Быть рядом с сокровищами, как мамочка детей, оберегать, холить, лелеять

Я хочу у вас узнать каким был музей до начала полномасштабного вторжения России в Украину, чтобы вы попробовали мне его довольно описать, рассказать про него, каким он был, пока Россия не вмешалась в его работу.

Херсонский областной художественный музей имени Алексея Шовкуненко начал свою работу в здании, в котором он сейчас находится и был до войны. Это здание было передано музею в 1978 году, в этом году музей будет праздновать 45 лет с открытия, буквально через пару недель у нас будет юбилей. К сожалению, не получится его отметить так, как хотелось бы, как планировали, но уже будем исходить из реалий нашей жизни. Здание нашего музея представляет собой историческую ценность, это здание бывшей городской думы, ратуши, было построено в 1905-1906 годах, и было предназначено для собрания городской управы. Здание в классике, есть разные элементы и ампира. Само здание представляло собой ценность, в нем сохранены его настоящие украшения лепные, парадная лестница, которая была с тех времен. Здание поддерживалось в том состоянии, в котором получил его музей – относились бережно. Музей начался не с нуля. В нашем городе есть краеведческий музей, в котором была сосредоточена часть художественных работ в отдельном отделе. Когда он разрастался, эта часть уже была очень большой, и решили выделить ее отдельно в художественный музей. Часть была передана нашему музею при открытии была из краеведческого музея херсонского. И еще сошлись звезды: нашему музею к открытию была подготовлена и передана коллекция ленинградской собирательницы Марии Ивановны Корниловской, около пятисот работ художественных. Там разное было представлено: и скульптура, и графика, и живопись, и предметы декоративного искусства. Я так долго останавливаюсь на том, с чего начиналось, потому что вокруг этого и пошло дальнейшее развитие. Коллекция Марии Ивановны Корниловской — это было собрание предметов художественной ценности, относящихся к XIX и первой половине XX столетия. Потом большая часть собирательства музея как раз акцентировалась на этом периоде, мы сознательно потом выбрали эту нишу и ею занимались. Поэтому очень большой экспозиционной частью была представлена как раз вся эта коллекция и то, что потом подходило под этот период – конец XIX-начало XX. Это и импрессионизм, и передвижники, и уже новое искусство, и кубизм – разные моменты, которые сосредоточены в этот период. Затем в музейной коллекции было представлено несколько вкраплений – это юг Украины конечно же, потому что мы здесь находимся. Были представлены авторы, которые родились, жили и работали, свой творческий путь проходили в Херсоне, в Херсонщине. Николаев, Одесса – юг, колоритный наш юг тоже был представлен авторами: и Костанди, и Стилиануди, и нашими местными, тоже конца XIX-начала XX, – это Скадовский, который у нас тут и работал, и много сделал для развития художественного искусства на Херсонщине. Были представлены и харьковская, и киевская художественные школы того же периода. Наша гордость – это картины Пимоненко, известного украинского художника, который представлял на международных биеннале тогда Российскую империю, его картины были полностью посвящены Украине и несли украинское наполнение, получали серебряные медали на этих международных выставках еще тогда. Картины очень колоритно передают и украинский костюм, и украинские праздники, наши святки и пасху. Также было широко представлено искусство практически всех союзных республик бывшего Советского Союза: это и Армения, и Азербайджан, и Грузия, и Таджикистан, то есть работали и над этим, большая часть была собрана из бывших советских республик. Отдельными такими мазками, скажем так, были представлены прибалтийские республики, у нас была прямо отдельная работа с прибалтами. И одна из сокровищниц — это западноевропейское искусство, начиная с XVI-XVII веков, пусть по несколько, по одной-две работы, но XVI, XVII, XIX, XX, Англия, Франция, Германия. Нам было чем гордиться.

Да, звучит как очень большая коллекция.

У нас еще иконопись была представлена, больше 60 икон, начиная где-то с XVI столетия до XIX и начала XX. Разные были представлены работы, охватывали разные периоды и представляли разнообразие всего мира художественного искусства. Это если вкратце.

Очень большая, колоритная коллекция.

Да, можно было варьировать в выставочных помещениях на разную тематику, только нужно желание и натхнення.

А ваша история с музеем как началась? Как и когда вы начали работать в музее?

К моему сожалению, я застала очень небольшой период мирной жизни, я пришла на работу в музей в мае 2021 года.

Я так понимаю, вы главная хранительница, да?

Да, сейчас да.

Можете рассказать, как вы начали взаимодействовать с этой коллекцией, как вы ее полюбили, как это происходило у вас?

Пришла я на работу осознанно. Стоял выбор, два отдела: либо отдел фондов хранения или в массовый отдел. Хотя мне интересна и та и та работа, я, в принципе, начинала изучать экскурсионную работу несколько месяцев и в массовом отделе немножко работала как экскурсовод, мне захотелось сразу окунуться и в ту работу и в ту. Для себя я сделала все-таки больше акцент на том, что мне дорого сохранить и быть рядом с теми сокровищами, и их как мамочка своих детей оберегать, холить и лелеять, чтобы они как можно дольше оставались у нас в музее для того, чтобы потом можно было их показывать, доставать из запасников и радовать наших гостей, жителей города и области. Коллекция, для того чтобы понять в цифрах, когда я пришла и начала работу свою, коллекция насчитывала до 14 тысяч единиц. В январе 2022 года я приняла на себя коллекцию. Вот эти полгода, вплоть фактически до войны, у меня было знакомство по отделам: живопись, графика, скульптура, декоративно-прикладное искусство, постепенно по каждому отделу отдельно вникала во все тонкости. Полгода ушло на то, чтобы просто отсмотреть, увидеть, понимать, что находится и за что я буду отвечать. Так вот получилось, что накануне буквально войны главный хранитель, которая меня готовила, рассчиталась с работы, и я осталась одна в этом отделе. Войну встретила уже в одиночестве в этом отделе. Мне пришлось многое сразу делать, потому что в октябре мы начали плотно работать с перемещением нашей коллекции с экспозиционных залов. У нас трехэтажное здание, на втором и на третьем этажах у нас были экспозиционные залы, фондохранилища тоже были на втором и на третьем. Нужно было все это не просто перенести, а упаковать и переместить на первый этаж для долгого хранения, потому что на втором и на третьем начинался у нас реставрационный период. Наш музей в числе немногих получил большую сумму денег на реставрацию от президентской команды, это программа реставрации музеев по всей Украине. она разными траншами должна была приходить, Мы вошли в число музеев, которые получили деньги на эту работу. Нужно было все убрать, перенести, разместить в тех фондохранилищах, которые мы сделали на первом этаже. Эту работу тоже пришлось делать буквально накануне, октябрь-ноябрь, накануне военных всех этих событий. Где-то отчасти это нам и помогло, что оно уже стояло в законсервированном виде, а потом это нам служило прикрытием, когда уже российские войска вошли.

Я правильно понимаю, что прямо перед началом полномасштабного вторжения должна была начаться такая новая жизнь музея – обновление, реставрация?

Да, абсолютно новая, был подготовлен новый проект — сделать наше здание, ничего не руша, а просто облегчая конструкции, используя новые современные материалы, сделать его современным. На третий этаж тяжело [было подниматься] людям с инклюзией, поэтому планировалось сделать и лифт шикарный, и на всех этажах удобства для того, чтобы люди могли их посещать, даже имея проблемы со здоровьем. Кроме того, хотели усовершенствовать и сами экспозиционные залы, оснастив их современным оборудованием, витринами крутящимися-светящимися. Хотели все это, это было все задумано.

Ваше личное знакомство с коллекцией продолжалось несколько месяцев. Вы сказали очень важную фразу: “как мама своих детей оберегать”. Как у вас появилось это ощущение по отношению к коллекции, как любовь к этой коллекции развивалась?

Я увидела, во-первых, временные рамки, представленные произведения авторов, которых я сама еще учила по книжкам, таких классиков, мэтров, что представлены очень хорошие работы, которые, иллюстрируют жизнь не одного поколения и в керамике, и в фаянсе, в фарфоре, и в картинах, то есть во всем, и в скульптуре, у нас было и каслинское литье… Я просто не могу вам все передать. Когда я сама заходила в каждый из этих отделов, когда я погружалась, изучая технику, изучая авторов произведений, во временные рамки в контексте — меня это настолько захватывало! Когда я поднималась даже по ступенькам нашего музея, мне все время казалось, что я иду на бал или захожу в какой-то сказочный дворец. И действительно начнется сказка, и эта сказка иллюстрировалась теми художественными ценностями, которые были в нем. Для меня всегда трепетом было вхождение в музей, вхождение в фондохранилище, куда заходят только посвященные. Меня это все так восторгало и восхищало! Я первое время даже с трудом себя заставляла подходить и что-то брать, у меня с непривычки настолько колотилось сердце, что я могу дотронуться до всего этого. Потом документация, когда книги поступлений начинала первые оформлять, я увидела первых работников музея, листая архивизацию, историю, когда увидела, с какой любовью они начинали это. Еще все писалось от руки, настолько все было примитивно, но люди хотели это сохранить, люди это собирали и оно дошло до нас. Вдвойне или втройне [хотелось] относиться к этому с трепетом и любовью, потому что они для нас это сохранили. Я чувствовала ответственность, что я точно также должна выполнять свои обязанности, чтобы я могла и сейчас все это показывать, и потом, после меня, кто-то мог пользоваться, приносить это в экспозицию и показывать на широкую аудиторию.

Я понимаю, что при такой коллекции очень сложно выбрать, но может быть, есть у вас какая-то картина, которая была любимой, которая вызывала особый трепет? Какой-то самый такой личный экспонат, может быть?

Тут нельзя никого выделить. Я пыталась для себя ответить на такой вопрос. первое время очень восхищало, Да, когда знакомишься с классиками: Саврасов, Поленов, Крамской, Айвазовский у нас был представлен. Когда подходишь к работам этих авторов, прямо время на тебя дышит. Ты пытаешься уловить с каким чувством они писали эти работы, что вокруг них была такая бурная жизнь, а они запечатлели именно это. Потом подходишь к другим работам, близкие нам, работы одесситов, Костанди — это яркость красок, это солнечные дни такие настолько, ну не знаю. Орловский точно так же, Киев, его картины. Пимоненко – это отдельная история. Либо это портрет, либо это пейзаж, в каждом отделе будет какая-то работа, одна, две, три, невозможно выделить…

Что-то одно.

Что-то одно, да. Когда я попадала в скульптуру, настолько эта пластика завораживает, в отделе декоративно-прикладного искусства и глина, и фаянс, и фарфор, и керамика – представлены разные вариации. К фарфору нежное отношение, к глине и росписи другое, настолько все индивидуально, просто любишь все и сразу. У меня разбегались глаза все время вообще, не могла себя до кучи собрать.

Это очень большая любовь, правда, в ваших словах прямо она сильно звучит. А вообще откуда у вас такая большая любовь к искусству?

Мне всегда, во-первых, нравился этот же период, конец XIX-начало XX. Вообще я по образованию учитель истории, и история для меня – это не просто череда событий, а наполнение, конкретные люди, конкретное творчество и отображение в этом творчестве периода жизни, в котором творит мастер. Сейчас для меня история в картинках, я поэтому и говорю, что в коллекции нашей не только художественная ценность, а еще и историческая, потому что запечатлены события Украины, Советского Союза, разных стран. Военная тематика была представлена широко. И старый Херсон, мы утратили много работ, которые иллюстрируют жизнь старого Херсона, тех старых улочек, домиков, которые художники, зная что их может постигнуть участь разрушения, в своих картинах рисовали. Тоже утрата у нас и с этой стороны, много исторического аспекта тоже, кроме художественной ценности.

Давайте тогда сейчас перейдем к моменту российского вторжения в Украину. Как для вас, как для хранителя, который уже очень проникся и полюбил коллекцию, началась полномасштабная война, и, к сожалению, практически сразу оккупация?

У нас в музее коллектив когда собирался, решили для себя практически сначала все, что мы будем стараться всеми силами, все кто работал, сохранить коллекцию и как можно дольше поддерживать украинский дух внутри себя и выглядеть светочем, скажем так, несокрушимости еще и в глазах города. Что мы не пойдем на сотрудничество, мы не будем ничего отдавать и не будем ничего разрешать вывозить, если вдруг вот так встанет вопрос. Потом уже все начали по-разному к этому относиться. С одной стороны хорошо, что у нас начался ремонт. У нас вокруг здания стояли леса, была натянута сетка москитная, чтобы мусор не сыпался на улицу, вокруг здания все было обнесено забором и большой транспарант висел, что начата реконструкция. Вот это все, весь антураж нам помогал какое-то время поддерживать легенду. Она изначально возникла у нас у всех, мы потом придерживались ее, что здание подготовлено к ремонту, к началу этих работ коллекция была вывезена. Мы первое время держали все это в тайне, в секрете. Естественно, это не могло долго продолжаться, но тем не менее, около пяти месяцев мы смогли себе это, прежде всего, рассказать, и очень убедительно рассказывали это не один раз. К нам дважды пытались проникнуть, первый раз второго марта, когда город был уже занят войсками. Русские войска начали обследовать каждое здание более-менее пригодное к тому, чтобы там что-то устроить в военном плане. Так как у нас трехэтажное здание и с него открывается хороший обзор соседнего района города, то мы боялись, что в нем начнут размещать еще военных. Опять-таки начатая реконструкция помогла нам, потому что все полы были сорваны. Зайдя в здание второго числа, российские военные обследовали его, посмотрели, и, к нашему счастью, решили, что оно непригодно.

А можете про это первое вторжение, первое взаимодействие с оккупантами рассказать, как для вас это было?

Сейчас расскажу. Получилось так, что я живу недалеко от музея и у меня была связь с нашей полицейской охраной. Получилось так, что директор мне позвонила и сказала, что нужно подойти в музей, она подъехала позже. Конечно, уже было немножко страшновато идти, услышав известие, что русские войска заходили и были в музее, пытались там что-то открывать. Я пока дошла, долетела до этого музея, я уже там кучу мыслей передумала.Что у нас там произошло: когда я пришла в музей, я увидела, что ключи наши от всех помещений, лежат горой. Охранник, который был, он и не знал, у него просто забрали их, и вот они так же и лежали. У него забрали документы, забрали телефон, его самого выгнали, это мы узнали от него на следующий день, потому что он на следующий день приехал. Я зашла, директор и человек, который нас нашел, проходя мимо нашего здания, просто случайный прохожий, мужчина, которого, потом мы узнали, звали Владимир. Он увидел, что открыт двор, забор открыт, прошел дальше, увидел, что дверь открыта. Он первым обнаружил, что здание пусто. На ресепшене, там где сидел охранник, он увидел список сотрудников, позвонил директору, директор нашла меня. Потом уже втроем мы с этим Владимиром, потому что он один единственный мужчина, который у нас был, мы обошли все здание, посмотрели все входы-выходы, поукрепляли чем могли – где-то палкой в дверь кроме замка, где-то подтащили уже строительные мешки со строительным мусором, они у нас были во дворе. Мы закрылись в здании, мы эту ночь ночевали в музее, для того, чтобы понять обстановку. На следующий день, когда пришел полицейский, он рассказал, что с ним случилось и что его выгнали.

То есть вы ночевали в музее уже после того, как вы первый раз контактировали с оккупантами, правильно?

Я их не видела. Получается, музей на себе ощутил их приход, они обследовали его. Мы уже зашли в пустой [музей], потом остались в нем, чтобы теперь держать под контролем ситуацию. Не следующий день вернулся наш полицейский, его прислали на пост. Он еще потом с нами, и он, и все ребята, были с нами долгое время, полицейские.

Какие мысли у вас были в голове, когда вы узнали, что оккупанты проникли в музей?

Было очень страшно увидеть открытые и взломанные двери. Не хотелось увидеть разграбленный музей. Первым делом что я по инструкции делаю и как бы по наитию – это мы обошли все помещения, посмотрели их, целы ли замки, не открыты ли, не взломаны двери. В тот момент было все на месте, закрыто. Наверное, либо не было времени, либо не было желания подбирать ключи, потому что ключей много, помещений много, дверей много. У них была своя цель — просто обследовать здание.

Я правильно понимаю, что после первого вторжения оккупантов удалось сохранять легенду, что запасники пустые?

Да, и первый раз, и второй раз. Второй раз уже было живьем общение с представителями этой новой какой-то власти. Я была на работе, это 21 мая было, выполнила свои обязанности и ушла. Тут опять мне позвонил охранник, сказал, что у нас гости. Он не мог долго говорить, но он оставил телефон на громкой связи, и я слышала их разговор. Он это специально, потому что это полицейский, они понимали, как предупредить. Он мне дал время просто, чтобы я могла прийти в себя, собраться с мыслями и понять как действовать дальше. Он меня предупредил, что люди хотят пообщаться с кем-то из представителей музея, ведут себя не очень адекватно – не показывают документы, а все время угрожают оружием. Дал мне момент, чтобы я как-то подготовилась к этому. Я взяла паузу в 30 минут, сказала, что я немножко далеко нахожусь. За эти 30 минут я попыталась обзвонить представителей своего коллектива, чтобы попросить кого-то еще прийти ко мне. Согласилась одна коллега, это наша деловод, согласилась прийти, и мы с ней вдвоем потом отбивались, можно так сказать. Я первая пришла, со мной работало трое людей, охранник говорит, что один остался у него, значит, их четверо было. Они были в масках, в гражданском, то есть опознавательных знаков, никаких шевронов я не видела, видела только военные брюки. Сверху была кофта одета, толстовка, и просто военные брюки. Я начала задавать те же вопросы, что и охранник: “Покажите документы, кого вы представляете? Вы приехали от военной администрации или от администрации новой города?”. То есть пыталась по-разному задавать вопросы, чтобы хоть как-то получить ответ. Ни одного ответа я не получала, в то время как у меня потребовали документы. У меня есть свидетельство, что я работаю, типа пропуска в музей. Потребовали паспорт, переписали паспортные данные. Начали угрожать, что меня заберут, стояла машина возле входа в музей стояла, если я с ними не соглашусь поговорить в каком-либо кабинете. Я не хотела их пускать в сам музей, говорила, давайте здесь, на улице. Нет, либо мы идем к вам в кабинет, либо вы с нами едете и будем разговаривать в комендатуре уже в другом тоне. На мой вопрос: “Почему вы так себя ведете?”, они говорят: “А что, вы не хотите разговаривать с людьми с оружием?” Я уже была морально готова, но когда это вплотную к тебе, к этому не бываешь, наверное, готов. Я вынуждена была провести их к себе в кабинет, потому что в холле они тоже отказались разговаривать. Я просила, давайте здесь будем – нет, идемте в кабинет. Со мной в кабинете трое человек было, я так предполагаю, что два из них были ФСБшники, потому что очень такая манера поведения: они все время следили за моими движениями, за моим выражением лица. Я видела, ловила на себе взгляды изучающие с разных сторон. Сразу понимаю, что это работники спецслужб. Вел со мной разговор один из них, который один, кстати, был бурятом и представился, когда я уже несколько раз настойчиво сказала: “Вы знаете как меня зовут, а как с вами общаться?” Он сказал: “Меня зовут Алексей”, и все, больше ничего. Начали спрашивать: как работает музей, сколько ходит членов коллектива, что есть в музее, что осталось в музее. Я опять подтвердила им ту информацию, которая гуляла по городу – что наше здание подготовлено к ремонту и коллекции нет. Это была уже вторая половина мая, директор наша смогла вырваться через блокпосты в первых числах мая, на тот момент ее не было. Она дала разрешение давать ее телефон, давать свои контакты. У меня еще один появился повод сказать, что коллекцию вывозили частями: первый раз ее вывезли до ремонта, а второй раз директор с собой вывезла. Но тем не менее, начали задаваться уточняющие вопросы, через какой фонд вывозили, потому что я сказала, что фонд нам помог вывезти. “ А через какой фонд? Давайте мы по названию сейчас проверим в интернете”. Благо, что у нас не работал интернет в музее. Так, конечно, много могли на чем меня в тот же момент подловить. Закончился разговор тем, что я сказала, что у нас произведения только наших местных авторов остались, то есть мы уже их не стали вывозить. Мне последнюю фразу какую они сказали: “ В следующий раз мы придем с комиссией или проверкой, чтобы еще раз убедиться в каком состоянии сохраняются оставшиеся музейные экспонаты. Если они будут в ненадлежащем виде сохраняться, мы будем думать о перемещении их на территорию Крыма и дальше Российской Федерации”. Переписали все мои данные, директора данные, и сказали, что свяжутся еще с ней. Я так понимаю, была разведка боем, узнать, что тут осталось, как коллектив, охраняет-не охраняет эту коллекцию, не бесхозная ли она и склонить к сотрудничеству. Хотя напрямую вопросов этих не было, но так как они хотели увидеть администрацию, то, наверное, эти вопросы планировалось задать директору.

А вообще на момент полномасштабного вторжения, когда стало понятно, что Херсон оккупировали, сколько сотрудников музея осталось? Кто уехал, сколько вас осталось в городе?

Дело в том, что было принято решение: директор своим приказом научных сотрудников и хранителей тех, которые были еще в штате, перевела на работу на удаленке. Коллектив приходил на работу раз в неделю, чтобы либо узнать новости, либо какой-то план действий проработать. Со мной по приказу должны были выходить на работу несколько человек: это наш инженер, который знает полностью здание и мог быть полезен по любым вопросам, две представительницы технического персонала, и деловод, потому что документы, приказы необходимо еще было либо озвучивать, либо как-то доводить до людей. Все остальные могли не чаще, чем раз в неделю, а то и реже посещать музей, фактически уже ни в ком потребности не было. Я приходила, потому что мне проветривать нужно было и включать освещение. Помещения я свои обслуживала сама, поэтому здесь мне помощников тоже не нужно было. Мы решили, чем меньше открываются наши двери музея и кто-то видит, что он вообще открывается, тем лучше будет работать наша легенда, что тут никого нет, ничего нет.

Я правильно понимаю, что с момента оккупации, с учетом вашей легенды, музей работал только на поддержание, проветривание…

Да, именно этим была занята я и по необходимости были несколько человек, которые могли мне в чем-то помочь или поддерживать чистоту.

Вот уже дважды столкновение с оккупантами. Можете ли вы попробовать вспомнить, что вы переживали в этот момент, зная, что они в любой момент могут найти полную коллекцию, как вы боялись за экспонаты?

Я каждый раз думала, что делать с ключами всех помещений, фактически это было каждый раз. Я одно время даже брала их к себе домой, хотя это, конечно, запрещено. Я понимала, что я подвергаю свою семью опасности, все равно моя квартира станет первым местом, которое будет обследовано представителями силовых структур России, то есть я понимала, что это не выход. Потом было принято решение: я все ключи, которые были от всех помещений, просто держала у себя в специальном боксе, закрывала. Только когда люди приходили, нужно было открывать, они все через меня попадали. Если я была не на работе, охранник мне звонил, я приходила, открывала людям и забирала этот ключ. Я держала у себя, зная, что люди слабы и, если на кого-то надавят, он может сказать где, поэтому я держала все ключи у себя. Я понимала, что это опасно, но я понимала, что это хотя бы отсрочит, я как-то хоть смогу отодвинуть этот момент открытия, взлома или грабежа. Хоть на какое-то время, ну так я себя уверяла

Как хранитель, у которого очень большая связь с коллекцией, вы ходили, может быть, вечером, когда оккупантов в округе не было, проверять коллекцию?

Да, я вам сейчас расскажу. Я живу в шести-семи минутах, и у меня был ритуал: у нас комендантский час был, можно было в четыре, в пять часов пойти, посмотреть вокруг, причем я даже с разных сторон смотрела – и через второй выход, и через еще забор, где можно было бы проникнуть. Смотрела не заходят ли они с разных точек, куда можно попасть в музей. Меня интересовала целостность окон. Был такой инцидент, поднялась такая буря, волна, что музей вывозят, грабят, потому что вокруг музея стояли такие оградительные бетонные блоки, это входит в строительные работы, которые были поставлены специально: если будут ехать какие-то машины, чтобы смягчить удар или что-то такое. И когда россияне зашли, им же надо было поставить блокпосты на каких-то улицах, а у нас такой знаковый перекресток. Вот из-за чего все поднялось: приехал какой-то большой кран и начал забирать эти бетонные блоки. Их потом увезли куда-то и ставили блокпост где-то в центре города. Народ очень переживал, что этими кранами сейчас будет со второго, с третьего этажа через окна разгружаться наша коллекция. Я тоже нервничала, ходила вокруг, а еще и было оцепление, нужно было обойти два квартала вправо-влево, чтобы посмотреть, зайти с тыльной стороны. Каждый день практически два-три раза прогулка вокруг музея – это было как отче наш. Нужно было не пропустить момент, хотя бы знать, когда забить в колокола, хотя бы что-то кому-то сообщить, что этот процесс идет – или как-то его остановить, или хотя бы зафиксировать, что он начался.

А вы думали, что в любой момент мог настать, когда оккупанты обнаружат коллекцию? Вы думали о том, что делать, если это случится?

Думали. Мы эту ситуацию проговаривали. У меня была тесная связь с полицейскими, это наши украинские полицейские, они оставались у нас. Сначала это были штатные сотрудники полиции, а потом, когда мы поняли, что это угроза даже жизни самим полицейским, было принято решение, что это будут представители военизированной охраны. Это бывшие полицейские, которые имеют большой опыт работы и смогут оказать мне какую-то помощь или быть со мной рядом. Мы несколько раз проговаривали варианты, как мы будем этому противостоять, какие у нас будут действия, и все сводилось к тому, что мы будем до последнего отнекиваться, до последнего прикидываться, извините, не очень умными и стоять на своем, что все-таки коллекция вывезена. А там уже как пойдет.

А когда вам, может быть казалось, что вот-вот эта ситуация произойдет, что вы в этот момент переживали? Какие это эмоции, когда на самое дорогое, на коллекцию, могут посягнуть?

Я вам скажу, может, это прояснит картину. Если вначале весь коллектив был единодушно за то, чтобы проявлять только украинскую позицию, то спустя время, а именно это был март-апрель, когда украинская власть начала задерживать выплаты, потому что не было интернета, банковская система уже была эвакуирована, очень много сложностей было с переводом наличных денег украинской властью, тогда уже в городе россияне пытались наладить какие-то свои контакты, прежде всего в военной структуре, порядок-не порядок, но делать какие-то манипуляции. Никому не было дела до того, как живет народ. Мы все время стояли в очередях, потому что то, что привозилось, нужно было успеть купить. Я это к тому, что народ начал потихоньку менять свое мнение, и в коллективе это было видно. Начали распадаться на кучки, которые между собой уже обговаривали: “Смотрите, какой месяц уже русская власть в городе, наверное, начнет уже и она что-то налаживать, уже надо что-то думать и в ту сторону”. Когда собирался коллектив, были разноречивые такие… Я пыталась пресекать как могла, говорила, что давайте потерпим, подождем. Волонтеры нам через международные организации, через киевские несколько раз присылали денежную помощь, несколько раз нам помогали продуктовыми наборами. То есть поддерживали украинский дух и то, что нас не бросили, никто нас не забыл. С первого мая соседний краеведческий музей пошел на сотрудничество, а у некоторых наших сотрудников нашего музея были тесные связи с тем музеем. Они услышали, что народ пошел на работу, договорился с россиянами, те платят им деньги. А у нас самое такое было: десять тысяч русскими рублями давали всем, кто приходил и говорил, что я хочу получить эту помощь. Они закидывали народ первое время этими денежными подачками. Когда наш коллектив стоял на том, что мы не будем брать, а соседи пошли на сотрудничество, коллектив и у нас начал поддаваться брожению. То, о чем вы говорите, вот то что чувство, что нас придут завоевывать или забирать наш музей – было страшно. Но было бы не так страшно, если бы был монолитный коллектив. Когда ты понимаешь, что кто-то есть в коллективе, кто может пойти на сотрудничество и перетягивает туда людей, и ты уже останешься в меньшинстве – это тяжело. Тяжело понимать, что твоя коллега, с которой ты работала, очень быстро поменяла свои взгляды, и уже теперь ей все равно какой флаг, все равно какая охрана на музее. Потому что одна из, как потом уже выяснилось, коллаборантов, несколько раз мне говорила: “Давай пойдем в комендатуру, давай пойдем попросим военизированную охрану уже русскую, чтобы спокойно жить, чтобы не трястись за коллекцию, это прежде всего тебе надо”. Я говорила: “Я никуда не пойду”. Так вот и случилось, что из-за того, что некоторые наши коллеги пошли, так скажем, на налаживание связей с представителями « русского мира» через соседний музей, это в конечном итоге и привело к тому, что к нам пришел в конце мая или в начале июня представитель от российского Министерства культуры, как он представился. Как раз в тот день, когда я должна была раздавать народу продовольственные пайки. Зная, что коллектив соберется, именно под этот день был приглашен этот товарищ.

То есть кто-то сказал, что вы будете собираться, они знали об этом?

Да, кто-то сказал, что мы будем собираться, что будет практически весь коллектив, можно словить именно в этот день и что-то предлагать. Нам конкретно предлагали эти же десять тысяч просто как помощь, предлагали подумать как нам жить дальше, может быть, стоит перейти на работу под другим флагом, под другой вывеской, что никто никого ни к чему не обязывает, будете работать как и работали со своей же коллекцией, если типа коллекция есть. Это был приход для знакомства с коллективом и для предложения материальной помощи, зная о том, что у нас пошли задержки с выплатами от украинской власти.

Как вы отреагировали на это вторжение?

Дело в том, что я сначала не хотела их пускать вообще за ворота. Мне сказали буквально за пять минут до его прихода, потому что, наверное, знали мою реакцию. Я сказала, что я не пущу. Потом я поняла, что я не одна, есть коллектив, и говорю: “Давайте спросим у коллектива”. И когда я обернулась спросить у коллектива, этот товарищ уже был на дверях, так что у меня выбора не было. Я говорю: “Ладно, пусть коллектив тогда сам решает, что он будет дальше с этой информацией, которую будет получать, делать”.

А сколько у вас сотрудников было на этот момент?

На этот момент было порядка десяти или одиннадцати человек, где-то так.

Как проходила эта встреча, какая реакция была у всех?

У всех была опять-таки неоднозначная. Тот, кто сидел ближе ко мне, не хотел вообще слушать товарища, то есть “что вы нам тут пришли рассказать”. У инженера была своя реакция, он вообще сказал: “Я не хочу даже присутствовать на этом собрании”, он пошел и занялся своими делами. У него как бы была причина, нужно было сделать кое-что, но тем не менее, можно было отложить, но он сказал: “Нет, я не хочу пачкаться, не хочу даже греть тут уши и слушать, что делается”. Но мне нужно было хотя бы понимать, насколько процесс запущен. Тут я поняла, что связь уже и вправду налажена, что не просто человек пришел – человек пришел и принес деньги тем, кто уже согласился взять эти деньги. Была фраза в разговоре с этим товарищем: “ Список составлен, несколько человек согласились, но этот список еще открыт. Если кто-то после нашей встречи захочет еще, можно дописаться в этот список и они тоже получат”. Он понимал, что многие не хотят нести домой русские деньги, даже такой вариант предлагал, что если вы не хотите – вот обменники. У нас очень долго ходила и та, и та валюта, можно ходить на рынок, тут же обменять и домой принести украинские деньги, то есть не запачканные, чтобы вас никто не осуждал. Была немножко так обрисована картина дальнейшего сотрудничества, в плане что “по прошествии какого-то времени русская власть наконец-то дошла до вопросов культуры, до работы культурных заведений, поэтому постепенно будем решать, что с вами будем делать. Готовятся планы, если будет на то ваше как бы решение, ваша воля, то Херсон, Херсонщина станет частью российского государства, потом уже и переделывание документов под российское законодательство”. То есть перспективы рисовались долгосрочные.

А почему все это время вам было важно оставаться в Херсоне, важно оставаться в музее?

Во-первых, как хранитель, во-вторых, как просто неравнодушный человек и житель Херсона, я хотела понимать, что будет с коллекцией, какие руки, хотя бы одно-два лица или должности кто займется этим, чтобы было понятно, с кого потом спрашивать. Мне нужно было для себя зафиксировать, это раз. Во-вторых, я вам рассказала, что музей начинался с коллекции Марии Ивановны Корниловской, этот дар был не только музею, этот дар был городу Херсону. Это настолько знаково для меня было, что это дар городу, он не должен никуда деться из этого города. Даже потом, когда россияне захватили наш музей, бывший наш херсонский мэр Сальдо снимал ролик у нас в музее и сам же говорил, что эта коллекция принадлежит городу, я ею как раньше занимался, когда был мэром, так и сейчас буду заниматься, я не дам ее никуда вывозить. Как-то я думала, что у него хватит совести, не хватит наглости все-таки вывозить это. Мне нужно было увидеть какой негодяй возьмется за это все — либо содержать, либо вывозить, в общем, я должна была сама это увидеть для того, чтобы потом знать, кому предъявлять претензии.

А вот когда вы об этом думали — кому предъявлять претензии, то есть было понятно, что рано или поздно произойдет…

Да-да. Процесс для меня был растянут во времени, но я ни на минуту не сомневалась, что да, правда должна восторжествовать, что Украина вернется, что Херсон будет наш. Нам не хватило всего лишь нескольких дней. Музей начали вывозить с 31 октября по 4 ноября, а Херсон освободили 11 ноября. Не хватило недели.

Вы все это время оставались в городе?

Мало того, что я оставалась в городе, по договоренности с директором нашим от Украины, мы, я и еще два человека, пошли на работу с российской властью. Об этом наш директор договаривалась с полицией, договаривалась с СБУ, чтобы все знали, что мы пошли на работу не просто так.

А как было принято это решение и как оно вообще переживалось? Это же довольно тяжелое решение.

Да, тяжелое решение, тут много всяких аспектов. Но опять-таки, мне нужно было самой увидеть, кто будет стоять с той стороны, по ту сторону баррикад. Мне нужно было самой это увидеть, а не знать с чьих-то слов. Когда встал вопрос, я позвонила директору, сразу сказала, что у нас музей когда захватили. Буквально через несколько дней на сайте нашего музея появилась статья, что Херсон в художественном музее уже не имеет украинской территории, что это уже территория захвачена россиянами. С моих слов была написана статья. Когда разговор зашел за то, что коллектив согласился работать, практически никого из новых не было, согласились работать все те, что и раньше были в музее. И я сказала директору: “Давайте я не буду выбиваться тогда из общей массы, просто тоже как все пойду на работу”. Ну и директор мне сказала: “Хорошо, если ты сможешь, если ты готова морально, я тебя заставлять не буду”. что я не просто так на работу. Был один договор – об этом будут знать наши силовые структуры, Обоюдно договорено было.

А для вас самой как это было? И почему все-таки вы приняли это решение? Это решение было связано с тем, что до последнего не хотели покидать…

Да.

А можете подробнее чуть-чуть про это рассказать?

Могу. Я уже себя тогда и ключником почувствовала, когда собирала все ключи, и охранником, и телохранителем – кем хотите. Я понимала, что я и вправду как капитан, который должен покинуть последним свой корабль. Для меня это было очевидно, мне небольшого труда стоило с собой поговорить и решить это. И еще меня поддержала моя семья, очень поддержала. Я проговорила это и дома, что ситуация может быть разная, что меня могут разоблачить. И такое было, потому что, когда зашли в музей, увидели, что фонды на месте, но нет бумажной документации, которую мы спрятали, нет жесткого диска, на котором записана вся коллекция – как с ней работать? Она в цифровом варианте, могло возникнуть много вопросов. Они и возникли, когда я сказала, что я не знаю, где это и что, первое, что пришло всем [в голову] – это прийти с обыском ко мне. У меня был обыск, но мне удалось убедить, искали жесткий диск, что я отдала его директору, которая выезжала. Это по инструкции так и должно быть как бы, и вот я действовала по инструкци – мы его изъяли и директор его увезла. С одной стороны, это мне сыграло на руку, что я как бы не сама действовала, только под указом директора. Еще одна проблема, как выяснилось потом в городе, у россиян не было опоры среди местного населения, никто не хотел идти на сотрудничество по большому счету. И своих людей, квалифицированных кадров, тоже не было. Поэтому, зная, что я одна работала в фондах, меня взяли на работу. Со мной работали представители ФСБ, у меня забирали все документы, мой телефон был весь просмотрен за недели две, потом задавались мне вопросы по моим контактам и по моей переписке. И взяли меня на работу только для того, чтобы я подготовила кадры себе на замену, кого-нибудь из музея просто себе на замену, то есть меня не просто так взяли, никто меня с распростертыми объятиями не ждал. Мне дали время, я хотела отсрочить это, сказала, что по всем инструкциям, по количеству тех экспонатов, которые у нас в музее, – это от трех до шести месяцев. На что мне работник ФСБ сказал: “Ты уложишься за три месяца, ты подготовишь человека за три месяца”. Эти три месяца, с июля у нас началась работа, сентябрь-октябрь как раз меня ждало увольнение.

Все-таки хочется чуть-чуть подробнее показать вот этот довольно сложный и страшный выбор. У вас же была возможность выехать разными путями, бросить это все и уехать в безопасное, на подконтрольную территорию. Почему…

Такого вопроса не стояло. У меня вопрос только возникал с обучением ребенка, нужно было посещать хотя бы онлайн школу, а у нас с интернетом начались проблемы. Но мы нашли здесь выход, мы пользовались российским интернетом, но через VPN. Выезжать я не видела для себя возможности, потому что понимала, что меня могут остановить, зная что я что-то могу: или вывозить информацию, или уже зная информацию о том, что с музеем. Почему-то я думала, что могут остановить. Но еще мне не хотелось сталкиваться ни с одним блокпостом, ни с одним фильтрационным лагерем, потому что я знаю себя, знаю ребенка, мы бы выказали свою проукраинскую позицию, я бы могла просто элементарно спалиться. Зная о том, что я такой человек категоричный, я решила — лучше я здесь буду, лучше будут знать хотя бы в каком изоляторе меня держат, но хотя бы это будет на месте. Мы разговаривали даже о том, что если будет такой самый сложный период, чтобы они могли потом добиваться пересмотра каких-то судебных дел, если это вообще в том государстве возможно. Вообще сдля меня это не сложно, выбор был однозначно в пользу Украины, и только вопрос времени, тяжело было ждать. Тяжело было ждать.

Я имею в виду сложность именно того, чтобы пойти на сотрудничество.

Работать было тяжело с коллегами, но я дала себе установку — никаких эмоций не высказывать вообще. Я просто чувствовала себя роботом. Рзговоры велись только о том, что вот не так украинская армия ведет военные действия, вот почему народ такой тупой, извините, в Херсоне, не хочет переходить на русские рельсы. Я себе давала установку просто не встревать.

А как с вашим таким прямолинейным характером, который мог проявиться на любом блокпосте, вы себя на это настроили? Это же сложно, и в любой момент вы могли подставить себя под подвал.

Был один выход — держать все эмоции при себе. Да, это тяжело было. Мне несколько раз, провожая на работу, родные говорили: “Ну не ходи, сиди дома!”. Мне было сложно идти, но я себя заставляла, чтобы быть в центре событий на месте и видеть все своими глазами, что происходит. Для меня это было главнее.

Я правильно понимаю, во многом на то, что вы остались в Херсоне, на то, что вы пошли на сотрудничество, повлияла важность находиться в музее рядом с коллекцией?

Именно так, видеть, что происходит поэтапно. Я еще раз говорю, хотя бы видеть одного, два человека, кто будет заниматься, если, не дай бог, разграбление.

Мы еще упустили важный момент. Можете чуть-чуть рассказать как вообще музей захватили? Довольно долго его же не трогали.

В один из рабочих дней у нас сократился до одного раза в неделю. Когда вот этот один раз у нас был, пришли вооруженные люди, тут уже никто не скрывал. Правда, никаких документов нам никто не показывал. Со мной и с инженером работало три человека, плотно возле нас работало три человека. Зайдя в музей, один остался возле охранника, был с ним, а с нами работало несколько человек. В плане оттянуть момент открытия всех дверей, мы начали с моим инженером обход здания с третьего этажа. А что это за обход: нас заставили открывать все двери, начиная с крыши, для того, чтобы здание было обследовано. Нам сказали, что скоро приедет новый директор от российской власти, и нужно обследовать здание на предмет взрывчатых веществ и залежей военных украинских складов или еще чего-то, взрывчатки. Перед тем, как запустить своего нового директора, они должны были обследовать здание. У нас забрали телефоны, документы, все личные вещи, чтобы мы не могли фиксировать это все на какие-то носители. Мы начали издалека, с крыши, с третьего этажа, и постепенно накал страстей набирал обороты по мере того, как мы спускались вниз к нашим основным фондохранилищам. Возле каждой фактически двери было страшно открывать, потому что я понимала, что эта дверь не так важна, а вот следующая, следующая будет важнее и важнее… Постепенно я спектакль разыгрывала, я понимала, что кроме меня это никто не будет делать, включала там уже и заднюю, и что я не самый умный человек, и делаю только то, что мне говорят вот сиюминутно. Сказали: дай этот ключ – я дала, то есть не все сразу, а выдавала порциями. Последний этаж, на котором у нас рабочие помещения, кабинеты и фондохранилища, еще были под сигнализацией. Конечно, где стройка, там уже не работала сигнализация, не работали датчики движения, а на первом этаже еще все было подключено. И вот когда я не хотела давать ключ от одного из кабинетов, который был первым по дороге, этот кабинет был вскрыт и сработала сигнализация, я просто сказала: “Ну вот видите, я же вас предупреждала, что это будет сейчас с каждой дверью, сработка сигнализации. Давайте вызовем коллектив, каждый придет, откроет свою дверь, потому что у каждого свой вход и ключ”. На что мне сказали: “Никого мы ждать не будем” и подвели меня, спросили где пульт, подошли к пульту и перерезали провод электрический. Уже теперь сигнализация никого не раздражала, я понимала, что двери теперь будут забиваться в каждый кабинет, я начала выдавать ключи от кабинетов. Фондохранилища у нас получились в самом конце, я не открывала их. Когда мы дошли до этой самой последней двери, меня спросили, что там, я сказала: “Фонды” – так спокойно. Они: “ Мы же тебя с самого начала об этом спрашивали!” Я говорю: “Вы же не спрашивали, вы сказали: давайте кабинеты – я вам открывала кабинеты”. Делать из себя что-то неумное, наверное, у меня получилось, потому что все, даже кто меня знал раньше, сказали, что я была как зомби. Но я и была как зомби, твердила, что коллекцию вывезли. Это повергло в панику нового директора, которая как раз уже пришла, когда мы обследовали первый этаж. Она начала лихорадочно в припадочном движении звонить этой коллаборантке нашей, которая и сдала музей, бывшая зав.экспозиционным отделом. Они уже не верили ни одному моему слову, только дождавшись, когда она пришла и посмотрела, сказала: “нет, все на месте”. Но ко мне начались другие претензии: по поводу жесткого диска и по поводу бумажных носителей. Тут пошли новые угрозы в плане того, что я буду тут сидеть, писать от руки все экспонаты, пока все не перепишу. Мне тут устроят круглосуточную работу, все будут приходить и уходить, а я тут буду жить, ребенок теперь не увидит долгое время маму. А если я еще буду себя как-то вести, то будут со мной в другом месте разговаривать.

А как вы вообще все это переживали? Вот момент, когда вы проходили с третьего этажа до фондового хранилища, когда вы подошли и вам пришлось сказать: фонды, потому что куда уже деваться – что вы переживали в этот момент? Как это было вообще?

Не знаю, тряслись руки, мысли постоянно работали в направлении “как быть, что делать, как можно этого избежать, что делать дальше, что говорить, чтобы не навредить ни себе, ни музею”. Все это в первый раз и без всякой инструкции, тут как раз не было никакой четкой инструкции, нужно было просто уже какой-то одной линии придерживаться. Я понимала, что если все-таки мне придется идти на работу, уже тогда я какую-то мысль пробивала, то нужно сейчас себя вести не очень умным человеком, чтобы это сыграло потом мне роль, что я просто хороший исполнитель. Их прямо всех это подкупило, что я до последнего…Почему-то и мне, знаете, было приятно, что я все-таки настояла на том, что я действую по инструкции. По инструкции я вас пускать не должна, разговаривать должна только с представителями конкретно какой-то власти, с каким-то документом и так далее. Я еще как учитель, как правовед, почему-то себя тешу надеждой, что я разговаривала с цивилизованными людьми и они будут действовать точно также, по каким-то правилам игры. А у них оказалось никаких правил, да и не с кем было разговаривать. Уже потом я поняла, что ни о какой двойной охране, украинской и российской, до момента выяснения, что я себе нарисовала пришлось очень упрощать в моей голове. Разговаривать там не с кем и нужно просто подстраиваться под то, что есть — им нужны работники, которые просто ходят и что-то делают, а мне нужно быть внутри и исполнять свою роль, свою внутреннюю миссию, которую я должна сделать.

Эта внутренняя миссия, вы бы могли попробовать ее как-то сейчас сформулировать?

Да, я вам уже ее неоднократно повторяла.

Просто хочется чуть-чуть развернуть.

Быть по возможности, насколько я буду нужна, важна для музея, для коллекции, для того, чтобы видеть все, что с ней происходит, чтобы хотя бы зафиксировать, если можно, на какой-то носитель, а если нет, то хотя бы у себя в голове. Да, быть единственным свидетелем. Хотя бы просто потом знать хотя бы с кого спросить.

В этот момент принятия очень страшного решения пойти на сотрудничество с Россией, когда вас в любой момент могли отправить на подвал, узнав, что вы неискренне это делаете – что было в этот момент для вас самое страшное, чего вы боялись больше всего?

Боялась за семью и, наверное, боялась, что на Украине не так могут меня понять, не так трактовать то, что я работаю на русских. У меня и был такой момент. Перед тем, как начался вывоз с нашего музея, начали вывозить ценности с соседнего музея, буквально накануне. Я столкнулась там с одной из своих знакомых, она активистка города, и она, зная, что я работала в музее, она меня уколола: “ Ты же работаешь с этой властью, ты видишь, соседний музей начинают вывозить, следующим будет ваш музей, и ты станешь коллаборанткой!”. Мне было настолько это обидно, противно слушать, мне хотелось ей крикнуть в лицо, что я работаю там под прикрытием, что я не просто так в этом музее нахожусь, я очень хотела как-то себя оправдать в ее глазах. Но я сдержалась, потому что иначе бы это не сработало, иначе мне пришлось все равно многое доказывать. Люди все были обозлены, люди все были насторожены. Даже поделиться с кем-то, кроме своей семьи, почему я работаю, я не могла. И это было тяжело, я написалана ту сторону и директор мне ответила: “Мы всем потом докажем и расскажем, держись насколько сможешь, держись и не обращай внимания. Знай, что я тебя поддержу и знай, что здесь все знают, что ты делаешь”. Я должна была сообщать, что делается. После того, как вывоз начался, я сообщила об этом, и директор опять с моих слов написала статью. Мне было страшно еще и потом, россияне понимали, потому что узнав о том, что музей вывозится и написав это все с моих слов, кто вынес информацию из музея. Мне было страшно, вот тогда было реально страшно, что меня найдут и заберут вместе с этой коллекцией, заберут туда. Вот это было для меня страшнее.

Я правильно понимаю, что они так и не пришли за вами?

Нет, мы просто поменяли место жительства. Мы поменяли место жительства в городе, но о котором мало кто знал. Я потом пришла, после того, как музей уже был наш, я увидела на столе в приемной бумагу, часть моего паспорта с пропиской. Я понимала, что меня искали дома, но мы поменяли место жительства.

Можете ли вы вспомнить момент, когда они начали разграблять музей? Во-первых, как это было? А во-вторых, как вы все это переживали?

Я уже коснулась того, что накануне начали вывозить из соседнего музея. Просто во время одной из прогулок вечерних вокруг моего музея я увидела, что соседний начали вывозить. Стояла фура и они просто не закрыли ворота внутреннего двора, и я увидела, что эта фура грузится. Меня начало трясти, что я не увижу, что происходит с моим музеем, потому что уже две недели мы не ходили на работу. Русские объявили 19 октября эвакуацию, уже началось их отступление, и они начали эвакуировать людей на другую сторону Днепра. И поэтому, собрав коллектив, новая директор от русской власти, сказала, что она как бы разрешает не ходить на работу всем остальным, кроме нескольких людей, которые были приближены к ней. Всем остальным, в том числе и я была, запретили ходить на работу. Тогда начались самые тяжелые дни, потому что доступа мне на работу уже не было, и я понимала, что что-то готовится, что это может быть в любой день. Как раз в эти дни я ходила по два, а то и три раза, чтобы не пропустить момент, когда будет вывоз, когда будет движение вокруг, чтобы хотя бы увидеть, раз меня не пускают, хотя бы что-то куда-то сигнализировать. И увидев, что соседний музей вывозится, я уже начала переживать за свой. Тут же, буквально в этот же день сталкиваюсь я с этим новым директором от русской власти, я спросила, могу ли я попасть в музей, она говорит: “Нет, вы не ходите на работу, ваши обязанности выполняет другой товарищ – проветривание, освещение и так далее”. Я понимаю, что мне не доверяют. Я проявила инициативу, как очень бдительный сотрудник, что же мои фонды стоят вот уже две недели, вот в таком духе перевела разговор. Но я поняла, что она сидит и обговаривает следующие действия, которые будут в нашем музее. Она сидела с заместителем министра культуры по Херсонской области, я его тоже знала из медиа. На следующий день утром она мне позвонила и позвала меня на работу, директор. Я спросила: “Зачем”, Я рисовала себе картинку разную, она сказала: “Приходите просто на работу”. что я приду сейчас, увижу, не увижу… Но то, что я увидела, конечно, превзошло мои красочные ожидания. Я увидела много людей в музее, не работников музея, которые не просто сидели, они уже двигались, они уже что-то делали, они уже что-то носили, переносили, то есть работа шла полным ходом. Уже позже я узнала, что работа велась и накануне, то есть я попала в музей первого, а 31 была работа начата. Меня познакомили, подводили, человек десять – это представители от российской власти, представители работников культуры, которые знают музейное дело, как бы что-то понимают в искусстве и будут помогать нам в вывозе нашей коллекции. И тут у меня первая мысль – сделать несколько шагов назад и убежать из этого пекла. И тут меня дальше знакомят: вот два представителя, которые помогают, усиленная охрана, два чеченца вооруженных в форме. И когда, видно, у меня было на лице написано, что я хочу уйти, мне сказали: “ Отсюда никто теперь не уйдет, пока мы не закончим работу вывоза”. Насколько это продлится, как это затянется — никто никому ничего не говорил, просто сказали: отсюда никто не уходит, пока мы не закончим работу с вывозом. Для меня это закончилось через полтора суток, первого я пришла на работу, ушла второго вечером уже, около пяти или шести вечера.

Первого октября?

Ноября. Ночевали мы все в музее. Эти человек десять ночевали в кабинете у директора, там же были и карематы, там же у них был и обеденный стол, и там же начинали паковаться наши более ценные предметы. Мне было интересно, кто будет помогать, потому что директор, которую назначили у нас в музее, она никоим образом была не музейником, ее просто нашли из очень сочувствующих российской власти, она была преподавателем вокала в училище культуры, и просто пошла на эту должность. Я так понимаю, никто не соглашался, а та коллаборантка, которая у нас была в музее, она хотела не светиться, сказала, что будет помогать ей все делать, но директором не пошла. То есть ее немножко смущало, все-таки должность она не хотела на себя брать, просчитывая ходы, не знаю там, отступления или еще чего-то. И вот мне было интересно, кто же будет заниматься этим всем процессом? И я узнаю, что эта коллаборантка, сделав много умственных ходов, уже смылась на другой берег Днепра, ее уже нет, а всеми работами в музее занималась еще одна наша предательница, коллаборантка, работник массового отдела, молодая девочка, 25-26 лет, я не знаю, около 30 лет, которая когда-то начинала работать в отделе фондов и хранилища. Именно ее [выбрали] по молодости, по сочувствию российской власти и, наверное, по ее рвению отдать самое ценное. Меня сразило наповал, когда я увидела, кто выдает ценности из музея. И еще был наш работник отдела IT, который просто помогал снимать, просто делал функцию исполнителя. А вот то, что бывшая коллега… Я неоднократно за эти полтора суток с ней сталкивалась. Она показывала места, где самое ценное в первый день. Я увидела пустые места, и потом мне показали, что да, 31 вывезли самое ценное, то, что шло в первоочередном списке ценностей музея. Она подводила именно к самым знаковым местам, где висят, лежат, размещены музейные ценности. И меня лично она за руку подвела к сейфу, где лежали серебряные оклады от наших икон. Это еще один удар. Я думала, я все смогу, но когда человек, который работал с тобой, пусть даже недолгое время, но как-то зарекомендовал себя вроде как нормальный знающий сотрудник, и тут такое просто превращение в монстра. Я не могла, честно, я вот сидела, на нее смотрела, еще и работали все эти полтора суток в одном кабинете… Я просто сидела и смотрела на этих вот двух людей, как они докатились до такой жизни. Честно, я пыталась понять, что ими движет, потом поняла, что я, наверное, не просчитаю. Опять-таки роботом сделалась. Мне раз сказали: пойди там что-то принеси, я сказала, что я не знаю, где оно лежит, я не так давно работаю, в общем, прикидывалась, как могла. Поэтому меня просто усадили за компьютер и заставили делать бумажный вариант, мне давали списки того, что они вынесли из фондов, и я потом в одну накладную это вбивала.

Вы буквально присутствовали при грабеже вашего родного музея, полтора суток без возможности выходить, как вообще это пережили?

Вся палитра негативных эмоций, вся была. Мне хотелось плакать, мне хотелось кричать, мне хотелось кого-то трепать за плечи, кого-то привести в чувство. Но прежде всего я это сделала с собой и просто превратилась в уши, в глаза, и все. Была у меня установка — просто быть, присутствовать при этом процессе и никак не выказывать своих эмоций, чтобы меня просто не выгнали, не выставили.

Что за это время вам удалось зафиксировать? Какие вещи вы для себя запомнили, чтобы в будущем начать процесс возвращения коллекции?

Я видела с каких фондов что выносили, так как я еще и делала документацию. Я просто была, так скажем, на том месте, где стояло что-то, и потом видела, что его нет. Для меня увидеть этих нелюдей, увидеть их глаза, понять хотя бы какие-то их чувства, с каким они это делают – для меня это было важно, хотя бы попытаться понять изнутри, что они чувствуют, что ими движет.

Видеть, как часть вашей жизни, к которым вы относитесь практически как к детям, которых просто вандальски разворовывают — как это?

Вся коллекция была частью или просто всей моей душой. С каждой картиной, которую я отминусовывала в своем музее, я чувствовала, что просто частица души отрывается. Это настолько опустошение, когда ты заходишь, когда я видела эти помещения… Для всех остальных, которые попали уже в музей после того, как украинские войска зашли и мы вскрывали эти помещения вместе с нашими СБУшниками, у всех был этот шок позже. А у меня этот шок наступил раньше, это во-первых. Во-вторых, я настраивала себя, что я смогу дожить до того процесса, когда я сделаю все эти списки разграбленного и буду пытаться искать, возвращать – то что мы сейчас и делаем, подаем в суды. Кроме того, украинские наши силовые структуры занимаются уже розыском, собираем мы все материалы, необходимые для подачи в международные суды по возвращению культурных ценностей. Для меня вот это было главное, чтобы понимать, что каждому злу придет конец, что будет торжество справедливости, и мы вернем, пусть не все, но большую часть. Эта уверенность сохраняется и сейчас, потому что мы знаем, что коллекция до последнего времени находится в Крыму, и наши силовые структуры тоже об этом знают, и я думаю, не допустят, чтобы оно уехало дальше.

А помните ли вы момент, когда вы буквально увидели, как последняя картина уезжает с территории музея?

Нет, я помню другой момент. Я расскажу. Естественно, мне не разрешали пользоваться телефоном для фиксации. Сильно передвигаться без постороннего сопровождения тоже невозможно было. За мной постоянно кто-то ходил, чтобы смотреть чем я занимаюсь. Единственный момент: я вспылила, сказав, что мне нужно посмотреть, как работнику фондов, как грузятся музейные ценности. Я просто выбежала во двор, чтобы посмотреть, где стоят эти машины, как туда загружаются экспонаты. Когда я увидела эти две большие фуры, я просто была в шоке от того, как насыпью, грудами грузились работы графики, которые очень щепетильны к перевозу: [нужны] отдельные боксы, отдельные стеллажи, отдельная температура. Когда я увидела, как эти работы, и картины, и листы графики – все вперемешку, просто насыпью грузится, никто не заботится о том, чтобы они не давили углами друг на друга, не зацепили один экспонат другим, машина была не застелена никаким уплотнителем… Для меня это было самое…. Я понимала, что если оно вот так грузится, как оно будет ехать и что там из него доедет в таком состоянии? Это был просто стресс, не то слово. Мне просто хотелось кричать: что вы делаете? Но я понимала, что меня никто не услышит. Вот эта картинка, конечно, у меня будет долго в глазах стоять.

Очень сложно понять, как вам, человеку, который ненавидит оккупацию, который понимает, что это все абсолютно противоречит каким-то вашим внутренним принципам, приходилось там работать и описывать для вывоза коллекцию. Когда все эти люди, не знаю, можно ли назвать их людьми, ушли из Херсона, как вы переживали трагедию утери этой коллекции?

Я не то что ждала, а опасалась, что все-таки за мной придут и заставят меня ехать туда. Почему я узнала первая, что они едут в Крым? Потому что директор от русской власти оговорилась, рассказав о том, что наша вот коллаборантка уехала туда и будет принимать там коллекцию, в Крыму. И мне последовало предложение: “ Не хотите ли вы поехать туда и тоже быть с коллекцией?” – как бы видя и зная, что я усердно работаю. Наверное, у меня в глазах было столько эмоций, я сразу же начала думать: тебе сразу сказать… Я не нашлась, что ответить, и первое, что ляпнула: “Я вообще-то не собиралась, у меня вещи еще не собраны”. Я просто не знала, что ответить, настолько опешила от этого предложения и просто боялась, что это может быть со мной, что меня просто против моей воли заставят ехать туда. Я просто потом никак не отмоюсь, и вообще у меня не было не то что желания, вся моя сущность была против этого процесса, я не представляла даже для себя такого ни на миг. И потом мы поменяли место жительства, я боялась, скрывалась вот именно от этого, не то что меня там возьмут и будут пытать, а то, что меня начнут склонять ехать туда. Я никому не могла сказать, кто это знал, кто видел там несколько машин, но кричать по городу, что музей вывезли, я тоже этого не могла. Это тоже было только все во мне. Я написала директору, она знала. Мы о вывозе тоже начали публиковать статьи. Потом уже, разговаривая с работниками наших спецслужб, [ я узнала, что] это им дало возможность хоть частично проследить маршрут, куда двигались, через спутники они вели и пытались сделать план перехвата, но не получилось. Было задействовано много народу, но тоже не получилось, потому что начала работать артиллерия, прикрывать их выезд. Но тем не менее, спецслужбы, зная мои сигналы и еще нескольких людей, хотя бы могли увидеть движение этой колонны, хотя бы к частично вести ее.

Как произошла деоккупация, как вы начали возвращаться уже к более-менее, если можно сказать это из-за обстрелов, нормальной жизни?

У нас город освободили одиннадцатого ноября, а в музей я попала двенадцатого, буквально на следующий день. Узнав, что уже наши в городе, первая мысль у меня была, конечно же, увидеть свой музей и начать кому-то рассказывать. Я же понимала, что заходят не только военные, должна уже быть какая-то полиция или СБУ, кто-то уже должен заниматься этим. Двенадцатого утром я была уже в музее, встретила полицию, которая взяла под охрану наш музей. Я сама сказала: “Запишите все мои данные, потому что телефон я поменяла, я на связи, в любое время дня и ночи могу подойти и начать давать какие-то показания”. Буквально через пару дней мы связались с полицией, приехала директор, и мы вместе с военными вошли в здание. Явстретила первых полицейских возле музея, я плакала, я их обнимала, я говорила: “ Вы наши, точно наши? Вы точно будете у нас здесь? Это не фейк, не картинка, это не мираж, вы точно уже будете с нами и это уже освобождение?”. Не только я, народ не верил несколько дней, что это с нами, что это с нами случилось. Мы так долго этого ждали, что понять, что вот оно настало, нужно было какое-то время с этим [ пожить]. Тот шок, который я пережила, увидев пустые полки и увидев, как это выносится, мои коллеги немножко позже пережили, когда мы заходили в музей. Когда мы увидели эти пустые глазницы рам… Некоторые картины, которые были в рамах с лепкой, с резьбой по дереву, русские просто не захотели брать, не знаю, из-за сложности перевозки. Их интересовали только картины, поэтому они изымали их из рам. Нам везде, во всех помещениях, попадались эти пустые рамы. Представьте, это точно так же, как человек без глаза. Вот стоит пустая рама, и в ней нет картины, при том на ней висит этикетка, какая здесь была работа. Пустые стеллажи, пустые сетки, которые были с обеих сторон завешаны картинами. Интернет облетели многие фотографии, которые я лично делала первые, потому что это тоже в моих инструкционных обязанностях, фиксировать. Это тоже самое, что бомбежки в других помещениях, где все разрушено. Для меня это именно впечатление, что тут пронесся хан Мамай, Батый и все вместе, только еще в более жестком лице, который забирает все: нужное, ненужное, ценное, не ценное, просто чтобы забрать, просто чтобы лишить нас всех документальных подтверждений, что мы не есть Россия, что мы есть украинский народ, и у нас есть отличия. Мы можем их показать буквально в искусстве, в своих одеждах, в своем языке. Нас лишают именно этой исторической памяти, что мы не всегда были с Россией.

Вот с учетом того, что вам пришлось пойти на очень страшный шаг, на сотрудничество с коллаборантами, чтобы хоть как-то сохранить данные о том, куда поехала коллекция и что с ней произошло, были ли у вас после деоккупации какие-то проблемы? Может быть, с местными? Пытались ли вас в чем-то обвинить, например?

Благодаря директору, которая везде [ об этом говорилая, сейчас я даю тоже очень много интервью в разные издания… С самого начала несколько раз я чувствовала на себе взгляды коллег, скажем, по управлению культуры, которые, может быть, по незнанию, когда слышали, что я говорила, что работала, они немножко косились на меня. Но потом, узнав все подробности почему я работала, как я работала, проблем не было. Да, некоторые недоверительные взгляды я на себе чувствовала, но это все возможно пережить. Я думаю, что я смогу объяснить и за меня тоже это смогут сделать, если у кого-то возникнут вопросы.

То есть у вас есть такое твердое ощущение, что и ваша коллега, ваша начальница вас поддержит?

Да. Дело в том, что как мы были одной командой, так и продолжаем работать в одной команде. И то, что долгое время нам удавалось, эти долгие пять месяцев, зная, что вокруг уже Росгвардия, уже начались заезды не только военных, а российской полиции, нам удавалось держать эту легенду. Мы настолько сплотились, что пойдя на работу к русским, мы как могли, по крупицам передавали все необходимые сведения, которые были на наш взгляд нужными, и поэтому силовые структуры держали руку на пульсе. И директор, которая была там начиная с лета 2022 года, она уже во все колокола била и говорила, что надо спасать и что-то делать, как можно быстрее освобождать Херсон, чтобы коллекция не ушла. Этот вопрос муссировался, и я же говорю, нам буквально недели не хватило, чтобы оставить все-таки коллекцию в городе.

А как это было возможно?

Просто все подвижки армии концентрировались и думали, что все-таки не хватит времени у русских заняться вывозом. Это было впопыхах, что у них не будет недели.

Тут было довольно сложно хотя бы что-то повлиять. Это, к сожалению, не подвластно вам.

Только силой своего очень твердого убеждения, что этого не должно было быть.

Вот как бы вы вернулись, снова начали работать, но …

В чем заключается сейчас моя работа, я так понимаю, и как работает вот сейчас музей? Смотрите, основная часть сейчас работы моей и сотрудников музея, которые остались, – это составление списков того, что осталось в музее. Осталось где-то две с половиной тысячи экземпляров, то есть разграблено было 80-85% коллекции. Составление полных списков того, что осталось, с приложением фотографий, с полным описанием, чтобы эта документация пошла для возбуждения уголовных дел, для возбуждения процессуальных дел. Даже в международных судах нужна полная картина и полное описание этих предметов. И для того, чтобы потом, когда уже процесс запущен, объявлять в розыск и оставить эти все документы на всех границах. Если будет объявлен именно такой розыск, а это всегда так по инструкции делается, то есть на всех границах пограничники должны иметь эту информацию в базе. Наша сейчас задача – подготовить такую информацию и снабдить потом все пограничные структуры, которые этим будут заниматься после возбуждения уголовных дел. То, что осталось в музее: сейчас наша задача, в принципе, мы уже практически закончили, – это перемещение предметов в более безопасные места, с верхних полок на нижние, еще раз перепаковка, консервация для долгосрочного хранения в более безопасных местах, удаленных от окон. Уже дважды после освобождения города само здание было обстреляно. В первый раз у нас везде вылетели окна, мы их уже забивали фанерой и юсб, и второй раз опять у нас был прилет, мы повторно забивали, зашивали все окна. Спускаем как можно ниже, на самые нижние места, чтобы не было на уровне окон, и в помещения как можно более защищенные, без окон. Таких есть у нас пара, которые проветриваются по-другому.

Вы столько месяцев храбро работали, несмотря на оккупацию, и делали все, чтобы ваша коллекция если и была увезена, то хотя бы вы знали примерно, в каком направлении. Как сейчас работается в состоянии, когда Херсон практически ежедневно обстреливают, это же другой уровень ужаса?

Да, другой уровень. Но обо всем забываешь, когда ты находишься в музее. У нас многие многие коллеги говорят, что страшно выходить из дому и страшно потом из музея идти домой, а когда мы находимся в музее – нам не страшно. Мы очень любим наше здание, и оно, наверное, нас тоже. Там очень толстые стены, они и смягчают звук тех прилетов, которые есть, мы надеемся, что они нас надежно защищают. Стараемся выполнять все меры предосторожности, поменяли свои рабочие места подальше от окон. Есть план действий, если будет что-то угрожать самому зданию, где мы будем находиться, этот алгоритм проговорен, прописан, доведен до коллектива. Работаем с учетом той обстановки, которая у нас есть, но вот опять-таки, задача стоит…. ( обрыв связи)

хотя бы начать процесс возвращения коллекции, … как можно скорее вам удастся вернуть, потому что это, конечно, просто варварство и совершенно нечеловеческая боль от того, чем вам пришлось пожертвовать и сколько еще работы предстоит.

Я буквально сегодня, к тому, что вы говорите, директор мне прислала ролик, в Германии открылась выставка. Я об этом слышала от отдела, с которым вы связывались, информационной нашей службы, что готовился материал для этой конференции в Германии. В этом ролике просто показан процесс работы музея до того, как я немножко его застала, когда все залы экспозиционные были открыты, когда у нас менялись выставки, когда дети к нам приходили… Я вот говорю, я еще немножко поработала экскурсоводом, летом как раз начались летние лагеря, и дети приходили к нам группами, и мы рассматривали с ними на уровне детском, пусть это наивно, пусть это немножко, скажем так, непрофессионально, но начинают с этого. И потом приходили ко мне и взрослые люди, заказывали индивидуальные экскурсии, и мы прямо возле каждого экспоната чуть ли не по полчаса стояли, разговаривали о самой работе, об авторе, о времени. Я увидела и вспомнила, как работал музей, с каким чувством радостным я ходила на работу: светлые залы, просторные, наполненные хорошей энергией, вот этим духом искусства. И вот война, это сирена воздушная и то, что с нашим музеем: обстрелянное само здание, посеченное, в осколковых ранах, забор уже несколько раз сносился под действием взрывной волны, окна эти забитые уже деревом. Настолько все не то что на 180, я не знаю, насколько градусов, вот как это сказать, кардинальное изменение жизни музея. Все время темно, мы как кроты, только с верхним светом, солнце не попадает в музей, настолько все тяжело и давяще. Но мы надеемся на то, что все будет хорошо, что сможем мы заняться реставрацией, сделаем еще лучше наш музей и вернем большую часть нашей коллекции. Скажем так, будем реалистами, большую часть нашей коллекции.

Я очень хочу пожелать это вам и очень сама верю. Хотелось бы, конечно, чтобы вся коллекция вернулась. Вы на самом деле сделали огромную работу, я не представляю, как это больно, знать, что ты не можешь взять картину и просто ее унести. Но благодаря вашим усилиям, по крайней мере, вы знаете, где находятся картины, и есть надежда хотя бы частично их вернуть. Это очень важно, и это было абсолютно героическое решение – согласиться остаться и быть рядом с коллекцией до последнего. Это правда героический поступок, Анна. Это очень дорогого стоит, вашему музею с вами очень повезло, это правда.

Я не буду преувеличивать своей важности. Для меня это в первую очередь было важно, я по-другому просто по-человечески не понимала, как можно уехать было. Вот вы говорили о выезде. Да, некоторые коллеги уехали, и даже из некоторых музеев, я знаю, коллеги уехали. Я не представляла, как можно просто оставить все ключи, заходите, оставить все двери, это все равно что пооткрывать все двери и сказать: нате, берите, что хотите. Я так не могла поступить, это против моего человеческого внутреннего какого-то голоса, поэтому я выбрала для себя, и, в общем, с этого пути я не собираюсь сворачивать.

Анна, сейчас я задам последний вопрос, довольно абстрактный. С учетом того, что мы с вами уже два часа разговариваем, возможно, на него не будет ответа, возможно, вы действительно сейчас мне скажете, что вам нечего добавить. Есть ли что-то про полномасштабное вторжение, про ваш музей, про любовь к искусству, про вашу работу, что вы бы хотели мне рассказать, а я вас об этом не спросила?

Да, у меня было два таких случая. Первый: уже после того, как российские войска были в городе, меня нашла одна наша молодая художница херсонская, Катерина, кстати, ваша тезка. Она меня нашла и сказала, что у нее просто маленький ребенок в семье, они планируют выезжать из города, но у нее есть большие работы, которые она не сможет с собой увезти и хочет оставить в дар музею. Это уже был март месяц, на секундочку. Я вообще не представляла, как это– человек, уже зная, что вот в городе чужая власть, вот она собирается уезжать, и она отрывает от сердца свою частичку. Она могла бы с собой увезти, если бы они, может, были меньше размером. И то, она, может быть, и их бы смогла куда-то как-то с собой увезти, но она принимает решение в такое очень сложное время оставить свои работы в дар музею, в марте месяце 2022 года. Она их вместе с мужем [несла их пять работ было, очень тяжелые объемные работы, это картины акрилом, во-первых, их нужно очень аккуратно нести, чтобы не осыпался слой. А во-вторых, она сама такая худенькая, и они вдвоем с мужем их несли, в пододеяльнике, просто замотанные в пододеяльник. Для меня это был настолько шок, насколько люди идут на какой-то подвиг, и внутренний, и гражданский – не хотим оставить квартиру и бросить, чтобы это досталось кому-то из варваров, а вот хотим, чтобы это осталось в музее. Это первое, с чем я столкнулась. Потом они выехали, мы с ней переписывались. Она уже потом, с нового места своего жительства, написала, когда узнала, что музей ограбили. И когда она у меня спросила: “Аня, скажи, а мои работы есть?” Я целые сутки не знала, что ей ответить, честно.

А их вывезли?

Да, их вывезли, и я тоже была в таком состоянии, я не знала, что человеку сказать. Я настолько была вдохновлена ее поступком – оставить в дар свои работы. И я не смогла их сохранить. Для меня это была личная трагедия, что я взяла на хранение в музей работы и не смогла их сохранить. Я ей просто не знала долго, что сказать, что ответить в электронном виде. Потом [я написала] такую обтекаемую фразу, что ограбили музей и забрали все работы из отдела графики, в котором стояли твои работы. Я не могла просто написать просто, что “твои работы забрали”. Я ей написала, что твои работы стояли в отделе графики, а этот отдел разграблен. Я представляю, что она там пережила. И вот третий момент из этой истории. Наши сейчас картины находятся в крымском музее Тавриды, и видя фотографии, как размещаются эти работы, где они стоят, и на одной из этих фотографий, у меня еще очередная боль, я вижу ее работы. Я думаю, что она тоже видела эту фотографию, потому что она у нас была на сайте нашего музея. Я просто думаю: как я переживала три стадии этого одного большого события, так и она, наверное, все это переживает точно так же. Это, конечно, такая печальная трагичная история, но есть и еще одна, хорошая. Давайте на этом будем ставить итог, точку. Когда уже наши украинские войска вошли в город, уже освободили наш город, в конце ноября у нас такая мельтешня в музее, мы занимаемся упаковкой того, что осталось, как-то себя загружаем работой этой. Зовет меня охранник: “Аня, иди, пришел какой-то художник”. Я выхожу, и приходит художник, работы которого у нас есть в музее. Мы его любим, знаем, очень много работ посвящено городу Херсону, много посвящено Крыму, он любил писать Крым. Мы с ним как-то сблизились, он накануне перед войной дарил последние свои работы, потому что уже знал, что будет что-то там непонятное с их размещением, с мастерскими. И вот один такой шикарный, так скажем, положительный штрих к нашей жизни сейчас серой – этот художник приходит и говорит: “Аня, я знаю, что с музеем беда, у меня есть еще работы”. Он итак нам уже подарил практически последние свои любимые работы, мы на них давно уже имели виды, но он их долго не дарил. И вот он пришел уже после освобождения города и сказал: “Аня, несмотря на то, что я знаю про музей и знаю, что многие и его работы, в том числе мои, вывезены, я готов еще пожертвовать свои работы, подарить музею, чтобы ваше дело не закрылось, чтобы ваше дело продолжалось”. Вот это вот позитив, когда люди все равно, несмотря ни на что, доверяют и хотят, чтобы и музеи и далее существовали, чтобы с чего-то мы опять начинали, с чего-то мы шли дальше, имели силы возвращать свои работы, которые утрачены сейчас. Вот это, конечно, вдохновляет и дает силы.

Это, мне кажется, такая очень показательная история, вообще про херсонцев в первую очередь, и про Украину, что у людей, которые сами пережили утрату и боль, есть силы строить заново.

Да. Я только на этом стою, что не закончится наше дело никаким плохим результатом, будет положительный. Раз такая динамика уже есть, то пациент будет жив.

На самом деле ужасно было больно, конечно, все это слушать, но тем не менее, в вашей истории, в ваших словах очень много вдохновения, очень много веры в лучшее. Это правда очень важная и очень трепетная история. Я очень вам благодарна за то, что вы мне ее так подробно рассказали и потратили столько времени, чтобы поделиться ею. Большое вам за это спасибо.

Простите, может где-то я зажимала свои эмоции, но вы, наверное, уже поняли, что сложно описать словами то, что с тобой происходит. Во-первых, ты пытался для себя зажать эти чувства, мы все, кто пережил оккупацию. Понимаете, у нас очень большая гамма увиденного. И это настолько сидит в голове, а сказать это… Во-первых, мы понимаем, что не все это могут оценить сразу и понять, кому-то это дико и непонятно. Я у многих журналистов слышу, что они не понимают, как это уживается в нас, несколько ипостасей в одном человеке. Но поверьте, мы жили тут и вправду видели одну реальность вокруг себя в городе, вторую реальность мы видели в ихнем зомбоящике, потому что у нас телевидение уже было российское. Третью мы пытались узнать через украинские новости, выходили в украинский интернет и четвертая еще была у каждого в голове. Обсасывание всего этого и выделение чего-то для себя удобоваримого. Столько намешано всего, и выделить какие-то из себя более яркие, они все яркие были, одна другую перекрывали, сложно какую-то сделать однозначную картинку, чтобы всем было понятно.

Я прекрасно это понимаю. Мне никогда не понять, потому что я не пережила оккупацию, но я понимаю, почему какие-то вещи очень сложно объяснить. Поэтому я у вас по несколько раз иногда одни и те же вопросы спрашиваю, чтобы попробовать это раскрыть, потому что никому не понять, через что вы прошли. И чем объемнее мы все это покажем, тем ближе вероятность, что читатели поймут, хотя бы на 1% поймут, что же с вами все это время происходило.

Спасибо вам за ваши попытки донести до людей, стать нашими проводниками, к остальному обществу мостиками, чтобы нас кто-то понимал и хотя бы не осуждал. Вот к этому приблизиться, да. Спасибо вам за то, занимаетесь этой сложной темой, я говорю еще раз, пытаетесь донести до других людей, что нам тут пришлось… Пришлось пережить.

Спасибо вам за такие слова. И держитесь, я надеюсь, что хотя бы часть коллекции в какое-то обозримое будущее к вам вернется.

Мы все надеемся, да. Слава Україні!

Героям слава! Всего вам доброго. До свидания.