Она кричала, чтобы перестали кричать, хотя уже никто не стрелял

Тарас, здравствуйте.

Здравствуйте.

Спасибо огромное, что нашли время поговорить.

Никаких проблем.

Я понимаю, как для медиков, для врачей особенно, это сложно. У вас сегодня смена была, да?

Каждый день я работаю и дежурю.

Я надеюсь, что вы сегодня не на дежурстве.

Нет-нет.

Все, отлично. Тогда я постараюсь вас как можно скорее отпустить отдыхать. Насколько я знаю, ваша больница довольно долгое время занимается тем, что спасает людей внутри всей войны, то есть не только полномасштабной, которая идет год, а и раньше принимала раненых.

С 2014 года мы лечим раненых. Сказать что полномасштабная, не полномасштабная, но с 2014, наверное, по 2017 было тоже очень много раненых. Сейчас, конечно, уже не те объемы, намного больше, но, в принципе, мы с 2014 года лечим раненых все время, никому не отказываем и к нам везут.

То есть, опыт работы с ранениями, с боевыми ранениями, у большинства врачей есть?

Да, опыт работы есть, и война научила, скажем так, Россия научила работать с боевыми ранениями. Это полностью отличается от работы с мирными. Я, как травматолог, [ работаю] с мирными переломами и травмами закрытыми, это вообще другой подход к лечению. Но опыт этот есть.

Вы сейчас говорите, что это другой подход к лечению. А можете попробовать человеку, например как я, я мало понимаю в медицине, попробовать объяснить – чем работа с боевыми ранениями отличается от мирных переломов?

Обычные мирные переломы закрытые или открытые, но не так инфицированы. Любая травма минно-взрывная является заведомо сильно инфицированной, то есть, есть рана, обычно большая, которая инфицирована землей, пороховыми газами от этих осколков и всем прочим. Куча инфекций, и они высеваются. В работе травматолога в военное время нет такой необходимости спешить с репозицией перелома, в общем работать, скажем так, с костями и фиксировать их. Работа травматолога в военное время — это первично застабилизировать, если это перелом инфицированный открытый, аппаратом внешней фиксации, и дальше заниматься мягкими тканями, залечивать эту рану, делать кожную пластику для того, чтобы избавиться от инфекции. После этого только уже переходить к фиксации перелома, кости, к какому-то остеосинтезу погружному. В общем, это растягивается на длительное время. Если обычный перелом срастается, допустим, два месяца, то огнестрельный перелом, лечение его затягивается до восьми, например.

А вы работаете в этой больнице сколько лет?

Сколько работаю? Я работаю в Мечникова еще с институтских времен, еще с третьего курса я там работал медсестрой, потом интерн, потом врач. Врачом шесть лет, до этого еще два года интерном.

То есть вы столкнулись со всем в начале войны, с 2014 года вы видели все, что…

Да, с 2014 года я был интерном и с самого начала застал все.

А каково вам, как интерну, как человеку, который начинал свою медицинскую карьеру, начинать этот вход в профессию через столкновение с теми последствиями российской агрессии?

Скажем так, думать о том, как я вхожу в профессию во время войны, было бы слишком эгоистично. Есть намного глобальнее вопросы, а то, как я вхожу в профессию, я думаю, это последнее в этом дело.

Хорошо. А как вы себя ощущали, как вы переживали это столкновение с войной, как врач?

Начнем с того, что у меня есть моя гражданская выраженная позиция, и до войны, и во время, поэтому я с полной гордостью и уверенностью в это входил. Конечно, тяжело это все, это молодые все ребята, но надо делать то, что мы делаем, для победы.

Эмоционально это же правда очень тяжело. К этому невозможно привыкнуть, с одной стороны, а с другой стороны, я понимаю, что профессия врача подразумевает под собой некоторую отстраненность.

Ко всему привыкаешь в этой жизни. Ко всему привыкаешь, и конечно, это тяжелее, наверное, чем обычная работа врача-травматолога в обычной больнице в обычное время, может, в другой стране. Но ко всему привыкаешь, работа есть работа. Вообще врач должен быть менее эмоциональным.

Когда началась полномасштабная война, можете ли вы попытаться объяснить, что изменилось, может быть, в объемах, в тяжести ранений, то есть какие пациенты начали и в каком объеме поступать? ГТГ: В объеме, конечно, изменилось. Практически год я 99% оперирую только раненых, это гражданских и военных, объемы колоссальные. Я не буду приводить цифры, я не уверен, что это можно… Да, я понимаю.

Объемы большие, и это постоянное поступление. Ушло вообще на десятый план лечение обычных травм, они как-то в других больницах больше идут, туда оседают, потому что у нас поступление идет непрерывное.

То есть, Скорая пытается отделить гражданские, мирные ранения от военных, чтобы в Мечникова поступали те, что требуют срочного вмешательства? ГТГ: Вы должны понимать, что отделять, не отделять — это такое дело, просто есть большое количество раненых, которых везут в Мечникова. Да и в другие больницы города везут, есть военный госпиталь, есть больницы, но к нам везут тяжелых. Я думаю, что есть по городу городские больницы, в которые можно доставить и мирные раненые. Мирные травмированные поступают, но совсем не в том объеме. В Днепре до недавнего времени такого масштаба происшествий именно в городе, такого масштаба террора российского, слава богу, не случалось в таком объеме…

Да.

Можете ли вы попробовать вспомнить, в те выходные, в субботу 14 января, что происходило, попробовать вспомнить, как для вас развивались события? ГТГ: Скажем так, в Днепре уже были и не один и не десять ракетных ударов, были ракетные удары с пострадавшими и с погибшими. И до этого были ракетные удары с тяжелейшими тоже последствиями: и погибали люди, и у нас в больнице погибали, к сожалению. Но в тот день я был дома, я как раз не дежурил. Прогремел взрыв, я сразу написал дежурному врачу, что никого ли не везут. Через 15 минут буквально он мне ответил, что да, и в новостях потом появилось, что да, это в дом. Я сразу поехал в больницу. То есть вы сами вызвались?

Да тут вызваться это не то, наверное, слово. Мы всегда… Это не только я такой, очень много врачей всегда поедут без какой-то просьбы.

И вы поехали практически сразу с утра в больницу? Что вы увидели?

Это было не с утра. Это было около, насколько я помню, трех часов дня, сам взрыв.

Вы приехали в больницу. Что вы увидели первым делом?

Как раз я приехал, был этот массовый завоз раненых. Скажем так, суеты какой-то среди персонала не было, потому что мы научены уже войной, у нас отлаженный механизм, у нас несколько реанимационных залов и всегда дежурит довольно большая группа врачей. Есть врачи принимающие, распределяющие, есть которые оказывают помощь. Я приехал, были и врачи, которые тоже, видно, только приехали, но шла работа активная. Был такой слаженный муравейник, скажем так.

Количество привезенных людей сильно отличалось от того, что вы видите каждый день в больнице?

Скажем так, одновременно — конечно. Одновременно завезли около сорока человек, может, тридцати, потом еще довозили. Но стоит сказать, что во время того, как привозили пострадавших от ракетного удара по дому, везли еще и раненых из зоны военных действий. Это же непрекращающийся процесс, поэтому, конечно, одновременно было очень много. Стоит отметить слаженную работу, быстро оказывалась первая помощь, кровотечения останавливались, сразу брали в операционную, кого нужно, кого нет – сразу перевозили в реанимацию для того, чтобы освободить реанимационный зал и дальше принимать пострадавших.

Вот вы приехали в больницу, увидели этот, как вы говорите, слаженный муравейник. Что вы дальше делали? Можете вы попытаться прямо вспомнить, что происходило, как вы работали?

Переоделся и пошел в реанимационный зал. Сразу я пошел в реанимационный зал. Из не тяжелых возле перевязочной стоял на каталочке дедушка раненый, я сразу взял его в перевязочную обрабатывать, его обработал и пошел дальше в операционный зал. Стоит отметить, конечно, в плане моральном, что это же все были люди не военные, все мирные граждане. Конечно, чуть тяжелее им было это перенести, и в принципе на это смотреть. Были очень тяжелые, были крайне тяжелые. Насколько я помню, два человека, к сожалению, погибли уже в больнице. Кто-то, вроде один человек, погиб еще в автомобиле Скорой помощи. Были пожилые, много пожилых людей. Поэтому пошли сразу работать, тут даже нечего выделить. Есть пациент, сразу ты видишь проблему – исследования, КТ, рентген, и работа идет.

Вы сказали, что так как это мирные, цивильные гражданские люди, им было тяжелее это все переносить. Как они вообще на все это реагировали, в каком люди эмоционально, в том числе, были состоянии?

В ужасном эмоциональном состоянии. Стоит отметить, что на улице же не лето, и большинство из них были очень замерзшие. Обморожений как таковых еще не было у первично поступивших, еще не успели наступить, но общее переохлаждение было, плюс эмоциональное вот это перевозбуждение. Конечно, состояние людей было крайне тяжелое. Плюс, постоянно приезжали родственники, спрашивали, нет ли тут того-то, нет ли того-то, той-то фамилии. Все это в большом стрессе.

А как вы работали в такой обстановке?

Да нормально работали, как каждый день. Просто как-то внутренние механизмы включили еще большей концентрации.

А что происходило в реанимации? Я понимаю, что у вас каждый день большой поток больных и раненых, и раненых на фронте, но это наверняка все-таки как-то отличалось от условно штатной военной ситуации.

Реанимационный зал — это не реанимация. Реанимационные залы находятся прямо в приемном отделении, это такие помещения, они оснащены всем – искусственной вентиляцией легких, анестезиологами. В этих помещениях оказывается реанимационная помощь поступившему, а потом они идут уже в реанимацию. В реанимационных залах было очень много людей, они предназначены для одного количества, а было больше каталок. Но все равно справлялись, быстрее оказывали помощь. Много врачей было, сразу все включились. В основном травмы были крайне тяжелые: и переломы, и абдоминальные, и черепно-мозговые. Все сопровождалось тем, что не характерно для раненых военных – все были очень сильно посечены стеклами, с ног до головы. И это были довольно глубокие раны, которые кровоточили, поэтому еще плюс к тому, чтобы предупредить основное, скажем так, ранение, еще надо было обрабатывать эти раны, потому что теряли кровь из них.

Обычно, когда ваше дежурство или в вашу смену, вы в этих реанимационных залах работаете, или вы работаете в травматологии где-то, в другом отделении?

Я работаю в отделении эндопротезирования. Сейчас, во время войны, все очень слилось, и травматология, и эндопротезирование занимаются лечением раненых, травматологи и там и там. Я днем работаю в отделении, но все равно, когда есть поступление какое-то более массовое, то мы сразу спускаемся в реанимационный зал. Плюс на дежурствах, конечно, мы дежурим там.

А можете ли вы, сложно, я понимаю, особенно врачу сложно что-то выделять. Но может быть, вы могли бы вспомнить какой-то самый тяжелый случай за эту субботу, за четырнадцатое. За время теракта этого какой был самый тяжелый случай, который прошел через вас?

Смотрите, выделить прямо самый тяжелый было бы, наверное, неправильно. У каждого, кто оттуда поступил, в 99% погибли если не все, то кто-то, какие-то члены семьи. В плане медицинском самые тяжелые, то тоже, было много крайне тяжелых, с повреждением и головного мозга, и брюшной травмой комбинированной, и конечностями. Была женщина с огромным камнем в бедре, который увидели на рентгене. Перелом стабилизировали, после этого сделали рентген, а на нем светится огромная железобетонная конструкция, скажем так, прямо в бедре. Много тяжелых, и до сих пор мы еще долечиваем и лечим некоторых пострадавших, то есть еще продолжается их лечение.

А вот вы приехали, получается, в середине дня, даже ближе к вечеру…

Да, где-то через сорок минут после взрыва, где-то так.

Сколько вы стояли у операционного стола, сколько нон-стопом продолжалась после этого теракта ваша работа?

Я понимаю, что вам нужно это описать, но это все не совсем так. У нас нет такого, я не скажу, что я очень долго находился в больнице, наверное, в пол одиннадцатого я уже был дома, потому что я не дежурил и уже основную массу мы приняли, уже была возможность уехать. Каждый день мы очень много стоим у операционного стола и проводим там время на дежурствах, это практически всю ночь ты находишься в операционной. Конечно, произошло страшное, и конечно, это было массовое поступление, но как-то выделить это как прямо из ряда вон выходящую смену, нельзя. Приехало больше врачей, больше врачей взяли на себя нагрузку, сейчас уже так отлажена работа, что все знают, что делать, и все это делают четко. Вот все приехали, все сделали. Конечно, врачи дежурные еще доделывали, в операционной еще полночи стояли с ними, но в принципе оказали помощь слаженно, довольно быстро.

Я понимаю, что вас это кажется очень очевидными вопросами, но хочется читателям показать, как врачи работают, в том числе, в каких условиях. Вот вы говорите, что основную массу вы стабилизировали и остались дежурные врачи. Как вообще проходит этот процесс? Можете попробовать описать словами, как в этот день этот поток происходил? Может быть, это не только про этот день рассказ, этот реанимационный зал, как в нем проходит работа ваша?

Пациент поступает в приемное отделение, заезжает, завозят его на каталке врачи Скорой помощи. Пациент сразу нумеруется, и предварительный диагноз примерно узнается. Сразу доставляется в реанимационный зал, где подключается, если нужно, к аппарату искусственного дыхания. Сразу с ним начинает работать анестезиолог, обезболивает, для того чтобы можно было работать дальше с пациентом. Сразу туда приходят смежные специалисты, осматривают, пациент едет на компьютерный томограф, делается компьютерный томограф, и дальше смежные специалисты уже проводят определенное лечение. Определяется, нужно ли подавать в операционную или обрабатывают раны прямо там, накладывают повязки, если не нужно в операционную, там же делается рентген. Если нужно, пациент сразу с реанимационного зала с анестезиологом едет в операционную.

А многим ли потребовалось сразу же в реанимацию?

Сразу же в реанимацию потребовалось очень многим. В операционную требовалось многим, многие пошли. Но, учитывая такое количество поступлений одновременно, в операционную взяли крайне самых тяжелых, а тех, что можно стабилизировать — стабилизировали и перевели в реанимацию. После окончания одной операции сразу спускали тех, кто ложился на операцию во вторую очередь.

То есть, у вас есть отработанная тактика…

Конечно. Работаем в этом уже давно.

Это последствия девяти уже практически лет войны, это такая реакция и тактика, отработанная с военными действиями, да?

Во-первых, это последствия девяти лет войны. Во-вторых, очень многое благодаря руководству больницы, которое выстроило это все, без администрации мы бы не выстроили в принципе. У нас есть, сейчас это называется генеральный директор, раньше был главный врач, Рыженко, и он смог построить очень отлаженный механизм. Плюс, у нас проходили за это время, были инструктора из НАТО, были инструктора из других учреждений и стран, которые воюют. Есть четкий алгоритм нумерации, четкий алгоритм расставления пациентов по зеленый, желтый, красный уровни повреждений, которые либо нуждаются в реанимационном зале, либо они остаются в кабинках. В общем механизм этот есть, он не новый, но доработан у нас, скажем так, под наши реалии. Но в принципе это уже отработано в мире и считается протокольной ситуацией.

А можете про эту нумерацию, я не знаю, как это правильно называется, рассказать, как вообще пациентов, которые поступают, особенно при таких массовых завозах людей, как это происходит? Как нумеруются в эти зоны: красные, зеленые, желтые, как это все выстраивается?

Нумерация отдельно, нумеруются просто порядковыми номерами. Я вам не могу сказать порядковые номера, потому что, опять же, это будет количество пострадавших. При поступлении есть дежурные врачи самого приемного отделения, которые оценивают первичное состояние больного. Потом есть анестезиолог, который оценивает состояние больного по определенной шкале: витальные функции нарушены, или только есть травмы конечностей, или политравмы, комбинированная травма. Исходя из этого выставляется определенная градация, куда пациент пойдет: либо в реанимационный зал, либо сразу в операционную, либо в кабиночку, где его посмотрят специалисты, либо в травмпункт, где ему окажут первую помощь. Это более легкие, средние, тяжелые и крайне тяжелые.

А нумерация? Я не прошу сказать, сколько там было людей, но это проводится для чего? Как бы люди нумеруются, чтобы не потерять или… Я просто не очень понимаю…

Я вот тоже не знаю. Нумеруются для документационного понимания сколько вообще поступило к нам пострадавших. Я не знаю, стоит ли вообще об этом говорить, что мы нумеруем людей, честно.

Я когда-то писала интервью с вашим коллегой из другого отделения, и он мне тоже говорил про нумерацию, поэтому мне кажется, это какая-то известная информация довольно.

В общем, да. Нумеруются документы и на пациенте маркером рисуется этот номер для того, чтобы четко врач знал – даже если у поступившего мы не знаем фамилии, не знаем его имени, то есть номер, чтобы мы могли ориентироваться, где этот пациент: на компьютерном томографе, или в операционной. Мы четко знали, куда идти, к какому пациенту, проще это.

Теперь стало более понятно. Вот вы сказали про женщину, у которой был железобетон в бедре, который обнаружился на рентгене. Можете чуть-чуть подробнее рассказать про случаи с того теракта, с того дня? Я понимаю, что выделить кого-то сложно очень, но какого плана еще были у людей травмы, которые через вас прошли?

Лично через меня, я уже, честно говоря, не вспомню. Я оказал помощь дедушке, мужчина был, его посекло очень стеклом, и один осколок попал через плечевой сустав ближе к легкому и задел плечевое сплетение сосудистое, прям было кровотечение. Там совместно с сосудистыми хирургами мы работали. Пациентка, в бедре у которой был осколок этот огромный, это занимался мой коллега. Я просто говорю, что я присутствовал при этом, это все вот так вот идет конвейером. Я запомнил, была бабулечка, причем у нее не было каких-то повреждений именно на теле, но видимо она, как хосписная видимо больная, лежала в какой-то из квартир, она не ходила точно. Ее достали, смогли эвакуировать оттуда. Она уже была в тяжелом состоянии, плюс на нее наложилось эти взрывы и психоэмоциональная травма. С ней было тяжело, даже хотя бы ее осмотреть, потому что она была в истерическом состоянии, и, учитывая ее общее физическое состоянии, к ней невозможно было даже прикоснуться. Я ее запомнил, она кричала, просила, чтобы закончились эти взрывы, чтобы перестали стрелять, хотя никто уже давно не стрелял. В общем, эмоционально довольно тяжело.

А много было таких пациентов, у которых произошел моментальный ПТСР такой?

Да все практически. Все были в состоянии психоэмоциональном ужасном. То есть, некоторые люди не понимали, что произошло, некоторые уже понимали и видели останки своих родных, которые только вот сидели и пили чай, а через секунду уже пол тела тут, пол тела там. Конечно, у всех было состояние ужасное.

А как это проявлялось? Вот эта бабулечка, которая в тяжелом состоянии, она все просила, чтобы взрывы прекратились. А как у людей по-другому это проявлялось? Они плакали, они просили о помощи, что с ними происходило?

Я вам скажу, это же тоже не первый случай, к нам же поступают люди мирные, пострадавшие из района Бахмута, Соледара, до этого с других городов, в которых проводятся военные действия. И обычно это просто крайне подавленное состояние, человек практически не идет на контакт. Нужно с ним поговорить, успокоить, попытаться с него хоть слово достать, чтоб понять его общее состояние, даже физическое. Потому что если человек будет молчать все время, сложно оценить – может, у него акубаротравма, может, он тебя не слышит просто, его оглушило. Я имею в виду, психоэмоционально это обычно такое крайне подавленное состояние, апатичное, ну, только апатичное — это, наверное, легко сказано, такое прям угнетенное. Плюс они, я же говорю, были все очень замерзшие, то есть сразу их согревали, специальные одеяла с подачей горячего воздуха, теплые растворы вводили, но все равно их трясло. Это же только привезли с холодины. Они там сколько-то пробыли под этими завалами, поэтому плюс к этому состоянию еще состояние вот этой… К истерическому состоянию, когда человек может дрожать из-за какого-то эмоционального потрясения, накладывалось то, что он очень замерз, поэтому все практически тряслись, скажем так.

А кто-то из пациентов что-то пытался, не знаю, рассказать, донести вам, врачам, от состояния шока, от первого условно контакта с кем-то? Что они, может быть, говорили вам?

Да, вы правы. Есть у людей вторая, некоторые совсем замолкают, а у некоторых наоборот, что он хочет рассказать что случилось, особенно когда у него есть какие-то травмы. Когда оказывается помощь, то, чтобы купировать их болевой синдром, обычно сильно долго мы с ними не поговорим, потому что анестезиологи работают, и скорее сидируют пациентов. Первично расспрашиваем, конечно, что случилось. Бывает, начинают рассказывать в красках, но когда мы услышали то, что нам нужно для оказания помощи из этого рассказа, то уже начинаем работать и сильно пациент много уже не расскажет, когда ему проводятся какие-то медицинские процедуры.

А что, может быть, из того, что вы успели услышать, что вам запомнилось?

Практически всего говорили одно, что сидели или лежали. Это же был выходной день, еще и праздник. Все были дома, и в одну секунду взрыв, все рушится. Кто-то говорил, что видел погибших родных. Это страшно.

Мягко говоря. Я понимаю, что вы работаете с этим много лет, и это не штатная ситуация, как и вся война. Вы, во-первых, видите людей в таком состоянии, которые пострадали от российской агрессии, и еще и слышите, как они вам говорят о том, что, не знаю, у них на глазах семью убило. Как вы с этим справляетесь?

Как я с этим справляюсь лично, морально?

Да.

Знаете, когда об этом говорят со стороны, спрашивают, гораздо сложнее ответить, чем когда ты в этом находишься. Когда я в этом нахожусь, это моя работа. Мне жалко всех, мне хочется помочь всем, но я понимаю, что у меня есть определенная цель на данный момент – спасти им жизнь. И давать место мыслям каким-то, переживаниям в данную минуту, в данный час я не могу. Потом, вернувшись домой, к семье, конечно, мы все это можем обсудить, все это я могу высказать. Но в момент, когда ты находишься в больнице, оказываешь помощь, то не до этого.

То есть вы полностью включаетесь в сам процесс работы.

Конечно, да.

А как вы в тот день… Как вообще стало понятно, что можно сбавить объем нахождения врачей и медиков в больнице и что можно уже оставить все на дежурных врачей?

Я приехал, а уже был главный врач там. Ну, медицинский директор и все заместители его, в общем, все были на месте. Мы-то работаем, мы голову сильно не поднимаем, но люди, которые следят за работой, они же все это видят. И когда уже со скорых позвонили, сказали, что все, уже массово не будем, уже разбор завалов начался, уже будут единичные пациенты, пострадавшие, то уже нам сказали, что спасибо за помощь оказанную, за проделанную работу, вы можете быть свободны, дальше мы справляемся сами.

То есть это было где-то в районе десяти вечера, насколько я понимаю?

Около того, да. Я, честно, даже не вспомню, но да, около того.

Когда вы уже вернулись домой, когда у вас закончилась эта внеплановая смена, связанная с терактом, в каком вы были состоянии? Когда уже появилась дистанция такая небольшая к этому ужасному дню, как вы это все переживали, как вы это все рефлексировали?

Честно сказать, когда это все происходит, то, что, скажем так, на голову не налазит в обычной жизни, то все равно кажется, что это не с тобой происходит. Все равно кажется, что это невозможно в современном мире. Даже когда ты в этом непосредственно находишься, вот непосредственно ты принимал этих больных, все равно ты, когда выезжаешь… Скажем так, всегда тяжелее переживать все, когда ты на расстоянии. Люди, которые выехали из страны, люди, которые находятся в других городах при этом теракте, мне кажется, что морально они тяжелее переживают. Конечно, они морально тяжелее не переживают, чем люди, у которых кто-то погиб, знакомые или родственники, но чем просто человек, они морально это тяжелее переживают. Когда ты находишься в этом и ты понимаешь, что следующая ракета может прилететь в тебя, то как-то ко всему этому относишься уже без сантиментов. Есть определенная злость на врага. Скорее да, скорее больше это. Жалко погибших и злость на Россию. Каких-то сентиментальных переживаний в этом не было.

Вы сказали в начале нашего разговора, что двое или трое погибли в больнице, все-таки их не удалось спасти.

Они, можно сказать, уже погибли в реанимационном зале, но уже их привезли без признаков жизни.

То есть практически всех удалось спасти.

Да, практически всех удалось спасти.

Это, конечно, просто какой-то невероятный героизм и невероятный талант всех врачей больницы. Это после такого обстрела…

Я сам поражаюсь, смотря на вид этого дома, сам поражаюсь, как вообще можно было выжить, даже в первые секунды после этого. Там просто полдома нету, но, видите, как-то все это происходит.

Я понимаю, что вы не можете, мы договорились, что говорить про цифры нельзя, но за этот день через реанимационный зал прошло сильно больше людей, чем обычно, или в целом это как-то более-менее…

На 43 человека больше.

И вы еще говорите, что привозили военных раненных.

Конечно, конечно. И военных, и гражданских. Не только военных, гражданских раненых тоже очень много. Теракт в Днепре — это ужасно, это невообразимо ужасно, но каждый день обстреливают мирные города на востоке. И ракетами обстреливают, и просто артиллерией, градами. Они выжигают и взрывают просто по периметру. Это не один дом, это сразу квартал. Причем обстреливают они, россияне, специально мирные собрания людей. Например, не помню, позавчера я дежурил, они обстреляли просто гражданский рынок, обычный рынок. И это каждый день – то вокзал, то рынок. Мы же общаемся с людьми пострадавшими, очень часто они бьют в пункты волонтерские, куда сходятся люди получить какую-то провизию, какой-то пакет еды. Они знают, что, например, в 12 дня люди придут получить еду, и специально стреляют именно в это время именно в это место. Поэтому это страшный теракт в городе, который непосредственно не участвует, прямо на линии фронта не находится, но кроме этого происходит ужас каждый день. Если не брать в расчет военных, ужасы этого, что молодые парни, и немолодые, и взрослые травмируются и гибнут, то гибнут очень много обычных людей. У меня был недавно пациент тоже с Бахмута. Тоже они просто пошли в этот волонтерский центр получить какой-то пакет еды, я же говорю, им прилетело прямо в эту очередь. Тут говорить об одном каком-то, вычленить один теракт из всех, довольно сложно.

А можете чуть подробнее рассказать, из каких городов к вам привозят и попробовать рассказать про эти ежедневные обстрелы мирных людей рядом с линией, ближе к линии фронта, чем Днепр?

К нам привозят все восточное направление, все те города, что в новостях, из них и привозят. Обстрелы там ведутся не по часам и не раз в день, и не два, а целый день. Я, честно говоря, смутно понимаю тех, кто до сих пор там остался и живет, с одной стороны, не эвакуировался. Но с другой стороны, обычно те, кто остались, это люди из наименее социально защищенных прослоек общества. Это либо люди с какими-то, українською вадами розвитку, инвалиды неправильно говорить, с какими-то особенностями, либо пожилые, либо люди не пожилые, но которые вынуждены там оставаться с пожилым, либо с лежачим, либо с особенностями развития родственником. Людям приходится оставаться прямо там, и это ужасно. Их судьбы, с ними я на более протяженном количестве лет общался. И там невероятные есть, были и есть случаи и судьбы. Человек, его накрыло этими градами, у него ампутирована конечность, но он опять все равно хочет вернуться туда, потому что, говорит: «Отпустите меня на день, я закрыл 4 собаки в гараже, мне надо вернуться открыть собак, потому что соседей нет на 4 улицы вокруг». После такого тоже не знаешь, что даже сказать. Или там: «Пустите меня обратно, у меня там мать лежачая, а меня эвакуировали, раненого подобрали на улице».

О, боже мой, какие люди! А, может быть, вы можете вспомнить, 14-го откуда привозили еще людей, кроме Днепра, из Бахмута, наверное?

Да Бахмут, Соледар, Угледар. Там же много еще менее крупных сел. Все это направление, все это оттуда и привозят. Все восточное направление, то, где наиболее сейчас горячие столкновения.

И в каком состоянии людей оттуда привозят?

В плане каком состоянии?

И физическом, и моральном.

В разных состояниях, в основном к нам привозят тяжелых и физически, и морально. И обычно это, к сожалению, оторванные руки, ноги у гражданских, потому что солдат еще защищен какой-то амуницией, в отличие от гражданского человека, поэтому… Тяжелых, крайне тяжелых.

Каждый день.

Ну да.

На протяжение всей полномасштабной войны, да?

Конечно. На протяжение всей полномасштабной войны там живут люди. И ракета не спрашивает, летит она в военного или в мирный дом. Вернее, спрашивает, куда ее наведут, но само железо же не откажется туда лететь. А наводят они специально, к сожалению, поражают целые кварталы, какие еще остались. И, к сожалению, опять же там жизнь их в подвале… Уже мы видим, что и подвалы не спасают от всего этого.

Мне кажется, это очень важная часть нашего разговора, что трагедия в Днепре — это абсолютно беспрецедентно и ужасно, но это происходит каждый день.

Вот именно это я и хотел бы донести, что этот день — это страшный день, но я не могу… Вы меня спрашиваете, задаете столько вопросов, а я не могу даже даже в голове своей как-то выделить, скажем так. Конечно, это случай ужасный, и все это понятно, это мои сограждане из одного города, и у меня в том доме были знакомые. И у нашего доктора с больницы там погибла вся семья, и муж, в общем, ужас, и родители. И она работает, и сейчас работает, и дежурит. Я тоже ей поражаюсь, ее стойкости.

Господи, как она это делает…

Да, она только вышла с декрета, она молодая доктор. Я же говорю, что каждый день война идет, и этот случай в Днепре, он всполошил общественность, привлек внимание, но стоит не то, что не забывать, а постоянно знать, что люди гибнут в таких и в еще больших количествах на всем протяжении и фронта, и в прифронтовых городах, что война каждый день идет.

То, что я хочу вам пообещать, что мы и в заголовок выведем, что это очень-очень важно. Даже находясь на расстоянии это, все время об этом думать.

Да, тем более расстояние ведь тут небольшое.

Да, но люди в разных ведь сейчас и странах находятся, и релокация…

Да, я имею в виду, что расстояние даже стран ближнего зарубежья небольшое. Тут стоит понимать, что все это очень относительно.

Да-да, это правда. Мне все время хочется задать один и тот же вопрос, который я задаю, как вы с этим справляетесь, но я понимаю, что вы сами… На него невозможно ответить.

Ну, я вам скажу, как я с этим справляюсь. Вот, я врач. Когда началась полномасштабная война 24-го, я поехал сразу получать оружие и идти воевать. Мне мои друзья, которые командуют некоторыми отделениями, военные, сказали, что нет, ты должен быть там, кто нас будет спасать? И вот я врач. Я, кроме того, что врач, до войны занимался спортом, играл в регби. У меня есть команда, сейчас 90 процентов моей команды воюет. И воюют они в самой горячей точке на данный момент, сегодня. А кроме них еще 70 процентов моих друзей-товарищей на войне. И учитывая их состояние, я не могу себе позволить что-то говорить о своем, как я с этим справляюсь. Намного проще, чем они.

Когда вы в самом начале полномасштабной войны думали о том, чтобы идти воевать, был ли у вас какой-то…

Я не думал, я поехал.

У вас был внутренний конфликт между врачом и солдатом? Вы думали о том, что будете ли вы полезнее как врач с опытом…

Смотрите, 24 числа у нас в городе было штук 20 взрывов, тогда мысли не было, врач я или не врач. Тогда было четкое понимание у всех, что они уже… Еще куча интернет-изданий, которые пишут, что они заезжают в вашу область, вот они уже заходят в город. Тогда была одна только мысль — брать оружие и идти выбивать их отсюда. Конечно, потом обдумывая это все, понятное дело, с холодной головой ты понимаешь, где ты можешь больше принести пользы. Но в тот момент, конечно, никаких мыслей. Некого было бы спасать, была одна мысль. Оставаться под Россией жить – конечно нет, а внутренне уезжать я тоже не настроен. Лучше я за свою землю буду биться.

Благодаря вам очень много бойцов восстанавливаются и снова защищают Украину.

Дай бог, дай бог.

Так как у вас очень много друзей служит, тем более в горячих точках, вам приходилось лечить близких после фронта, после ранений?

Приходилось.

Это то, о чем вы не можете рассказывать, или?

Я могу рассказывать, но я не знаю, этим людям будет ли это, вообще можно ли это, откуда они были привезены… Ну, приходилось. Были ранения, проходили лечение и у меня лично мои товарищи. А еще много моих товарищей погибло, вот что я могу сказать. И причем очень много и причем с 14-го года.

Как и у многих украинцев, к сожалению.

Да, поэтому говорить о своем «как я с этим справляюсь»… Намного проще, чем другие.

Но это тоже фронт.

Да я согласен, но возводить в какой-то, вешать медали… Это фронт, мы выполняем свою работу. А, например, те, за кого я говорю, они все пошли добровольцами. Никто из них не был профессиональным военным, а были они совершенно разных работ. Это не их была работа, а они пошли туда по зову сердца. А я выполняю свою работу, ту, которую я выполнял и раньше в принципе.

Да, но она очень поменялась.

Поменялась, я согласен.

Мягко говоря, поменялась. Лечить друзей, которые приезжают, я думаю, в страшных состояниях после фронта – каково это? Это отличается, или в этот момент вы отключаете друга полностью и включаете только профессионала?

Честно скажу, не полностью это получается, но хотелось бы к этому прийти. Все равно есть какое-то другое отношение. Бывает, ты знаешь четко что надо делать, а хочется сделать чуть лучше, а не всегда действительно от этого будет лучше и правильно. В лечении пострадавших и в лечении этих ран важна этапность, потому что все это сопровождается инфекцией. Поэтому постараться сделать классно и быстрее не всегда хорошо.

Ну, то есть все равно включается какая-то эмоциональная…

Включается.

Это тоже, наверное, хорошо.

Я от этого стараюсь уйти, потому что это, может, и хорошо с моральной точки зрения, но с точки зрения помощи человеку, это не всегда хорошо.

Я понимаю ваш ответ на вопрос «как вы справляетесь», когда ваши друзья, ваши ровесники гибнут на фронте. А помогает вам, может быть, злость, может быть… То есть, что помогает?

Помогает вера в то, что мы победим. Каждый день с этой мыслью ты просыпаешься, идешь, пытаешься кого-то спасти. Может, под вечер она чуть угасает, но на утро опять ты с нею же просыпаешься.

А что помогает этой вере на утро снова вас…

Здоровый сон.

Слава богу, что он есть.

Ну, не всегда, но есть.

С тем, что вы видите, это…

Да, это вообще не мешает.

Да?

Конечно, когда ты работаешь всю ночь, потом целый день, то, если ты не уснешь, ты потом не сможешь просто работать. Но у меня такой проблемы нет, как бессонница из-за мыслей.

Ну, конечно, вы еще так устаете.

Любой человек сейчас устает, наверное, здесь.

Тарас, во-первых, мне кажется, что очень важно все, что вы сказали от и до, и очень важно, что мы поговорили про восток. Я хочу вам задать последний вопрос, прежде чем уточнить всякую техническую информацию. Есть ли у вас что-то про вашу работу, про больницу, про войну и полномасштабную войну, про теракт в Днепре, что вы хотели бы рассказать мне, а я вас об этом не спросила?

Да нет, вроде я все, что как раз хотел, и донес. А что у вас основной вопрос именно про теракт, а я… Нельзя так говорить, как-то это неправильно звучит, что на меня он не произвел, конечно, произвел, но…

Мне кажется, вы сказали там очень правильную фразу, что это ужасно, но таких больных привозят каждый день. И я понимаю, я постараюсь максимально донести вашу мысль, которую я услышала. Я понимаю, что вы не хотите обесценить эту трагедию.

Конечно, люди до сих пор… Мы в этом городе живем, я очень многих людей знал с того дома. И, конечно, это ужасно. А если не знал лично, то тут же каждый через одно рукопожатие знаком, такой город. И, конечно, это ужасно, но масштабы намного больше.

Да, мне кажется, это очень важная показательная часть этой войны всей.

Да, и то, что нам выключают свет три раза в день по 4 часа, и кто-то на это жалуется. Мне кажется, это просто смешно.

А я правильно понимаю, что в больнице достаточно генераторов, чтобы отключение света не влияло?

Больница работает круглосуточно со светом. Слава богу, с этим делом все налажено.

Да, то есть отключение света в городе не влияет на работу больницы?

Да, есть генераторы, служба целая работает над этим. Сейчас развернута реанимация до небывалых объемов, а все практически находятся на аппаратном дыхании. Если отключить свет в больнице, да, есть аккумуляторы в этих аппаратах, но хотя бы минут на 40, то будет непоправимое.

Да, без света в больнице была бы большая катастрофа.

В больнице это конечно. По городу сейчас вокруг жалобы, что тяжело людям без света. Мне кажется, это настолько неправильно и как-то малодушно. В общем, все о том же.

Да, я услышала вашу главную мысль и очень постараюсь вокруг этого весь ваш монолог выстроить. Тарас, спасибо вам большое за разговор. Было очень приятно с вами познакомиться.

Мне тоже.

Сил вам.

Всего доброго.

Всего доброго, до свидания. До свидания.