Папин дом затоплен, мама уехала в Россию, брат — в ВСУ

Алло. Марина, здравствуйте.

Здравствуйте.

Так, как меня слышно?

Прекрасно. А меня?

Да, все хорошо. Прежде чем мы начнем наш разговор, может быть, у вас есть какие-то вопросы ко мне, которые вы бы хотели прояснить?

Да. Я не совсем понимаю, с чего начинать и будете ли вы задавать какие-либо вопросы?

Да, конечно, все интервью я буду вас вести. Вы не переживайте, я буду задавать вопросы. Могу даже рассказать, с чего мы начнем и чем продолжим. Наверное, вам так будет комфортнее. Я начну с того, что сейчас известно, что происходит сейчас с вашим отцом. Мы обсудим то, насколько вообще сейчас понятно/непонятно, что происходит, какие есть вести или их вообще нет. Вы немного расскажите про него. И мы пройдемся по вашей истории: как вы сами уезжали, что с вашим братом сейчас. В общем, мы начнем с отца, потом продолжим вашей семьей и вообще поговорим как вы все это переживаете, в каком состоянии вы сейчас, что у вас происходит. Давайте, наверное, тогда начнем, если все понятно?

Да.

Можете ли вы рассказать с самого начала историю про то, как ваш отец оказался в зоне затопления. Что известно? Как вы вообще об этом узнали?

Об этом я узнала – вообще о затоплении, о том, что взорвали…

ГЭС. …

эту гидроэлектростанцию – я узнала от своей подруги, которая вообще находится в Армении. Она мне самая первая в семь утра написала: «Марина, что с отцом?» Я только проснулась от ее же сообщения, ничего не понимала. Сразу полезла в новости. У меня самое первое, с чего начинается утро – это с новостей. Полезла в новости, узнала новости. Начала звонить отцу, но света уже не было, а мы с ним общались раньше только по интернету. Я сейчас нахожусь в Швеции, и звонить достаточно дорого, деньги уходят отцу и брату постоянно. Я не могла дозвониться до отца. На счету у меня денег не было, мне пришлось подождать несколько часов, пока мой шеф сможет пополнить мне номер телефона здесь. Он пополнил. Я дозвонилась к отцу и говорю, спрашиваю: «Как ты? Что ты? Где ты?» Потому что я думала, что он уже где-то на пути на эвакуацию. Но, увы, папа говорит: «Нет, я дома, никуда ехать не собираюсь». Пыталась доводить ему, что у него есть сестра в Николаеве: « Может, в Николаев поедешь к сестре на какое-то время недолгое? Можешь ко мне приехать. Можешь уехать в любой другой город, который ты выберешь. Я сниму квартиру, будешь там жить какое-то недолгое время, пока это все не закончится». Нет, отец категорически против покидать свой дом.

А как он это аргументирует? Что он говорит?

Это его дом. Самый важный аргумент за все время, и когда оккупация была, и обстрелы после оккупации, опять же, это наводнение, самое главное – он не хочет, как бы это правильно сказать, быть зависимым… ну, не быть зависимым от меня, а чтобы я не тратила свои силы и жизнь на него.

То есть – быть обузой?

Да, быть обузой. И он постоянно это говорит. Но я постоянно отвечаю, что: «Наоборот, для меня хуже, когда ты там, а я здесь».

Когда вам примерно удалось, через сколько часов созвониться? Это был уже, наверное, день где-то?

Да, это был день. Я сейчас даже скажу точное время – 11:30 по моему времени. Получается, по папиному – 12:30. У нас дом находится на Острове, это микрорайон, который полностью окружен водой. И там, соответственно, начало самое первое подтапливать. Но до папиного дома начало доходить только вчера, ближе к обеду. Сейчас он выйти не может.

Когда вы первый раз созвонились, что он вообще рассказал про ситуацию на Острове?

Он собирался ехать на работу. Опять-таки, новости прочитал, не поехал. Он узнал от соседей, потому что уже интернета не было, света не было. Он узнал от соседей. Мы так говорили бегло, потому что на тот момент я очень переживала, И большинство времени я говорила о том, я очень надеялась на то, что он уедет все-таки. что: «Папа, давай ты соберешь вещички и уедешь». Но – нет.

То есть тогда еще вода до них не дошла, правильно?

Вода еще не дошла. Вода дошла только вчера, ближе к обеду, именно до нашего дома. Он такой, немножко на возвышенности находится. Она только вчера к обеду начала подступать, то есть там было еще сухо, даже во дворе. А сегодня уже нет половины первого этажа.

А можете рассказать как развивались события? То есть вы позвонили первый раз в 12:30. Отец сказал, что еще сухо у дома и уезжать он не собирается. Что происходило дальше?

В смысле – что происходило дальше?

Когда вы следующий раз, например, созвонились? Вы как-то пытались еще его уговаривать, например?

Да, я звонила ему уже вечером после работы. Он пытается делать веселый вид, быть на позитиве, что все в порядке, но я слышу по голосу, что не все в порядке. У нас там окна выходят не во двор, а на другую сторону. Там как раз дорога, которую уже начало топить так хорошо. Там у нас магазин есть, и у него такие подвальные окна. Он говорит, что этих окон уже не видно. Но он даже не пытался никуда выходить.

То есть он сказал, что он уже не выходит из дома, правильно?

Да. Я у него спрашивала: « Еда и вода есть? Есть все, что нужно?» Говорит: «Да, еще хватает. И еще хватит дней на десять точно».

И он думал, что вода не дойдет до дома?

Нет, он не то что думал, что вода не дойдет до дома. Он понимает. Он на пятом этаже, я говорю: «Как ты там будешь? Оно же все затопит». Он: « Ну, ничего. Я не буду никуда выходить, буду сидеть дома. Я тут всю жизнь прожил. Я уже свое пожил». А когда дочь слышит такое, то это невозможно просто вытерпеть.

В этот момент, когда вам отец такое сказал, как вы вообще это пережили?

Я постоянно реву. У меня вся семья где-то: брат на войне, мама уехала в Россию, папа постоянно в оккупации, под обстрелами. Иногда, когда звонила папе, еще до этой аварии, слышала через трубку телефона прилеты. И это очень страшно! Это невозможно передать словами, невозможно даже найти таких слов, что ты ощущаешь в этот момент.

А как вы с таким очень тяжелым и травматичным ощущением справляетесь?

Очень тяжело, потому что я здесь одна. Я работаю в маленьком населенном пункте на 1600 человек. Тут из развлечений только мое кафе, два супермаркета и аптека. Я практически никуда не выхожу, ни с кем не общаюсь, кроме своих друзей, которые разбросаны по миру, которые из Украины. И очень тяжело! Иногда просто рыдаешь днями. Меня даже несколько раз чуть не уволили с работы, потому что на работе начинала рыдать.

А начальство не понимает вашей ситуации?

Начальство понимает, но не до конца. Пока ты сам не переживешь что-то подобное, ты не поймешь, мне кажется, до конца.

Это правда. А вы в кафе работаете, правильно?

Да, я работаю поваром. Придорожное небольше кафе. Я работаю поваром мексиканской кухни.

Мы к этому еще вернемся. Давайте вернемся к событиям, которые сейчас происходили. Вечером 6 июня отец уже был такой встревоженный и сказал: «Я свое уже пожил». Это очень травмирующая, очень страшная фраза для ребенка, безусловно. В этот момент что вы делали? Вы пытались найти какую-то информацию про это, может быть, каких-то волонтеров, которые все-таки уговорят отца выехать?

Я знаю, что он других людей не послушает вообще. У меня отец такой, достаточно темпераментный. Если он меня не слушает, не слушает моего брата, то других людей он тоже не послушает.

А как вы за новостями следили?

Telegram-каналы у меня. Telegram-канал киевский, херсонский, еще Лачен. Это Telegram-каналы, за которыми я слежу с первых дней вторжения.

Первый день после того, как подорвали дамбу и ГЭС, вы все время сидели в новостях? Или вы пытались что-то еще делать?

Не все время. Я работала в этот день. Людей мало, замены мне нет, и я все время работала. То есть я отдала заказ, выхожу на улицу покурить, открываю Telegram-каналы. И так весь день.

Вы, получается, за этот день созвонились с отцом дважды, правильно?

Да.

И он категорически отказался куда-либо вообще уезжать?

Да. Так же само, как и сегодня. Так же само, как и вчера.

Вот следующий день – 7 июня. Когда вы ему позвонили, о чем он вам рассказывал?

7 июня – это у нас сегодня…

Вчера.

Нет, сегодня восьмое. Вчера. Рассказывал, как наблюдает, как эвакуируют других людей. Пытался подшучивать, типа: « Все нормально, до меня не достанут, до пятого этажа».

В смысле – не достанут волонтеры?

Да. Он у меня рыбак, и я шутила: « Ну, удочку закинешь с авоськой – тебе какой-нибудь водички дадут». Он старается отшучиваться и не поднимать эту тему. Первым делом, когда я ему звоню, он спрашивает: «Как ты? Как у тебя дела?». У меня одинаковые дни, каждый день, все это время здесь. Я звоню, чтобы узнать, как у него дела, все ли у него в порядке, жив ли он, здоров, поел ли сегодня.

А что он рассказывал про обстановку на Острове уже вчера, седьмого?

Вчера, седьмого, как раз он рассказывал, как видит из окна, как эвакуируют других людей. Во двор он не выходил уже. И все. Он старается не говорить об этом.

То есть про уровень воды он вам уже не говорил?

Говорил, и сегодня говорил уже про уровень воды: вроде бы как уже падает. Но что-то я мало верю, потому что я видела по видео – там до троллейбусных линий уже доходит.

Вот вчера он опять сказал, что эвакуируют людей и так далее. Остров – это самый затопленный, насколько я понимаю, район в самом Херсоне?

Да.

Остались ли у вас там еще, может быть, какие-то знакомые или родственники, с которыми вы могли бы связаться в эти дни?

Нет, абсолютно никого там нет. В принципе, в Херсоне никого не осталось.

Конечно, очень мало людей осталось. На второй день ваше состояние как-то изменилось? Пытались ли вы еще как-то либо отвлечься, либо, наоборот, найти все-таки какие-то способы уговорить папу?

Опять же, предлагала уехать в Николаев к сестре, но получила ответ: «Нет, я буду здесь. У меня тут полная морозилка мяса, оно все растает, – нет же ни света, ни воды, ни газа. – как же я это тут брошу?»

То есть на второй день уже не было ни воды, ни света, ни газа?

Не было. На первый день еще был газ с утра, но, насколько я поняла, к обеду его выключили. Ни света, ни воды уже не было.

Вы также работали вчера, да?

Да, да.

И ваше состояние было таким же? То есть, вы поработали и сразу ушли читать, мониторить?

Да, вышла читать, мониторить. Посидела поплакала и пошла обратно работать.

И сегодня такой же день, правильно я понимаю?

Сегодня у меня сделали короткий день, мало людей, и меня отпустили домой.

Это не из-за вашего состояния, а это просто так сложилось?

Это просто так совпало, потому что у нас там работает мало людей, трое, и не было смысла всем находиться в этот день, потому что очень мало людей. То есть я пришла, какую-то работу первоначальную сделала, и мне сказали: «Если хочешь, можешь идти домой на выходной».

А сегодня про уровень воды что-то рассказал папа? Что он рассказал? Как он описывал то, что с ним происходит? Что он вообще говорил?

Говорит, что смотрит в окно и видит, что там стояли мусорные баки, и что вроде бы на них уже меньше воды. По ним он определяет, что уже меньше воды. Рассказывал, что приготовил себе. Опять же, он старается много не рассказывать о своих чувствах, о том, что испытывает, и о том, что происходит. Я все узнаю практически из новостей.

Когда вы слышите папу, который выдает вам очень противоречивую информацию, в смысле, что в тех же новостных пабликах пишут совершенно другое, а вы в этот момент буквально ничего не можете сделать, вы сидите в другой стране, вы не можете просто сорваться и приехать – как это вообще, что с вами происходит в этот момент?

В первый день, когда я узнала, когда я эти несколько часов не могла дозвониться к папе, я просто сидела и думала: может, я все брошу? Сейчас у меня есть деньги на билет, я куплю билет и уеду туда, и буду хотя бы с папой, и смогу помогать другим людям. Потому что я вижу очень много волонтеров, очень много херсонских людей, очень много киевских. Буквально вчера я увидела, как девочка из Киева взяла своего мужа, друзей, пять бусов с едой, с дизелем, с надувными лодками и просто поехали в Херсон помогать. И ты сидишь в этот момент и думаешь: боже, что я здесь делаю? Мне иногда очень стыдно, что я здесь, в безопасности, в мягкой постельке, а там такое творится, а я другим не помогаю.

У вас была реакция – сейчас купить билет и уехать. Как вы передумали? Что происходило в этот момент у вас внутри?

Я понимала, что мне нужно сейчас полностью экипировать своего брата до конца. Я понимала, что там наводнение, и отец опять лишился работы. Только-только ее обратно получил, он не работал все это время. Буквально последний месяц, может быть, он работал. Он токарем работал. И я понимала, что я сейчас уеду – и мы останемся там с папой вдвоем без денег, без еды, без каких-либо средств на существование и средств на помощь брату. А это самые главные приоритеты сейчас – отец и брат.

Расскажите про папину работу. Как он ее потерял, как нашел? Это тоже очень тяжело сейчас – сидеть без работы.

Он работал токарем на частном производстве, они изготовляют всякие мелкие и крупные детали, в основном на машины. Он работал там очень долго, десять лет, я не знаю, может быть, больше даже. Когда началась война, соответственно, все закрылось, ничего не работало. Мы все сидели там без денег, еще брат был. Через полтора месяца после оккупации я уже поняла, что выехать могу, в принципе, только я. Когда я говорила эту новость отцу и брату, я говорила: «Поехали со мной». С братом тяжело было, потому что у брата много патриотических татуировок. Очень страшно было на тот момент, полтора месяца после начала оккупации, еще не было ничего известно: что они проверяют, как они проверяют. Я имею в виду блокпосты российские. И он не решался выехать. Так же и отец сказал: «Я никуда не поеду, а ты должна уехать», – потому что появлялись первые новости об изнасилованиях. Безработица у меня, у отца, у брата, ни у кого денег нет. Я понимала, что нужно выехать. Я тогда выехала в Одессу, и я планировала остаться там. Но, начав искать работу, по зарплатам, которые я видела, я понимала, что я не вытяну троих. Самой нужно как-то в Одессе существовать и еще им отправлять. Еще через полтора месяца поисков работы я просто собралась и уехала в Швецию.

А в этот момент вся ваша семья еще оставалась в оккупированном Херсоне?

Да, да. Еще была мама и отчим.

И брат еще не пошел служить, насколько я понимаю, потому что он был в оккупации.

Да, да, да.

А вы поехали в Швецию, потому что была какая-то возможность, какое-то предложение, да?

Я поехала в Швецию, потому что это единственная страна, где у меня были какие-то знакомые, не очень хорошие друзья, но мы периодически созванивались. Это семейная пара – подруга моя Наташа, которая переехала туда к мужчине, и мужчина-швед. Первое время жила у них, а потом переехала в кемпинг.

Это была просто такая возможность?

Да. Это было больше спонтанное решение – уехать именно в Швецию. Я вообще не планировала уезжать из Украины на тот момент, мне не хотелось, мне хотелось чем-то помогать, что-то делать. Но я понимала, что, опять же, приоритет – это отец и брат.

А как вообще вы это решение принимали? Как это происходило внутри вас?

Сначала казалось, что это всего лишь на пару месяцев, что пару месяцев – и это все утихнет, успокоится, можно будет вернуться домой. Они уйдут, можно будет вернуться. Но прошел год…

Это очень понятно, сейчас не так много возможностей в целом найти какой-то заработок. Все время оккупации у вас была какая-никакая связь с близкими?

Да. Периодически пропадала связь, когда убрали украинскую мобильную связь. Ни интернета не было, ни мобильной связи. И я уже не могу даже вспомнить, сколько это было времени. Было такое, что несколько недель я не могла дозвониться ни к брату, ни к отцу. И это было самое страшное.

Как вы это переживали, тем более находясь уже даже в чужой стране?

Ужасно. Работу я получила здесь не сразу. Я сидела просто дома под одеялом, постоянно в кровати, я выходила только в туалет, покурить и, может быть, что-то приготовить себе поесть. Не выходила, а вставала с постели только для этого. И постоянно мониторила новости, волонтеров, всю информацию, которую пыталась найти. Я узнавала новости через волонтеров херсонских, что в Херсоне более или менее все спокойно и тихо, просто нет связи.

У вас же там были какие-то знакомые, может, даже остаются. Вы как-то с ними это обсуждали?

Нет, потому что к ним я тоже не могла ни дозвониться, ни дописаться. У меня осталась единственная подруга в Херсоне, а все остальные выехали в самом начале.

Вы просто говорили, что у вас есть знакомые в Швеции.

Нет, в Херсоне, подруга в Херсоне. Или вы не за Херсон спрашивали?

Я думала, что когда вы уже выехали в Швецию, там пропадала связь. Или я неправильно вас поняла?

Не у меня пропадала связь…

В Херсоне пропадала связь. Я имею в виду, что когда вы не могли связаться с людьми в Херсоне, уже будучи в Швеции, у вас же были какие-то некоторые знакомые. Вы с ними это как-то обсуждали?

А, вы имеете в виду моих друзей, которые по миру разбросаны? Конечно. Я, наверное, и не лишилась рассудка только из-за своих друзей, которые постоянно поддерживали, постоянно спрашивали, как мой отец, как мой брат, как мама. Наверное, только из-за них я не лишилась рассудка. У меня было с кем общаться.

То есть это было единственным способом как-то вообще это выдержать?

Да, да.

А на тот момент еще и ваш брат находился там. Что они вам рассказывали об оккупации? Я понимаю, что рассказать можно было немногое, потому что телефоны прослушивались. Но что вам удавалось узнать об их жизни, о том, что происходит вокруг них?

У меня брат байкер, и он пытался еще как-то выезжать, кататься на байке, очень много фотографировал билбордов, типа « Россия здесь навсегда» и все такое. Он очень категорично относится к России, хотя он прожил в Санкт-Петербурге четыре года, он был женат там. Он развелся и вернулся в Украину ровно за месяц до начала войны. Он скидывал видео, как там люди какую-то гуманитарку русскую принимают. Он тоже очень сильно переживал по этому поводу – что люди, некоторые люди, переходят на сторону России. Папа всегда отшучивался, всегда рассказывал, что он сегодня приготовил или что купил. Но общались мы каждый день. Не было такого дня, чтобы я не позвонила и не узнала, когда это было возможно, когда была связь, как у них дела и чем они вообще там занимаются.

А чем они занимались все, будучи в оккупации?

Папа ходил на рыбалку. Папа заядлый рыбак, у папы была лодка. Был момент, когда в оккупации русские отбирали лодки. У папы маленькая старенькая лодка, я даже не знаю, как она называется, каких годов. Знаю, что моторчик там очень старый, очень медленный. Но лодка покрашена в камуфляжный цвет и была очень выгодной для русских. Папа рассказывал, как он ходил каждый день на причал, садился в лодку, выезжал в плавни и сидел там, пока русские не уходили с этого причала. Потом возвращал лодку на место и шел домой. Гаража у нас никакого не было, да и в принципе не было возможности спрятать, потому что гаражи все вскрывались и проверялись. Где-то недели две так он ходил каждый день, уезжали в плавни, прятал эту лодку. Но потом нашел какой-то гараж, который уже проверили, через каких-то знакомых, и туда спрятал лодку. И где-то даже меньше, чем за две недели до аварии на гидроэлектростанции попал артобстрел в этот гараж, и лодку пробило.

А ваш брат, ваша мама – чем они занимались в оккупации?

Мама – это очень больная для меня тема. Мама взяла паспорт и уехала в Россию, она где-то на Кубани. Я даже не знаю, где точно. Она взяла паспорт, вместе с моим отчимом взяли паспорта русские и уехали. У нее там родная сестра живет. Изначально, когда это все начиналось и когда она слушала меня, слушала моего брата, еще было украинское телевидение, она еще не была так позитивно настроена к России, но уже говорила: «Вот они гуманитарку привезли». Я объясняю: «Мама, ты понимаешь, что если бы они не зашли, если бы они не перекрывали работу тех же самых наших супермаркетов и допускали продукты в Херсон, то в этой гуманитарке не было бы…»

Необходимости?

Да, не было бы необходимости. Она: «Ну да, я понимаю». А потом я узнаю, что она взяла паспорт российский.

А как вы об этом узнали?

Она об этом сказала очень так… не то что невзначай, а случайно она об этом сказала: «Вот нам 10 тысяч рублей дали за паспорт». Я: «Что, ты взяла паспорт?» Для меня это было очень сильным ударом. Пока я с ней общалась, она прекрасно понимала или делала вид понимания, что Россия – агрессор в этой ситуации. Но потом, когда она начала плотно общаться со своей сестрой, там просто вся российская пропаганда, все это она мне говорила.

А что, например? Как это выражалось? В чем она пыталась вас убедить?

Говорила очень много за Донбасс. Хотя в нашей семье, за что очень-очень-очень стыдно, мы никогда не обращали внимания на действия на Донбассе за последние восемь лет. Говорила: «Вот наши, украинская армия терроризировала Донбасс». Я пытаюсь объяснить ей: «Мама, другая страна напала на твою страну. Ты будешь ее защищать». Больше всего – за терроризм.

Она обвиняла украинских военных в терроре,

Да, да, да.

да?

Но теперь все очень круто поменялось, когда брат ушел в ЗСУ.

А в какой момент она начала общаться с сестрой? Отследили ли вы в какой момент все поменялось?

Я не могу этого сказать точно, потому что мама тоже многое скрывала. Это так ужасно! Это твоя мама, и она знает твою позицию четко и прекрасно, потому что я кричала обо всем в интернете, и она все это видела, насколько я против. Я ходила на те же самые митинги. Она все это видела и скрывала то, что она берет русскую гуманитарку. Хотя я у нее неоднократно спрашивала: «Мама, что вам нужно – еда, медикаменты? Я все принесу». Транспорт не работал тогда. Она жила в Антоновке – это где-то за пару километров от Херсона, недалеко. И я ходила пешком, у отчима скакало давление, и я носила им лекарства, ходила туда. Там было очень большое скопление российских войск, в этой Антоновке. И я видела, как российский «Тигр» просто чуть ли не наехал на обычную машину, которая двигалась по соседней полосе. Это последний раз, когда я попала туда, в Антоновку. Больше я там не была, потому что потом я уехала. Опять же, маме тоже говорила: «Поехали со мной». Мама тогда говорила: «Что мы там будем делать? У нас нет ни жилья, ни денег на существование». Я говорю: «Мама, я буду, я это вывезу». Плюс у меня были друзья за границей, которые поначалу присылали какие-то деньги, какую-то помощь, чтобы я могла обеспечить и себя, и маму, и отца, и брата. Все мы жили по разным районам города. Я снимала квартиру, брат снимал квартиру, папа в своей квартире, а мама с отчимом, соответственно, в Антоновке.

А в это время, когда вы еще не выехали, еще работали какие-то переводы? Потому что потом, насколько я понимаю, с этим стало совсем плохо, снять ту же наличку в Херсоне стало невозможно. Я пытаюсь понять, на что семья могла жить, пока Херсон был оккупирован.

Это было возможно чуть ли не до последних дней. По-моему, Херсон освободили 11 октября, если я не ошибаюсь. 7 октября я нашла девушку через Instagram, которая обналичивала деньги с украинской карты. С отцом связь была только через интернет домашний. Он категорически отказывался покупать русскую симку, украинской связи уже не было. Я ему говорю: «В такое-то время ты должен быть там-то и там-то. Там будет девушка, она тебе обналичит деньги и даст». Еще тогда в гривнах можно было. В принципе, были еще места, где можно было за гривну скупиться.

Поняла. Я правильно понимаю, что всю оккупацию с того момента, как вы выехали, вы обеспечивали семью?

Да, да.

Тут я поняла. Ваши отношения с родителями до полномасштабной войны – они какие были? Как вы с мамой общались? Как вы с папой общались?

Я жила самостоятельной взрослой жизнью, с двадцати лет я снимала квартиру, сейчас мне тридцать два. Мы общались, мы могли созваниваться раз в две недели, чтобы чисто узнать как дела. Раз в месяц, может быть, я могла приехать к кому-то из них в гости. Папа очень вкусно готовит и постоянно звал меня на блинчики с мясом. Я приезжала к ним раз в месяц, может быть. Не было такого, чтобы мы созванивались каждый день или каждую неделю.

Давно ли ваши родители не вместе живут?

Да, очень давно, двадцать лет.

А они поддерживали какие-то отношения между собой?

Нет, они расстались в очень плохих отношениях. Они не общались все эти годы.

А у вас и с мамой, и с папой были нормальные отношения, обычные отношения ребенка и родителей, да?

Да, абсолютно нормальные. Мы не ссорились. Мама всегда у меня была понимающей. Что бы я ни сделала – татуировку или пирсинг на брови – никогда не критиковала и не ругалась со мной.

А папа?

Да и папа. Папа подшучивал просто над первой татуировкой, но тоже никогда не критиковал какие-то мои действия.

До полномасштабной войны или в начале оккупации думали ли вы о том, что у вас так разойдутся, особенно с мамой, взгляды на то, что происходит в Украине, на войну?

Вообще нет. Никогда не могла об этом подумать. И никогда не подумала бы, что настолько бы сблизилась с папой, насколько у нас одинаковые взгляды на эту войну.

То есть война вас с отцом сблизила, я правильно понимаю?

Очень.

А в какой момент вы почувствовали, что такого контакта раньше не было, а сейчас срослись буквально?

С первого дня, как я уехала из Херсона.

А как вы это почувствовали?

Я уехала, приехала в Одессу. И я поняла, что я осталась очень одинокой. Хотя я с папой, опять же, виделась раз в месяц, и это не было проблемой. А тогда, когда я выехала, это стало огромной проблемой. Мне очень хотелось поехать к папе и покушать блинчиков, посидеть на кухне.

Как раз разлука дала такое осознание близости, да?

Да. Я очень не ценила то, что имею, до войны.

А с братом как вы общались, пока была оккупация?

С братом общались. Я очень сильно переживала, чтобы его не словили где-то на блокпосте, не раздели и не увидели татуировки. В итоге, когда это случилось, а это случилось где-то аж через полгода, его раздели и начали спрашивать за татуировки. Но так как он прожил последние четыре года в России, у него российские водительские права остались, и за счет этого он как бы вышел нормально из этой ситуации, его не забрали куда-то на подвал, чего я очень боялась. У него такая специфическая прическа, он носит казачий чуб. Я очень переживала за него.

А вы еще говорили, что у него есть патриотические татуировки. Это, например, какие?

У него на полспины казак с саблями, с чубом, все как надо. И на руках у него есть языческие татуировки. А тогда среди российских военных ходили не слухи, а поверья, что если языческие, то все, он террорист, фашист, наркоман.

Когда он это сделал? Когда уже вернулся в Украину?

Нет, он еще до отъезда в Питер это все делал. Он еще занимался боевым гопаком, он очень часто выступал на городских мероприятиях, на День города или еще что-то. Боевой гопак с саблями и с огнем, у него сабли с огнем были. Он очень любил историю Украины, он был патриотом изначально. Ко мне пришло понимание моей страны только после полномасштабного вторжения.

А он рассказывал до полномасштабного вторжения, делился этой патриотичностью, которая в нем есть? Рассказывал ли он вам что-то об этом?

Когда мне было лет шестнадцать, наверное, он пытался мне привить любовь к истории, к истории Украины в частности, но у меня тогда было недостаточно мозгов, чтобы осознавать и углубляться в эту тему.

А он старше, да?

Да, он старше, ему 38 лет.

А как его воспринимали в России в таком случае? Нормально? Не было у него каких-то столкновений с кем-то?

Никогда он об этом не рассказывал. Но я не думаю, что было что-то такое.

А с ним вы поддерживали связь тоже, когда уехали?

Да. Опять же, с братом мы больше переписывались, и брат пытался рассказывать больше того, что происходит в городе плохого, чем папа. Папа старался не травмировать меня лишний раз.

Что он рассказывал про оккупацию?

Про оккупацию? Его очень злило, очень злили люди, которые переходили на российскую сторону, очень злили эти билборды «Россия здесь навсегда». Очень много он мне фотографий отправлял с факом на фоне этого билборда. У нас был сосед снизу, которого забрали на подвал, и он с ним после этого общался. Рассказывал, что с ним там делали. И когда он выезжал, я не знаю, как он до этого додумался. Он выезжал на мотоцикле на своем, и он спрятал вышиванку. На мотоцикле есть такое тайное место под сиденьем. Ну, там есть одно, а есть еще одно, снизу. И он спрятал там свой телефон – он очень много давал координат ЗСУ, кто где стоит. Опять же, фото этих билбордов и вышиванка. Это то, что он провез. Его чуть ли не раскрыли, уже лезли туда, в то место, но не долезли, что-то их там отвлекли на блокпосте.

То есть это случайно произошло? В смысле – что они не нашли.

Да, да. Ему очень повезло. Я вообще не знаю, как он до этого додумался.

А он вам об этом рассказал до или после? В смысле – он предупреждал, что он будет везти с собой вышиванку?

Нет, не предупреждал. Он рассказывал это после. Он сказал: «Я выезжаю сегодня». Я уже приготовилась к этому, потому что были Telegram-каналы, где люди выезжали, кто-то искал попутчиков, кто-то рассказывал, как они проехали этот путь, отслеживали. И там было такое, что люди стояли по три дня на этих блокпостах, ждали, пока их пропустят. И я уже готовилась морально к тому, что три дня. Нет уже связи, опять же, у него тоже российской SIM-карты не было. И я готовилась морально к трем дням, но в итоге он доехал до Запорожья за восемь часов.

А когда он выехал, получается? Это полгода уже прошло? Или сколько?

Он выехал где-то, может быть, за месяц, за полтора до захода ЗСУ в Херсон.

А почему он решил уехать спустя столько месяцев оккупации?

Он не думал, что они дойдут так быстро. Он очень долго хотел ехать, очень долго. Он говорил о том, что он хочет пойти в ЗСУ, о том, что нужно выбивать российскую армию с земель, типа: если не он, то кто? В таком роде. И очень много и я отговаривала его, и папа, потому что мы боялись. В Херсоне на блокпосте его татуировки не трогали, а где-то на выезде – там очень сильно придирались ко всему. И было очень страшно, старались отговаривать. Я говорю: « На существование у вас есть, я вас сейчас обеспечиваю. Что надо по еде, заплатить за коммуналку – это без проблем». Но он не мог там находиться, ну и решился в конце концов. Я благодарна, что он выбрался и все в порядке, что у него не нашли эту вышиванку.

Вот это, конечно, опасное очень решение. А как он так долго продержался в оккупации с такими взглядами? Почему он не решался сразу уехать, когда вы, например, уехали?

Он все еще надеялся, что это долго не продлится. У меня уже было какое-то понимание, я уже прямо не могла. Он уже где-то через полгода переехал к отцу, перестал снимать квартиру, потому что, опять же, это деньги. Вот у них нет мяса, чтобы приготовить себе, какие-то каши и макароны только. Я не сразу нашла здесь работу и не сразу могла помогать. То, что мне друзья присылали, я отсылала все отцу с братом.

А маме вы уже на тот момент не помогали, да?

У мамы изначально я спрашивала: «Мама, что-то нужно?» Она: «Нет, ничего не нужно. Еды у нас в достатке». А потом оказалось, что они просто брали российскую гуманитарку. Единственное – один раз, когда у отчима были проблемы с давлением, ему нужны были лекарства, а тогда их было очень сложно достать. Я обошла чуть ли не полгорода, чтобы найти аптеку, в которой есть лекарства от давления. Это был единственный раз, когда я к ним пришла. И единственный раз, когда она попросила о чем-то.

А к ваш брат уехал специально, чтобы пойти служить, правильно?

Брату, ему до сих пор страшно. Ему и тогда было страшно самому пойти в военкомат. Он уехал в Тернополь, жил в Тернополе и ждал, пока ему вручат повестку. Страх у него оставался все равно, да и сейчас он есть. Он мне недавно прислал сообщение – фото, какое бы он хотел на надгробную плиту. Это был первый раз, когда меня чуть не уволили с работы, я была на работе в этот момент. Я просто прочитала это сообщение – и я рыдала… я даже не знаю сколько, очень долго. И ему до сих пор страшно, он тоже старается много не говорить. Хотя я ему говорю: «Говори мне обо всем, что ты чувствуешь. Я помочь тебе ничем не могу, а могу только материально, но говори – я тебя всегда выслушаю, что ты чувствуешь».

И он все равно не рассказывает, правильно?

Очень и очень редко он может сказать. В первые дни учений, когда он только поехал, он написал: «Я сегодня проснулся с мыслью о том, что я скоро умру». Это нереально просто пережить, прочитать, осознать.

Какой кошмар! Он сам встал на учет в военкомат?

Да, как только сразу приехал в Тернополь, он сразу встал на учет в военкомат. Он просто ждал, когда его вызовут.

То есть ему было очень страшно, но он очень хотел пойти защищать Родину?

Да.

А у него вообще какой-то военный бэкграунд есть? В смысле – служил ли он?

Нет, не было, у него был белый билет. На тот момент, когда он должен был служить, в восемнадцать лет… У него очень плохое зрение. У нас в принципе это наследственное, у меня тоже плохое зрение. Я плохо вижу, но я не ношу очки и линзы, а он прямо ходит с линзами. Я точно не уверена, какой у него минус, ну, плохое зрение. И были проблемы по нервной системе. Но сейчас на медкомиссии этого не обнаружили – то, что обнаружили тогда, двадцать лет назад.

Получается, он уехал, чтобы встать в очередь в военкомат. Через сколько его призвали?

Прошло много месяцев. Я не скажу точно, где-то четыре, может быть, пять, где-то так.

То есть относительно недавно, да? Он уехал за месяц до деоккупации, это значит, в этом году уже?

Да, да, да.

А когда Херсон деоккупировали, он не думал вернуться?

Нет. Нет, хотя он хотел вернуться сразу, но тогда его остановила я. Я говорила: « Нет смысла ехать туда. У тебя сейчас в Тернополе есть работа, есть жилье. А ты поедешь в Херсон, где еще ничего нет. И неизвестно, как там будут происходить дела дальше». А как дела дальше происходили, все мы знаем – эти артобстрелы постоянные. Он остался в Тернополе и просто ждал.

Хочется сейчас еще по всей семье чуть-чуть пройтись. А как вы узнали, что ваша мама уезжает в Россию?

Изначально она уехала в Крым. Ее сестра еще до начала вторжения взяла в аренду маленький отель, и летом в Крыму они работали. Изначально они поехали в Крым. Пробыли они там где-то примерно два месяца, это конец июля и начало сентября, потом вернулись в Украину. Насколько я поняла, они побыли в Антоновке, вернулись домой. Антоновка была очень сильно обстреливаемая. Они решились поехать к сестре туда, на Кубань. Я в принципе была рада, что они в безопасности. Как бы там ни было, как мне не нравится тот момент, что она взяла российский паспорт, но это моя мама, и я рада, что она в безопасности.

Такие очень двойственные чувства получаются.

Очень.

А как вы вообще об этом узнали? Она вам сказала об этом? Или вы постфактум узнали?

О переезде? Она говорила: «Вот мы сейчас думаем поехать к тете Ире на Кубань». Я говорила: «Да, едьте». Потому что это был единственный вариант, что с ними будет все в порядке.

Это было еще до деоккупации, да?

Да, это было до деоккупации, это было в сентябре.

А вам не хотелось, не знаю, накричать на нее и сказать, что это какой-то плохой поступок, как-то отговорить ее? Не было каких-то таких у вас эмоций, которые вы сдерживали в себе?

Кричала я на нее до этого, когда она пыталась оправдать агрессию российской стороны. Я пыталась ей доказать, что это не так, она пыталась сказать, что агрессор – Украина. И я прямо кричала. Это был, наверное, первый раз в моей жизни, когда я кричала на маму, и бросала трубку, потому что я не могла с ней нормально разговаривать. И когда она сказала, что она едет на Кубань, в тот момент у меня не было такого: «Вот она едет в Россию. Это очень ужасно!» У меня был момент, что на двух людей я переживаю чуть-чуть меньше, то есть на маму и за отчима я переживаю чуть-чуть меньше. У меня было какое-то немножко облегчение. Но тогда я думала, что она переедет туда на время. А потом оказалось, что они взяли сертификат на квартиру. Сейчас у них уже своя квартира там. И у меня есть осознание того, что я могу больше не увидеть свою маму.

Как это переживается? Это тоже очень по-другому травмирующее переживание.

Это тоже невозможно передать словами. Я сейчас с вами разговариваю – и слезы наворачиваются.

А как вообще она вам сказала? В смысле – между делом, что она решила оставаться в России? Как вообще, зная вашу позицию, она вам передала?

Да, это было между делом: « Вот мы сегодня поужинали курочкой с картошкой, и нам дали сертификат на квартиру», – там, на Кубани.

Как вы в этот момент вообще отреагировали?

Очень разозлилась. В этот момент я начала осознавать, что я могу не увидеть свою маму, потому что с российским паспортом и с уже полученной квартирой я не знаю, как... Она говорила, что они вернутся в Антоновку. Но это уже была деоккупация, и я не понимала, как они смогут спокойно вернуться, потому что украинская сторона не даст им спокойно жить после этого. В этот момент я начинаю понимать, что я могу не увидеть свою маму, потому что в Россию я не поеду категорически, даже если это мама, и что мама не сможет вернуться уже в Антоновку.

Вы ей это высказали?

Да, я ей это говорила. Она: «Да все будет нормально, там везде договорняк», – типа все они порешают, все будет хорошо. «

Договорняк» – в смысле глобально?

Да-да-да, именно оно.

Это уже, наверное, конец осени, насколько я понимаю…

Нет, сертификаты дали где-то в декабре, может быть, в январе

Вот ваша мама вам заявляет о том, что она получает квартиру в России, она с гражданством России. Непонятно, как и при каких обстоятельствах вы вообще можете пересечься. Как вообще вы это через себя пропускали? Злились, били посуду, лежали просто плашмя? Как это все переживалось внутри вас?

Посуду я не била. Это был тихий протест у себя в голове, так сказать. Я ей ничего уже не могла донести. Уже в принципе все было сделано ею – взят паспорт, взят этот сертификат. Я уже понимала, что нет смысла ей что-то доводить. И как я переживала это – у себя в голове, все у себя в голове и с друзьями.

Что вы обсуждали, что вы прокручивали в голове?

Опять же таки – тот момент, что я, возможно, никогда не увижу свою маму. Только это, наверное, меня больше всего волновало в этой ситуации. С друзьями общалась. У меня есть подруга, у которой отец так же само, взял российский паспорт и так же само уехал в Россию, хотя она полностью на украинской стороне. И была поддержка, друг друга понимали и общались очень много на эту тему.

Что вы говорили друг другу? Как переживать или обсуждать с кем-то такой травматичный момент?

Это было тихое понимание друг друга. Ты рассказываешь свою историю, она рассказывает свою историю. Не было прямо каких-то красноречивых поддержек, это было тихое понимание.

Я никогда не смогу вас понять, это то, что пережить можете только вы. Но как эта мысль в голове раскручивается: «я, возможно, никогда не увижу маму»? Как это происходит внутри? Хочется попробовать вас понять.

Есть только эта мысль в голове. Обычно, когда ты получаешь какую-то проблему, ты думаешь как ее решить. А тут ты понимаешь, что ты эту проблему никак не решишь. С мамой я продолжаю общаться, хотя и очень редко, это все-таки мама. Иногда мы говорим о том, что, возможно, мы сможем где-то... Она может из России уехать, приехать в Грузию, и я могу в любой момент взять билет и приехать в Грузию, и там увидеться. Но я понимаю, что она приедет со своей сестрой, которую я уже не знаю сколько раз послала, потому что сестра активно доказывает, что Украина – это фашисты и все остальное. Я понимаю, что она приедет с ней, и только из-за этого я не хочу туда ехать.

Очень сложно понять как вам сейчас с ней разговаривать.

Мы стараемся не затрагивать тему России, Украины и тему войны. После того, как брат попал в ЗСУ, мама очень сильно переживает по этому моменту, то, что брат на войне. Больше мы обсуждаем там, а есть ли у Андрея сейчас вот это, а есть ли у него вот это, а есть ли у него бронежилет, а насколько хороший этот бронежилет. Больше поэтому. Ну и как дела у отчима, потому что он болеет, и как дела у меня здесь с работой. Это все, о чем мы говорим. Последнее время мы не затрагиваем тему войны, потому что я знаю, что мы поругаемся, я на нее накричу.

Когда ваш брат пошел, уже его приняли в ЗСУ, как ваша мама отреагировала? Пыталась ли она его как-то отговорить, или накричать, или сказать, что «ты фашист», еще что-то вроде этого?

Нет. Когда Андрей сказал ей, что он встал на военный учет и что он пойдет на войну, когда его призовут, она типа: «Да как же ты пойдешь? Ты же не служил никогда, ничего не знаешь, оружие в руках не держал – как ты там будешь?» Я знаю, что Андрей в этот момент отвечал: «Так никто не служил и никто не брал практически оружие, [ из тех,] кто сейчас там стоит. Нужно выдвигать их, выкидывать из наших земель». Она просто молчала и ничего не могла ответить.

То есть она не пыталась его сильно переубеждать даже?

Уже никак не переубедишь, когда уже все сделано.

А вам она что-то говорила, что она на него злится или еще что-то?

Мне она тоже самое говорила: «А как же он там будет?» В принципе тоже самое, что и ему. Я ей то же самое отвечала, что «мама, я понимаю, что у него нет никакого ни опыта, ничего. Я понимаю, что это может быть билет в один конец. Я понимаю, что это мой брат, я могу вернуться, и его уже не будет. Но сделать ничего с этим не можем, это не в наших силах, и остается только верить, надеяться и помогать ему».

А вашему брату удавалось после деоккупации приехать, может быть, к папе, заехать в Херсон?

Когда его уже призвали, он хотел приехать в Херсон, завезти кое-какие свои вещи и увидеться с папой. Но ему там очень маленький срок давался, неделя до прибытия в военкомат, мы с ним разговаривали на эту тему. У него был выбор: либо поехать в Херсон к папе, либо на мотоцикле осуществить его мечту, проехаться в Карпаты. И тогда он выбрал Карпаты, осуществил свою мечту. У него денег на это было мало, и я отправила ему деньги на отель, на бензин. В Херсон он после того не возвращался еще.

Думает об этом?

Да, конечно. Но у него больше мыслей о том, что он не сможет вернуться. Он принимает это.

Господи, как страшно… Я все пытаюсь хотя бы на йоту представить, как вам с такой большой болью и находясь на расстоянии.

Самый большой мой страх – это то, что мне не будет куда вернуться и к кому вернуться.

Возвращаясь к самому началу нашего разговора: каково вам было узнать, что Херсон не только обстреливают, но и затапливают? Тем более когда ваш отец находится в окружении воды. Как это вообще было?

Это осознание полной беспомощности. Ты ничего не можешь сделать в этот момент. У тебя есть выбор – уехать туда, но потом остаться не то что ни с чем, у меня в принципе ничего-то и нет, а остаться без средств на существование и без средств для отца. Я собираюсь в сентябре доработать свой контракт и уже полноценно вернуться домой в Украину. Не факт, что в Херсон. Очень хочется в Херсон, но так как он постоянно страдает от артобстрелов, потом наводнение, что будет после наводнения, насколько будут обстреливать... Не знаю. Но в сентябре я точно возвращаюсь в Украину.

Это очень понятное и, возможно, даже немного необъяснимое чувство, но можете попробовать эту тягу домой описать?

Дайте минутку подумать...

Да,

Я здесь постоянно одна,

конечно.

и несмотря на то, что там есть очень большая опасность, что прилетит даже в дом в другом городе, не в том же Херсоне, который под полным артобстрелом. Я планирую в Полтаву поехать, потому что там мои друзья. И этот момент понимания встречи, момент встречи, я очень жду встречи с друзьями и с папой... И хотелось бы с братом. Я очень надеюсь, что когда я вернусь, где бы он ни был, я смогу поехать, и ему дадут какой-то отпуск в ближайший город, он сможет приехать, и мы сможем увидеться. И уже не страшно, что прилетит.

Это «не страшно, что прилетит», про что оно? Потому, что со своими?

Страшнее... Да, страшнее быть одному, чем умереть там, на войне.

А вот это одиночество, в которое вы сейчас погружены, чтобы обеспечивать отца, чтобы помогать брату, который служит – могли ли вы попробовать описать это одиночество, какое оно? Как оно вообще вами переживается?

Я, наверное, не смогу это объяснить. Это пустота. Нет ничего, что принесет тебе какой-либо радости. Только когда звонишь, вот эти вот минуты звонка кому-то из родных или кому-то из друзей – только в этот момент ты живешь.

Насколько я понимаю, все-таки заработная плата в Швеции и в Украине, естественно, различается довольно сильно...

Да.

Я так понимаю, что тех денег, которые вы даже в кафе зарабатываете в Швеции, в Украине сейчас заработать сложно, правильно?

В Украине очень сложно. Но я сейчас активно занимаюсь этим вопросом. Я почти закончила курс, я учусь в IT сейчас, на веб-дизайнера. В сентябре у меня есть план еще один купить и также само закончить, пытаться выходить на фриланс или хотя бы [ найти] какую-нибудь маленькую компанию, начинать стартовать в этом работать. Потому что я понимаю, что зарплаты в Украине очень маленькие. И есть план того, как это осуществить. Сейчас я дорабатываю, я зарабатываю необходимую сумму, чтобы раздать долги, чтобы были еще деньги на то, чтобы существовать какое-то время, 3–4 месяца, спокойно, не напрягаясь, давать деньги отцу, если он не захочет... Я ему очень много раз говорила, что «я приеду, возьму тебя за шкирки, и мы с тобой уедем оттуда». На что он мне кивает до сих пор. Чтобы заработать эти деньги, начинать работать в IT... Если же нет, то где придется.

Конечно, ужасно, больно за всю вашу историю... Но мне еще хочется какие-то вещи доспросить. Я правильно понимаю, что вы сейчас брату какую-то амуницию закупаете регулярно?

Да. Естественно, я сама это все не могу купить, потому что очень дорого, сколько бы я тут ни зарабатывала, этого все равно не хватит. Мы делали несколько сборов, второй вот только закончили, как раз в день аварии на гидроэлектростанции. Мы закончили последний сбор на тепловизор, он стоял 70 тысяч гривен, это приблизительно 2 тысячи долларов. До этого мы закупили всю полностью экипировку: бронежилет, бронеплиты... боже, что мы там еще покупали... всякие очки защитные, паховые защитные, каску – это все мы закупали за свои деньги.

Я плохо понимаю почему так получается. Не хватает экипировки на военных?

Экипировки хватает. Допустим, когда он только приехал на учения, ему выдали какой-то бронежилет и каску, и он говорит: «Я одеваю эту каску, а она мне просто на лоб спадает, я ничего не вижу, куда я стреляю, что я делаю». Выдают, как бы это правильно сказать, не то чтобы самую обычную – самую простую, без всяких удобств. А ты понимаешь, что ему нужно очень много ходить, очень много на себе всего таскать и стараешься покупать все более облегченное и более защищенное. Второй бронежилет, который ему выдали, там выдают по-любому, выдали ему в крови. В чужой крови. И ты не сильно хочешь надевать на себя этот бронежилет. Понятно, что если у тебя нет другого выбора, кто-то не помогает, то ты наденешь это на себя. Но он хочет все индивидуальное, и я дам ему все индивидуальное, лишь бы с ним было все в порядке. Я хоть чуть-чуть буду спокойна, что он будет в защите.

А еще я записала вопрос, на котором мы отошли немножко в сторону. Ваш отец совсем недавно получил работу снова?

Да. Когда началась оккупация, все закрылось, ничего не работало. Потом, через некоторое время, может быть, пару месяцев спустя, они снова начали работать. Но эта фирма начала работать на российскую сторону, то есть они изготовляли детали для российской техники. И отец категорически был против, он просто говорил: «Я не пойду. Я буду» Он понимал, что он не будет голодать, потому что есть я, он просто не пошел туда. Потом уже, за пару месяцев до сегодняшнего разговора нашего с вами, он туда вернулся. Потому что ему надоело сидеть, как он говорит, на моей шее, и он туда все-таки вернулся, хотя с большим отвращением к этому работодателю, потому что он работал на российскую сторону и ремонтировал технику.

А другой работы для него в Херсоне сейчас просто нет?

Нет, потому что единицы работают, а токарем вообще очень сложно. Отец всю жизнь работал токарем, он в принципе только это и умеет, наверное. И отец уже, отцу 60 лет, уже не можешь перебирать где и кем работать. Он вернулся туда и хоть чуть-чуть облегчил мне мою задачу, и почему я была уверена, что я в сентябре уеду домой, все-таки решу этот вопрос и сделаю план. КА:Я абсолютно уверена, что у вас это получится. Я хочу об этом поговорить сейчас чуть-чуть попозже. Хочу еще доспросить про сейчас. Когда вы в последний раз разговаривали с отцом, что он вам сказал? Последний раз разговаривали с отцом сегодня утром. Он спрашивал, как у меня дела, учу ли я уроки, ну, то, что я говорила, что я учусь на IT. Рассказывал, что приготовил сегодня кушать. Слава богу, еще когда деоккупация была, там не было света, и я тогда еще закупила ему там фонарь мощный с солнечной батареей, газовую горелку тогда тоже купили ему, отправили по новой почте. То есть, мы тогда его снабдили всем, что ему сейчас пригодится очень сильно. И вот он рассказывает, что он там готовил сегодня на горелке, и говорит: «Ой, спасибо тебе за фонарик, так он сейчас нужен!» И еще раз говорил за эвакуацию, которую он видит из окна.

Опять говорил, что его не достанут волонтеры, да?

Да-да, вот как раз мы шутили, что я говорю: «Ты там удочку с авоськой скинь, поднимешь бутылочку водички». Мы продолжаем как-то шутить и несильно страдать, хотя бы во время разговора. Понятное дело, что когда я ложу трубку, мне грустно становится. У папы там банально нет света или воды, папе там тяжело. Он говорит, что еды у него достаточно и питьевой воды достаточно, что все будет хорошо и он продержится этот момент, пока там вода не сойдет.

Судя по тому, что ваш папа знает о том, что вы занимаетесь, что вы учитесь, вы ему про все планы свои про сентябрь рассказываете?

Да-да, рассказываю.

И как он реагирует?

Первое время я боялась ему говорить, потому что знала темпераментность своего папы: он возмущался бы, так мягко сказать, что я собираюсь возвращаться, что мне лучше сидеть здесь, в безопасности. А мне не лучше сидеть здесь. Я испытываю чувство вины, что я здесь в такой безопасности, тишине, красоте природы, и все у меня хорошо, и супермаркеты полные, а у него там такая проблема. Первое время я боялась ему говорить о своих планах, что я собираюсь вернуться. А потом я все-таки сказала, что «папа, я в сентябре буду возвращаться», и я на полном серьезе говорю: «Хочешь не хочешь, я беру тебя за шкирки, если в Херсоне еще все так же будет продолжаться, мы просто едем в другой город». Говорю: «Город можешь выбрать сам, куда мы поедем». Он говорит: «Что я там буду делать?». Я говорю: «Не знаю, удочки свои возьмешь, будешь на рыбалку ходить целыми днями». Говорю: «Ты пенсионер, будешь на пенсии». Но он отшучивается, отнекивается, что он никуда не поедет. Но это мы увидим в сентябре.

Но как вы думаете, у вас получится его уговорить уехать?

Честно, у меня есть сомнения. Он очень упрямый. Но и я тоже в него, я тоже очень упрямая. Я думаю, к какому-нибудь решению мы совместному дойдем.

А если он наотрез откажется, что вы будете делать? Вы останетесь?

Я скажу: «Я остаюсь с тобой здесь в квартире в Херсоне под обстрелами». Я думаю, это будет самый лучший вариант, что ему сказать, он не сможет парировать.

Что он не сможет подвергнуть вас такой опасности?

Да, да.

В связи с зонами затопления, с тем, что ваш отец на Острове, насколько вам сейчас за него страшно? Или кажется, что все обойдется?

Мне кажется, что все-таки все обойдется, потому что прогнозируется, что вода уйдет. Единственное, за что страшно... хотя, зная наших людей и тех волонтеров, которые поехали туда помогать... мне кажется, они помогут ему в достаточной мере той же самой гуманитаркой, едой, если у него будет все очень сложно. Папа такой, он очень редко что берет от волонтеров, старается больше другим, « там кому-то нужнее, чем мне». Я думаю, что наши люди помогут. Даже дистанционно, когда была оккупация, я могла находить перекинуть деньги, обналичить, я могла это все сделать дистанционно, и я думаю, что и сейчас смогу. Единственное, что страшно – вот эти вот воды, что зашли... как правильно сказать... бактерии, опасность здоровья... Бактерии, которые могут вымываться из кладбищ, из погибших животных в этой воде. Это все очень страшно на самом деле. Единственное, что в этой ситуации меня больше всего триггерит, больше этого я боюсь.

То есть нет сейчас никакого ощущения, что дом полностью уйдет под воду?

Думаю, нет. Я несильно осведомлена в этом и, возможно, я себя больше успокаиваю. Насколько я читаю новости и прогнозы, говорят, что максимум 2 недели, эта вода сойдет и там возможно будет ходить, передвигаться.

Внутри ситуации, когда ваш отец находится в городе, который затопило, особенно в самом затопленном районе Херсона, ваш брат служит в ЗСУ и все время пишет вам о том, что он думает о смерти, а ваша мама приняла гражданство и уехала в Россию – какая гамма чувств у вас возникает? Насколько вы пытаетесь это глушить или, наоборот, вы постоянно об этом думаете?

Я постоянно об этом думаю. Но у меня девиз появился такой, что это то, чего я не могу изменить никак, как бы я ни хотела этого. Я стараюсь принимать: так, хорошо, это проблема, эту проблему можно решить вот так и вот так; вот эту проблему я никак не решу, допустим, как мой брат в армии, я никак не решу, я могу только поддерживать. Опять же таки, у меня постоянные истерики и слезы, практически все время. На работе я стараюсь сейчас вообще не думать ни о чем, а только работать, потому что понимаю, что мне нужна эта работа. Постоянно в голове хаос, ты от одной проблемы к другой и пытаешься ее как-то решить. В принципе, большинство решений приходит: с мамой я смогу встретиться в Грузии, у папы есть еда, вода, все пока хорошо. Если я не могу его никак отговорить остаться там, никак не могу ему донести того, что нужно эвакуироваться, я не смогу этого сделать, как бы я этого ни хотела. Это больно, это обидно, это чувство беспомощности, но это приходится принимать и жить в этих реалиях.

Как это – принимать это? Это настолько больно, что я не могу представить, как это принимать.

Я, наверное, за столько времени, привыкла к этой боли. Наверное, так правильно сказать.

По сути, Россия разбила вашу семью, которая спокойно себе жила в Херсоне и в Антоновке. Какие переживания, какие чувства у вас по отношению к России все это вызывает?

К самой стране? Я всю жизнь свою разговаривала на русском языке, но я перешла на украинский. К самой стране у меня дикое отвращение. Я никогда не поеду туда. К россиянам... очень спорно, потому что есть осознание того, что там есть как и люди, так есть и нелюди. Но нелюди есть в любой стране, по всему миру. Нет очень сильной ненависти к россиянам, я ее не испытываю. Я очень обижена, я очень зла, но нет ненависти прямо такой, очень сильной. В Россию я никогда не поеду. Очень многие говорят, что это все Путин, но там же люди, которые зазывают отправлять больше мин на Херсон, на мой город – вот к этим людям я испытываю ненависть. А когда видишь в интернете, то же самое на вашей платформе, рассказы о маленькой девочке, которая рисует...

Да, Москалева.

Которая рисует некие... Да-да-да. И когда их рассоединяют... Мне за них тоже больно.

У вас очень большое сердце. Не представляю сколько боли вам приходится сейчас и последние 1,5 года выносить.

Я сама не представляю, как я это вывожу.

Наверное, ради близких.

Наверное, да.

Насколько я вас слышу и понимаю, несмотря на ужас обстоятельств, и брат, и отец для вас очень большая опора.

Да, и друзья. Друзей, правда, осталось очень мало, буквально на пальцах одной руки можно сосчитать. Но я уже говорила: когда я с ними разговариваю по телефону, в этот момент, только в этот момент я понимаю, что я живу.

А ваши приятели в Швеции, они остались, или они куда-то уехали?

Нет, они живут здесь на постоянной основе. Но я нашла работу немного дальше от них, в другом поселке, и я переехала туда.

То есть у вас нет возможности пешком дойти до них условно?

Нет, на поезде 1,5 часа ехать.

А на работе вы с коллективом как-то общаетесь или нет?

У меня коллектив, мой шеф – поляк, напарник, который стоит на гриле, он украинец. Но он очень долгое время живет в Польше, он разговаривает на польском, довольно давно уехал. Мы с ним общаемся очень, можно сказать, хорошо. И очень смешно, потому что у нас очень большие проблемы с языком, я не знаю польского, но украинский и польский похожи. У нас в одном предложении может быть сразу три языка – это польский, украинский и английский. И очень смешно, но стараемся как-то там шутить, общаться тоже. Первое лето, когда я с ними работала... Получается, вот эта работа в ресторане, она сезонная, только на лето. Я нашла ее в прошлом году и дождалась сейчас в этом. Все эти 9 месяцев, осень, зима и весна, я перебивалась чем получится, буквально нелегально работала на каких-то домашних уборках, выгуле собак, на кейтеринг выездной ездила, готовила на выездные. Это была непостоянная работа и непостоянный заработок, но как-то перебивалась. Прошлым летом было как-то, я не знаю, спокойнее, что ли... как же это правильно сказать... Прошлым летом я не испытывала еще столько боли, сколько сейчас.

Брат не служил еще...

Да, брат еще не служил, они еще были вместе с отцом.

Мама не уехала еще... ...

и все спокойно. А когда российские войска были в Херсоне, ЗСУ не обстреливали Херсон, это делают именно российские войска. День деоккупации у меня... Боже, это был самый счастливый день в моей жизни! А потом, когда начались эти артобстрелы, это ужасно. Вот с вот этого момента, наверное, больше всего начинало болеть.

Сколько пришлось натерпеться Херсону, это, конечно, словами сложно передать...

Да.

И сейчас что происходит – это тоже еще один какой-то безумный уровень боли. Я знаю, что когда мы вам писали с нашего аккаунта, мы предлагали вам указать свои реквизиты. Я знаю, что вы не захотели. может быть, Но, есть какой-то способ, чтобы мы могли вам как-то помочь? Мы можем сделать сторис, попробовать по крайней мере придумать, чтобы вам найти каких-то первых клиентов в какой-то момент. Очень хочется вам как-то попробовать помочь. Каким угодно образом, если мы можем вам чем-то помочь, чтобы наши читатели как-то поучаствовали в том, чтобы хоть чуть-чуть облегчить вашу жизнь, нам бы очень хотелось это сделать.

На самом деле, на клиентов еще рано, я еще не уверена, что что-то потяну, и плюс времени нет постоянно с этой работой. Я ухожу утром, возвращаюсь вечером, и нет сил на что-то, на думать. Я не знаю. Может быть, есть какой-то другой сбор для других историй, у меня не такая безвыходная ситуация, чтобы я просила денег. Есть люди, которые реально лишились домов в том же Херсоне сейчас, лишились абсолютно всего, и им нужнее.

Это, конечно, меня очень восхищает. Но если вдруг вы передумаете, мы правда готовы вам помочь, даже если эта помощь нужна будет через 2 недели, 2 месяца, 3 месяца, 4 месяца. Мы после выхода материала всегда можем актуализировать и сказать, что «а вот сейчас Марине нужны какие-то клиенты». В общем, просто знайте, что такая возможность всегда будет и вы можете передумать. Хочется очень вам хоть немножко помочь, хоть что-то сделать для вас.

Спасибо большое. Но сейчас, на самом деле, самое большое, чем вы помогаете – это вы расскажете о моей боли.

Я очень постараюсь бережно к ней отнестись и максимально передать ваш голос. У Меня к вам осталось два вопроса, они абстрактные, на последний, например, вообще может не быть ответа, и это нормально. Первый вопрос – что сейчас самое больное и самое страшное?

Я уже говорила – это страх, что некуда будет возвращаться и не к кому.

Да, что что-то случится с братом, что-то случится с папой.

Да, да, вот это самое страшное для меня.

А этот страх, он вырос с 6 июня?

С момента аварии нет. У меня все-таки большая надежда, что, вода уйдет и все будет как прежде.

Страшнее за брата сейчас, наверное?

Да, страшно за брата.

Дай бог, с ним все будет хорошо, вообще что все это закончится и как можно скорее он просто вернется к вам, к отцу в Херсон, который больше никогда не будут обстреливать.

Спасибо.

Последний вопрос, на него может не быть ответа, вы можете просто мне сказать, что сказать вам нечего: есть ли что-то про Херсон, про оккупацию, про вашу жизнь в Швеции, про отца, про маму, про брата, про все, что вы переживаете и пережили, что вы бы хотели мне рассказать, а я вас об этом не спросила?

Хм... Тут нужно минутку вспомнить все события.

Да.

Да, наверное, нет ничего такого.

Я думаю, что материал мы сделаем только на следующей неделе. Если вдруг что-то появится, если вдруг вы что-то вспомните или захотите дорассказать, вы в любой момент можете записать мне аудиосообщение. Меня еще можно найти в телеграме, если это удобнее. Можете записать мне аудиосообщение, попросить, чтобы я вам позвонила, или просто позвонить мне. Я в любой момент готова вас слушать столько, сколько вам будет это необходимо, и в любой момент буду на связи.

Хорошо, спасибо большое.

Марина, скажите, пожалуйста, а сможете ли вы поделиться какими-то своими фотографиями, может, фотографиями брата, отца, вашей семьи? Чем больше вообще, тем лучше.

Фотографии... У меня есть единственное фото с отцом. А с братом только общие с мамой и с его бывшей женой, чего бы я не хотела давать.

Хорошо. Мы можем что-то вырезать, мы в любом случае не возьмем то, что вас травмирует. Но ваши фотографии, если вы не против, мы бы хотели попросить.

Я вот не уверена насчет брата... Могу ли я чисто свою отправить?

Да-да, вашу, если есть с отцом хотя бы одна, тоже будет хорошо и уместно.

Ага. Хорошо-хорошо, поищу.

Я вам, если что, завтра напомню. И еще один технический уточняющий вопрос: до полномасштабного вторжения чем вы занимались, какая у вас была профессия?

Я была барменом. У меня была очень веселая и любимая работа.

Праздничная, да... В Херсоне?

Да-да, в Херсоне. Был там момент, когда во время уже деоккупации, я так ругалась за этот момент! Когда открыли стрип-бар в Херсоне, который обстреливали. Но его очень быстро закрыли, очень сильно мы постарались тогда.

Не очень ситуация, мягко говоря.

Да.

Марина, спасибо вам большое за то, что вы мне все это рассказали! Мне кажется, у нас получился очень трогательный, очень глубокий разговор. Я очень благодарна, что вы доверили мне все, что у вас болит, и все, что у вас происходит. Я правда еще раз искренне говорю, что, если мы можем чем-то вам помочь, мы постараемся это сделать.

Хорошо. Большое спасибо, что выслушали тоже. Вы тоже очень приятный собеседник, и мне очень было полезно все это рассказать.

Спасибо вам большое! Перед публикацией я в любом случае пришлю вам материал посмотреть, чтобы мы ничего без вашего согласия не выпускали. Я пришлю вам посмотреть и попрошу в течение суток, например, почитать и сказать, что вы думаете.

Да, конечно-конечно.

Спасибо вам еще раз большое! И сил, правда сил, насколько это возможно. Надеюсь, что и с папой вашим, и с братом, и с вами все будет в порядке, и вы скоро сможете все увидеться в мирном Херсоне.

Спасибо большое!

Всего вам доброго и берегите себя!

И вы себя! До свидания.

Спасибо. Все, до свидания.