне, что все хорошо, что все хорошо. Уже заканчивается 25 мая, уже вечер, поздно. Я пишу все ли нормально, она такая: все хорошо. Думаю, ну ладно, все в порядке. Все, 26 число, Он умер, погиб в 11 утра примерно. Его, естественно, уже нету в сети. И я пишу этой девочке, все ли в порядке, потому что Максима уже нету вторые сутки. Она не читает, а, читает сообщение и не отвечает. И я так уже немножко напрягаюсь, странно. Потом пишу еще. Читает сообщение, не отвечает. Как потом объяснили, что уже все близкие, кто там был, знали о том, что он погиб, просто не могли сказать. Просто не могли сказать. И все, ориентировочно… А, мы с ним договорились еще, что, несмотря на то, что он там и он без связи, чтобы я ему много сообщений не писала. И я пишу ему просто одно большое сообщение, что у меня тут происходит, что сходила туда, помогла там, ну такое. Я ему как раз написала сообщение, что иду помогать его сестре тут в городе. Все, я уже собираюсь, одеваюсь, его все еще нет, онлайн его нет. И мне звонит командир. И все, я все, я просто вижу, что мне звонит командир, а командир просто так не звонит. И я все, я вижу, просто я вижу картинку, я уже понимаю – что-то случилось. Я беру трубку, мне говорят, что так-то, так-то, Максим погиб. Если не ошибаюсь, это 27 число было, на следующий день, да, на следующий день, по-моему. Такой период был, что очень тяжело вспомнить прям подетально. В общем, мне говорят, что он погиб, находится сейчас в морге, он целый, типа хорошо выглядит, он целиком, что все в порядке, но он погиб. У меня сразу, а это было Запорожское направление, он погиб на Запорожском направлении. Я ему, командиру, говорю, что где он, я покупаю билеты, я еду. Он мне сказал, что ты что, совсем? Никуда не нужно ехать, мы привезем его. У меня не было сразу мысли, что все, что надо что-то думать, у меня первая фраза, которую я сказала, где именно, я выезжаю. Через несколько дней его уже привезли, были похороны. День похорон — вообще страшный день, я не помню, у нас был фотограф, там фотографировали, я только потом по фотографиям, только пару фотографий посмотрела, дальше не смогла смотреть. Просто был такой период, что просто страшно. Практически ничего не помню, что было в те дни. Мне потом уже рассказывали, что ко мне подходили, что-то там рассказывали, пытались как-то успокоить, я вообще не помнила, чтобы были какие-то люди. Такой момент стресса, что вообще.

То есть в тот момент психика отключила все, получается…

Да. Понятно, сразу стала успокоительные, вот это все, медицинские эти таблетки вошли в обиход. И как раз у Максима папа, я тут жила в квартире его папы, в комнате Максима. Как раз через полчаса буквально пришел папа, мы с ним сидели, пытались как-то успокоить друг друга, но это нереально просто. Так вот сидели за столом и обсуждали, что мы будем делать.

А что вы обсуждали?

Ну, что делать, как, на тот момент у него была беременна сестра, и мы просто думали что делать просто. Как сказать, что делать, что сейчас делать. Что его привезут, что нам делать.

Я даже не представляю, даже близко на секунду, ни на йоту не могу представить, каково вам было в тот момент. Это ужасно страшно.

Это нужно, я говорю, не дай бог такое кому-то просто переживать. Это такая, даже не знаю как описать, острая такая боль, оно горячо сразу с пяток до головы.

Это же было в прошлом году, в мае 22-го?

Да-да-да.

Помните ли… Да, я вас перебила, говорите, говорите.

Да, я просто как раз смотрю через дорогу на муралы, как раз на дату смотрю. Больше года уже, 26 мая.

Был этот период, когда вы вообще плохо помните, что происходило. Помните ли вы период, когда вы начали осознавать уже что произошло на самом деле?

Думаю, наверное, через… Через, наверное, может, неделю, пришло осознание, что он неделю не появляется, что он неделю не пишет. Такого просто за все наше знакомство, с самого первого нашего, с первых переписок, с первых предложений, такого никогда не было, что его так долго нет. Осознавание, оно приходило все больше и больше, осознание приходило, но я себя с каждым этим осознанием убеждала, что он просто там еще на боевых. Он занят, он просто не пишет. Это давало такое типа а-ля спокойствие, что вот просто он на боевых. Он просто занят, поэтому он не пишет.

Это уже было после того, как вы узнали? То есть пытались себя убедить?

Да-да-да. Периодически, до сих пор вот такие, ну, я прекрасно понимаю, что его нет. Прекрасно понимаю, потому что я его видела, я его видела мертвого. Я осознаю, что его нет, но до сих пор где-то в голове иногда, внутри себя… когда становится очень грустно, когда уже вот слезы, когда уже все, эта боль снова напоминает о себе, я себе в голове: «Так, он просто на боевых, он просто занятой». То есть он на боевых, поэтому он не пишет.

Вот пришло первое осознание, когда вы первый раз, видимо, заблокировали сами себе мысль о том, что это правда. Как вообще этот процесс понимания того, что он погиб, происходил для вас?

Постоянно все в медиа, постоянно посты о том, что в таком-то направлении погиб доброволец Квапыш Максим. Постоянно я зачем-то их все сохраняла, не знаю, чтобы потом не знаю что. Постоянно, постоянно напоминание, постоянно пишут побратимы, знакомые типа: Тань, мы тебе очень сочувствует. Эти слова, конечно, вообще никак не помогают, но люди хотят как-то поддержать. Вот постоянно напоминание об этом, оно так вот и держит.

То есть наоборот постоянно напоминание делает вам легче, получается?

Не, не то, что легче, а наоборот осознание того, что его действительно, его действительно нет.

Прошло уже больше года. Можете ли вы попытаться вспомнить, как вообще менялась за этот год ваша адаптация к новой реальности, к этой невосполнимой трагедии? Как вы это все переживаете?

Сначала, первые, наверное, месяцы, было морально, что у меня отобрали кусочек, что у меня забрали, что забрали самое ценное. То есть вот такие какие-то ощущения были. Все это тоже через слезы, с подругой мы начали жить вместе, ну, та, что с Минска. Мы начали с ней жить вместе, и у нас даже с ней изначально было так оговорено, что если, не дай бог, с кем-то что-то случится, то мы будем жить вместе. Вот эти первые месяцы… просто эти постоянные слезы, вот это ощущение горя, вообще страшная атмосфера, в ней находиться ужасно. Я знаю, что есть жены, у которых случилось подобное горе, и они не выдерживали и просто что-то с собой делали. Я думаю, что долго находиться в такой атмосфере горя, отчаяния, да, это самое плохое. И безусловно думаю, что вот мой муж и мужья [других женщин, которые] сгинули, погибли, они бы не хотели, чтобы их близкие, любимые им люди были вот в таком состоянии. И постепенно, постепенно, понятно, что со временем, оно просто чуть легче. Боль никуда не уходит, она просто становится легче, потому что нужно что-то делать. Я помню фразу Максима, когда он был первый раз на фронте. Он мне сказал, что если вдруг со мной что-то случился, у тебя есть «Авангард» и моя семья. И с этой фразой я до сих пор живу. Когда становилось чуть легче – это уже, наверное, после полугода, я полностью ушла в нашу организацию. То есть волонтерка, все, что могла на себя взять, вся помощь штурмовому взводу нашему, всем побратимам мужа, полностью на мне и еще на паре людей. Просто нужно было в это влиться и начать много-много работать, это начало отвлекать. Только так с этого выкручиваешься, с этого горя, состояния. И, как ни странно, становишься сильнее, когда ты при деле. Я просто себя не успокаиваю, тем, что если бы Макс видел, что я делаю, чем я занимаюсь, что я не сижу плачу, рыдаю, уехала в какую-то другую страну или щось таке. Что он видит, что я тут, что я помогаю всем его побратимам. Он бы сказал, я думаю, что я молодец.

Я в этом уверена. А первые полгода вы просто проживали это горе изнутри…

Да, это постоянные слезы, вообще постоянно… алкоголь, понятное дело, был, но ушел, спустя месяц, наверное. Просто тяжело, ну, не передать это. К сожалению, надо пережить.

Насколько я понимаю, вы не успели получить гражданство Украины до полномасштабного вторжения.

Да, я бы и не успела. Там процесс получения гражданства вообще очень сложный. Мы планировали делать все именно как нужно, по закону. То есть после двух лет брака, первые два года брака я получаю тимчасове проживання, посвідка на временное проживание. После двух лет я имею право сделать дозвіл на иммиграцию, разрешение на иммиграцию из одной страны в другую, из России сюда, и подаваться на постоянный вид на жительство. Он, по-моему, 5 или 10 лет. И после уже люди могут подаваться на гражданство. То есть путь такой, довольно долгий.

Почти 10 лет, получается.

Люди живут тут десятилетиями, 10-20 лет, и у них нет гражданства. Это сложный процесс.

А у вас в связи с этим были сложности в том, чтобы как-то юридически заниматься похоронами, всем остальным?

Уже после гибели? Получается, Максим еще живой.

Да-да.

Он участвует в боях, все такое, а у меня как раз заканчивался, забыла как по-русски… срок пребывания в стране. Я пришла в миграционную службу, в Киев приехала, в главное управление. Пришла, меня забрали, так сказать, на допрос. Спрашивали даты, когда я заехала, приехала, дата рождения мужа, дата росписи, потому что я жила в России. Людям непонятно было, что со мной делать. Я все объяснила, что я тут полностью принимаю украинскую позицию, я допомогаю, с родственниками не общаюсь, все. Я полностью здесь. Вот у меня муж сейчас на фронте, что мне делать, как мне быть с документам? Мне сказали, что просто за 15 дней до окончания моих документов прийти с документами, где прописано, что мой муж действительно находится в воинской части, что он действительно принимает участь в боевых действиях. На основании этого мне смогли бы продлить документы. В итоге мне говорят, что в следующий раз приходите с этими документами. Вышло так, что в следующий раз я пришла со свидетельством про смерть. Я захожу в тот самый кабинет, меня узнают и говорят: «О, как раз мы будем заниматься продлением документов». Я говорю: «Мы сейчас будем заниматься другим». И показываю просто свидетельство про смерть, все, у людей сразу меняется взгляд. Все, с того момента начинаются все вот эти бюрократические сложности в легализации, потому что погибает муж, и, если до гибели он был моим представителем в стране, физическое лицо, которое меня представляет в стране, и плюс мой муж. А его сейчас нет, и получается, у меня нет как бы сейчас основания нахождения здесь. Вот с этого момента появляются все проблемы.

А что это за проблемы, через что вам приходится проходить с учетом того, что вы потеряли любимого человека?

Самое элементарное — это вопрос именно легализации, что нужно находить какие-то документы, основания для нахождения в стране. Это, естественно, была волонтерская деятельность. То есть для продления документов, чтобы здесь на законных основаниях находиться, раньше я приносила свидетельство о браке, и вместе со мной приходил Максим. Так как он представитель, он должен физически прийти и как представить, что вот, это моя жена, и все, нам продлевали. То сейчас никто прийти, естественно, не может, просто документы по волонтерской деятельности. То есть такая была ситуация. Первый год мне продлили по волонтерской деятельности. Год закончился, мне нужно продлеваться дальше, чтобы легально здесь находиться. Появляются новые указы о том, что для россиян продление посвiдок по волонтерской деятельности больше не работает. Мы всячески пытаемся нормальным законным путем все это решить, чтобы я здесь без просрочки находилась, чтобы все было в порядке, чтобы моя история в стране не была, там, справки просрочены, вот такого плана. Сами идем с инициативой, что давайте, надо что-то думать, надо что-то придумать, какой-то, может быть, не волонтерка… думаем постоянно. В связи с тем, что идет полномасштабная война, и естественно гражданам России все больше ограничений. На данный момент, благо, есть люди, кто мне допомагає, это и мой тесть, и побратимы мужа, друзья, знакомые, но и безусловно службы, структуры как ДМС, это миграционная служба, МВС, это міністерство внутрішніх справ. Благодаря ДМС и МВС у меня такой статус держінтерес, и в данный момент мои документы поданы на рассмотрение громадянства, гражданства. Соответственно, уже находятся в офисе президента, то есть на рассмотрении. Сейчас я и мой юрист ищет всех, кто неравнодушен к моей ситуации, ждем решения.

Получается, не только побратимы вашего мужа, но и люди из структур, из миграционки, тоже идут вам навстречу и вместе с вами решают вашу ситуацию? Я правильно поняла?

Да-да-да-да, все эти контакты со службами, все через адвоката, понятно. Мы делаем адвокатский запрос с разъяснением, с просьбой какой-то, вот так мы общаемся письменно через адвоката. Службы настроены мне помочь, понимают мою ситуацию, но в связи с тем, что идет все-таки полномасштабная война, понятно, что к гражданам России соответствующее отношение. И понятно, почему эти все ограничения, почему не разрешают продление документов и прочего. Просто ситуация в том, что такие ситуации происходят, как моя ситуация, что погиб муж, и что мне делать. Есть абсолютно зеркальная ситуация с еще одной девочкой. Она тоже из России, если не ошибаюсь, тоже из Москвы, но муж у нее погиб в Мариуполе. Разные истории, естественно, но ситуации, в которых мы оказались, одинаковые. И нужно, чтобы, конечно, рассматривали такие ситуации.

Конечно. Я никогда не смогу понять, но пытаюсь смоделировать хотя бы минимально – вот вы в эмоционально очень тяжелом состоянии после всего этого, а еще вам нужно решать юридические вопросы, которые связаны с тем, остаетесь вы в стране или нет. Как вы это все переживаете?

Тяжело, вот это обивание порогов, каждый раз рассказывать всю историю, как я здесь оказалась, это ужасно мучительно. Плюс, понятно, бывают в структурах какие-то некомпетентные люди, кто не очень хочет слушать историю россиянки, а кто-то еще будет, может, говорить, что историю москвички. Вот оно так звучит. Понятно дело, что оно морально еще хуже, потому что бывает, что в адрес можно услышать: «Ну, мы будем проверять на правдивость вашу историю». Это просто отвратительно звучит. Я прекрасно понимаю украинцев, прекрасно понимаю их отношение, это даже нельзя назвать отношением к гражданам России. Но есть такие вот случаи, как я, кто выбрал жизнь тут, кто уехал ради любимого человека. И я думаю, я имею право, чтобы меня хотя бы выслушали. Да, конечно, тяжело, все эти обращение в службы, миграционки, тяжело. Теперь я к ним прихожу, как к себе домой. Благо, что спустя столько времени удалось, не без помощи МВС и миграционки, и своего адвоката, и непосредственно ассоциации семей с «Азовстали», девочки, Юля Менада и Катя Прокопенко, жена «Редиса» тоже помогают, мы с ними на контакте. Вообще это женщины-титаны.

Да, я брала интервью у Менады.

На таких равняться нужно.

Это правда, я когда писала с Менадой интервью, еще даже до плена Федосюка, я была под большим впечатлением.

Да, это просто неимоверные две женщины.

Слава богу, что есть такая поддержка в виде них. Насколько часто приходится сталкиваться с таким пренебрежительным отношением от разных людей, когда вы пытаетесь добиться гражданства?

Непосредственно в жизни было несколько случаев, только некомпетентных сотрудников всяких. Ой, там, с России, ну такое просто. Понятно, что самый такой негативный фидбэк — это, безусловно, интернет. Интернет — это вообще самое страшное, что могло быть в моей ситуации. Люди, которые читают интервью, в комментариях… Я прекрасно понимаю, что там есть какие-то и боты, и люди, которые уехали в другие страны, они очень переживают за мою ситуацию, пишут всякие гадости. Я все это прекрасно понимаю, но просто они настолько злые комментарии оставляют, что мимо пройти невозможно. Когда вышло интервью в «Буквах» (Примечание: украинское медиа), друзья мои, побратимы мужа даже, написали, сказали, ни в коем случае не заходи в комментарии. Когда мне пишет человек, который находится на фронте, читает интервью и говорит: «Не заходи в комментарии». При этом есть еще, кто военные ребята, побратимы моего мужа, которые после этого интервью пишут, что я хочу извиниться за таких сограждан, которые пишут такие гадости. То есть насколько разное отношение у людей.

А что пишут люди, что они пытаются вам сказать?

Понятное дело, что есть хорошие комментарии. Люди есть, кто адекватный, кто плюс-минус понимают систему миграционной службы, они там понимают и выражают какое-то…

Сочувствие.

Слова сочувствия, да, эмпатия существует у людей. Самые такие из плохих, это очень грубо звучит, что я подстилка героя, то есть вообще какие-то неадекватные. Я сама прекрасно понимаю, что их читать не нужно, эти комментарии, но невозможно мимо них пройти, все равно заходишь и вот это читаешь, и думаешь: «Блин, ну…». Люди злые сами себя съедят.

А что они пытаются этим самым вам сказать…

А-ля, что это же муж гражданин Украины, и он герой, загинув, а причем здесь она?

Когда вы в первый раз столкнулись с такими выпадами в вашу сторону, как вы вообще с этим справлялись?

Все это тоже в истерику, в слезы. Потом просто села, понимаю, что так, благо в жизни меня окружают нормальные адекватные люди, а с теми людьми, кто пишет такие гадости в комментариях, у меня, я надеюсь, до конца жизни ничего общего не будет, и я не буду таких людей знать, что их просто нет. Понятно, что обидно, но потом понимаешь, что в жизни вокруг меня таких людей нет. Они существуют где-то в комментариях, пусть они там и существуют. Нужно быть просто сильной, и я, опять же, всегда в таких плохих ситуациях, да и в хороших ситуациях, в частности в комментариях в хороших, всегда вспоминаю мужа и думаю, если бы он это слышал, он бы со всеми ними передрался, всем бы им зубы повыбивал за меня. Он бы точно был за меня, на моей стороне, и он бы просто не дал бы единого слова сказать в мой адрес, в свой адрес.

Прямо сейчас вы доделываете мурал в честь вашего мужа. Можете ли вы рассказать, как вы вообще решили это сделать, что это за мурал, как вы его делаете?

Основную часть делает непосредственно художник. Художник тут проживает, в Каменце, а я у него как подмастерье. Художник очень хорошо делает свою работу, очень красиво и похоже его сделал, вот он хихикает, говорит, что хвалю его. Все началось просто с эскиза. Так как я по образованию художник-модельер, Максим об этом постоянно в наших разговорах говорил. Он мне пару раз повторял такую фразу, он говорил: «Я надеюсь, что ты меня нарисуешь». Я не знаю, в общем, я его не нарисовала. В своих каких-то эскизах у меня его нет. И когда мы здесь в городе, папа в частности, сделал все мемориальные доски по сыну своему, он сделал на доме, в школе, на колледже. Мне пришла идея, что доски — это, конечно, хорошо, это уважение памяти, но было бы классно сделать что-то а ля не адаптированное, а рассчитанное на молодежь. Вот мурал — это реально классно. У меня по моим каким-то знакомым в Киеве тоже делали муралы. Я подумала, да, мурал. Плюс Максим просил его нарисовать, но, к сожалению, я не нарисовала. Я сначала сделала просто эскиз, просто на бумажке. Списалась с художником, который с этого города. Я говорю, есть вот такая вот идея, интересуют сроки, стоимость, как, что, как это можно все сделать. Мы с ним нашли общую тему, он согласился. Я ему показала один эскиз. Он помог нам доработать готовый, полностью эскиз уже сделать. Еще одна девочка дизайнерша, вот так вот сделали окончательный вариант рисунка. Получается, в феврале этого года я приехала сюда в город, чтобы сделать разрешение с местной, здесь это называется міська рада, местная власть, городская, ну…

Дума, я поняла, в общем, орган управления.

Да-да-да, чтобы дали мне разрешение на то, чтобы все это было грамотно, чтобы никого ничего не тревожить. Ближе к лету мне дали уже разрешение. Мы хотели сделать на годовщину 26 мая, но переносили, потому что была и погода плохая, и художник занят был, и у меня на работе тоже были всякие проблемы, не получалось. В итоге мы начали в июне, через месяц мы его заканчиваем. Это такой в 2 с половиной этажа рисунок, работа вообще очень колоссальная реально. Художник вообще супер молодец, он мне разрешал, я рисовала. Тут, получается, его основная фигура, он в военной форме с оружием, в своей любимой панамке. Он просто любил панамки очень сильно. В панамке, горы, и по бокам слева, справа горы, потому что он очень любил походы, горы, такой как бы сборный его рисунок. Он главная фигура, а вокруг то, что было главным в его жизни, что он очень это любил. Мне кажется, он с ума сходил с этими горами. Один раз звал меня в зимний поход недельный. Я говорю: «Ну, я не знаю, я, наверное, умру в снегах», — он говорит: «Нет, вот тебе все, что нужно, не замерзнешь», — я говорю: «Хорошо». Он такой в горах здесь с оружием, внизу надпись, позывной, цифры. И оставила я сейчас небольшой такой кусочек тут слева. Там будет такая стеклянная табличка. Написано [будет] кто это, что мурал посвящен такому-то, такому-то, и будет QR-код. Вот почему это больше рассчитано на такую молодую аудиторию, потому что не все люди взрослого возраста будут подходить и сканировать, не все. И это будет QR-код с ссылкой на сайт, где будет вообще истории про Максима. Я дала задание каждому, отдельному кругу близкому, это боевые побратимы, близкие лучшие друзья и семья это делают. Ну, и я. От каждого человека будет история, связанная с Максимом. История знакомства, что-то, что люди хотят запечатлеть в истории знакомства. На этом сайте будет история, истории от каждых близких людей. Я думаю, что я прикольно придумала это все в голове, сейчас это нужно все сделать.

А вы сами выбрали, какую историю вы хотите там написать от себя?

Нет, я думаю, что я буду писать, наверное, самая последняя. Даже не знаю, честно. Я пока я занимаюсь муралом, что-то рисую, просто пока проживаю сейчас, приходят постоянно какие-то мысли, какие-то фразы, которые я бы хотела ему сказать, те фразы, которые я ему говорила. Я просто выписываю их себе в заметки. Скорее всего, что потом я эти фразы все соберу, все перечитаю и внесу их в свою историю, которая будет там опубликована.

А помните ли вы, например, фразы, связанные между вами вещи, о которых вы вспоминаете, можете привести какие-то примеры?

Ну, самые такие главные — это, конечно, то, что он, мы говорили за рыжика, это вообще топ, топ всех фраз в нашей переписке. Если в переписке в поиске ввести «рыжики», там, я не знаю, сотни, наверное, сообщений будет. Это, безусловно, рыжики. Самое главное, о чем мы мечтали. У него всегда была такая фраза: «Хочу 10 детей». Я говорю: «Какие 10 детей?», — а я ростом ниже него, я 159 ростом. Я говорю, получится ли со мной 10 детей, я говорю: «Давай хотя бы 3, — я говорю, — я за, давай, 3 вообще круто». Он такой: «Нет, 10». Он всегда говорил это с такой интонацией, что это шутка, шутка-утверждение, либо он серьезно это говорит, потому что он говорил это без улыбки, такой: «Нет, 10 детей». 10 рыжиков, да. Ну да, рыжики.

А вот сейчас вы смотрите на мурал, который с его изображением, вы месяц буквально, насколько я понимаю, не отходили от него. Как вообще сейчас смотреть на эту работу, на вашего любимого человека, как вы сейчас в этом во всем?

Ой, так как у Макса было свое видение гибели, что он бы не хотел каких-то торжеств в его честь. Он такой, он всегда еще говорил, что в случае, если у него будут какие-то награды, то эти награды идти отдавать волонтерам, что ему такое не нужно, что он не хочет, чтобы про него что-то постоянно говорили. Тут я его, конечно, не послушаюсь, сделала этот мурал. Просто он настолько здесь сам на себя похож, и я думаю, что этому он был бы точно рад. Я думаю, что ему бы эта идея понравилась.

Ну, там же еще и горы, конечно.

Конечно, тут горы, тут даже еще есть маленький домик, и 5 его друзей нарисовано, как раз с зимнего похода. Среди этих пяти друзей есть еще его фигура тоже, так что его тут два, так скажем. Думаю, он бы сказал: «Да не надо, что, я не герой», — потому что у него такой… Не любил, что его хвалят, то есть вот такое. Я думаю, что такое бы ему понравилось. Такая еще из идей, я думаю, что в его честь, когда у меня решатся все вопросы с гражданством, со всеми этими выплатами, потому что, безусловно, на это нужно просто хорошие деньги, это открыть в его честь полигон. Сначала думала, секцию какую-то, потому что он занимался спортом, борьбой, туризмом, любил джиу-джитсу, вот такое все он очень любил. В городе есть залы. Мы так с друзьями подумали, что было бы классно открыть полигон. Полигон в его честь, где будут разные виды оружия, можно пострелять. К сожалению, это и актуально, но это и интересно.

Дай бог это перестанет когда-нибудь в ближайшее время быть актуальным, конечно.

Да, плюс, если подумать наперед, что после войны, к сожалению, будет много ветеранов, и им нужно будет где-то работать. И если все получится, если все удастся, то будет такое место, где такие люди, ветераны, могли бы быть инструкторами по стрельбе для обычных людей, для каких-то групп, кто хочет просто обучиться стрелять, какие-то курсы. Такие люди могли бы там работать инструкторами. Я думаю, им было бы интересно.

Отличная идея.

Нам нужно только получить это.

К сожалению, да, но я надеюсь, что вы добьетесь.

Я думаю, да, что получится, я думаю, что получится. Плюс, я думаю, что Максим не любил то, что я ему говорю, что там ты молодец. Мои какие-то подружки говорят, что ты герой вообще просто, он такой, да ну, типа перестаньте. Я думаю, что если открыть какую-то вот такую штуку, связанную с оружием, тренировками, то это прям, я думаю, ему очень понравится.

А вы вообще думали о том, что, если вдруг, не дай бог, конечно, не получится с документами, есть ли какой-то план Б, условно?

Нет, плана Б нет. Кто-то подскажет поможет, но именно я не рассматриваю вариант, что мне придется выбрать какую-то другую страну и уехать, что нет, что я тут.

Это дом.

Ну, буду нелегалом, не знаю. Не могу себе морально просто позволить уехать, пока его друзья лучшие находятся на фронте, просто не могу. Да и если, условно представим, что через год, завтра, послезавтра закачивается война, все возвращаются живые, целые, и вроде как можно уезжать, то я не уеду, потому что здесь он.

А как у вас с его родителями, они вас хорошо приняли?

Да, все нормально. Я приезжаю сюда в город, я живу вместе с его папой, и хорошо. Сестра, вот как раз мы какие-то корректировки по рисунку, они приезжали издалека, художник тут рисует каждый день, у меня так глаза замыливаются. Приезжают, что-то подсказывают, мы совместно корректировали, и пришли к тому, что сделано сейчас. В этом плане, благо, все в порядке.

Ох, я даже на секундочку…

Вот я даже прослезилась.

Боже, я, мне все время так… Я тоже на самом деле прослезилась раньше, но я не хотела вас… На самом деле, единственное, что я хочу сказать вам, во-первых, что вы сказали про Менаду и про жену «Редиса», что они супер сильные и мощь. Но я могу сказать, что вы ничуть не менее, вы очень сильная, во-первых, все это рассказывать, это очень тяжело. Вы максимально стараетесь все это передать, в том числе память о нем. На самом деле это просто невероятных сил стоит, вы очень сильная. Я сейчас вам задам последний вопрос.

Спасибо.

На него может не быть ответа, а потом мы чуть-чуть про техническую часть поговорим. Есть ли что-то про вас, вашего мужа, войну полномасштабную или ту, что была до полномасштабной, про Украину, что вы бы хотели рассказать, а я вас об этом не спросила?

Меня просто часто спрашивают, как я вижу итог, как я вижу победу. Не мир, а победу. Я постоянно говорю одно и то же, что победа, именно победа – это когда произойдет вся деоккупация всех оккупированных территорий, включая город, в котором мы с Максимом расписались. Это Новая Каховка.

О боже, левый берег.

Да, та подруга, с которой я живу в Киеве, жена лучшего друга Максима, та, что с Минска. У них есть общий ребенок. И этот ребенок родился в Новой Каховке. Сейчас мы живем в Киеве втроем, я, моя подружка и ее ребенок. И вот для меня победа – это когда все, что оккупировано, декоккупировали. В частности этот город, потому что это город, в котором мы с Максимом расписались. Это важная такая часть. И это родной город этого ребенка.

А почему Новая Каховка, как так получилось?

Они там жили, друг моего мужа, он родом с Новой Каховки. Моя подруга когда уже забеременела, и роды у них произошли в Новой Каховке, и ребенок там родился. Мы поехали туда расписываться, потому что там на тот момент жили, ой, не жили, в общем, тот друг из того города, и мы решили, что поедем все туда. Этот город важный, учитывая, что недавно там случилось, это очень важно, именно для нас этот город…

Часть истории.

Да. Это, безусловно, возврат всех пленных, возврат погибших тел, потому что и наши общие знакомые, кто погиб на «Азовстали» после авиаудара, те тела не вернули. Возможно, их и нет, конечно, но, в общем, возврат всех украинцев сюда обратно, живых, погибших. Конечно, хочется распада России, но это такое. Главное, чтобы всех вернули, « Азов» вернули, самое главное.

Дай бог, это скоро случится.

Да, возвращаясь к девочкам, к Кате и Юле, то, что они делают – это вообще просто, все возможное и невозможное. Мы так плюс-минус знакомы вживую с Катей и с Юлей, это вообще чудо-женщины.

Тут я, к сожалению, я писала интервью только с Менадой, но уверена, что они обе…

Да, с Катей мы тоже периодически, так сказать, обмениваемся каким-то фразами поддержки, и она меня тоже поддерживает. Вообще неимоверные женщины.

Вы все невероятные женщины, это очень правда дорогого стоит. Это действительно невероятный пример внутренней силы, и я думаю, что такого больше нигде нет, конечно, в мире. Татьяна, спасибо вам большое, что согласились рассказать вашу историю. Я знаю, что комментарии травмируют, и я очень надеюсь, что у нас такого не будет. Если даже будет, это будет какой-то минимальный процент, потому что, как ни странно, у нас есть русскоязычная аудитория, есть украиноязычная аудитория, и как правило, прессуют только тех, кто, не знаю, в Крым поехал отдыхать сейчас. Везде появляются странные люди, но будем надеяться, что если будет, то это будет минимально.

Спасибо, это вам спасибо. Так, тогда я побегу, там кусочек у меня оставили, вижу, пойду дорисовывать.

Удачи с открытием мурала.

Да, спасибо, там как раз, вон я вижу, два, два камушка надо закрасить, и все.

Хорошо, отлично.

Спасибо вам большое.

И вам спасибо большое, все, всего доброго.

На связи. Да, на связи.